Тебя любить

Я шёл, переступая через лужи грязной воды. Было слякотно и противно. Мне не нравилось. В кармане держал перочинный ножик. Ну, а иначе-то как? Нужно всегда носить его с собой. Кроссовки уже промокли насквозь, но мне хотелось поскорее дойти до дома. Было жутко холодно, а у меня из одежды - легкая куртка. Я старался идти быстрее, чтобы хоть немного согреться. На дворе не май месяц, можно же было хоть немного позаботиться о детях. О, ну да, о детях. Только я уже не совсем ребенок, такой здоровый лоб никому здесь не нужен. Делай так, как тебе хочется, говори, что хочется, только хлопот поменьше доставляй и съебись поскорей. Я сплюнул в ближайшую лужу и ускорил шаг. Не очень-то мне и хотелось оказаться в кругу малолетних идиотов-сироток, но там хотя бы не было пробирающего до костей холода. Фонари совсем тусклые, большая часть даже не горела. Меня это раздражало. И без того зрение не ахти, а тут еще темень. Я думал над тем, что стоило бы остаться здесь еще ненадолго, только руки совсем уж отмерзнут, и так пальцы еле шевелятся. Холодно, а снега все нет. Я не следил за температурой, ориентировался на приходящих рабочих и мелких. Мелких одевали как следует. Везет им, ублюдкам, в каком-то смысле. Ноги передвигались с трудом, но в метрах двадцати былабыла видна табличка, текст которой я знал, даже не читая. “Муниципальное образовательное учреждение для детей-сирот и детей, оставшихся без попечения родителей. ДЕТСКИЙ ДОМ №3.” По правде-то, прочитать там что-либо будет сложновато. Краска уже потертая, и буквы видны не все. Впрочем, какая кому разница? Об этом месте все равно уже никто не помнит, кроме таможенных работников и самих детей. Раздевалка у нас была та, которую привыклю видеть все — отваливающиеся крючки, прикрученные слабыми винтами к доскам между двумя железными прутьями. Я и повесил свою куртку на один из таких крючков. Казалось, что он сейчас отвалится, а если это случится, я непременно получу по заднице. Не в прямом, естественно, смысле, но прикручивать этот винт буду сам. Наплевав на крючок, я повернулся к выходу и случайно махнул рукой, даже не заметив, как знатно хлестнул ладонью кому-то по лицу. Этот кто-то стоял слева от меня, вне поля зрения, а мне было настолько плевать на все, что творится вокруг меня, что шагов не слышал. — Блять! — я узнал его сразу. Мне захотелось смеяться при виде лица Димки. Он потирал щеку рукой. Приложил я ему хорошо, хоть и случайно. Дима зло посмотрел на меня, а затем — заржал. Ну, и я тоже вместе с ним. Правда ведь, смешно! На его щеке остался красноватый след от моей ладони. В одном мы Димкой были похожи: нам всегда на все по-барабану. Думаю, что именно поэтому я с ним сдружился. Мы плевали с высокой колокольни на любые слова воспитателей, в младшей школе рисовали члены на доске. Размашистые, огромные. Девки фукали постоянно, говорили, что противные мы с Димкой, только и на девок нам тоже было похуй. Мы тусовались вдвоём и было вполне хорошо, пока этому уродцу смерма в голову не ударила. Девки превратились в прекрасных девушек, он за ними ухлестывал, как только мог. Лет в четырнадцать это у него началось, а мне было всё так же по-барабану. Нет, девочки мне тоже нравились. Только не наши. Их было у нас немного совсем, а красивых и того меньше. Лена, например. Лена, Леночка… Нравилась она мне. Сильно нравилась, пока не забрали. Только-только стукнуло пятнадцать, и сразу. Сказать честно, не помню её почти. Волосы желтоватые какие-то были, глаза зеленые, большие такие, а увлекалась чем и подавно забыл. Помню ещё, что не шибко расстроился, когда её удочерили. Отпустил сразу. А в остальном, на памяти, и не нравился мне никто. Иногда я завидовал ему. Димке. Он ходил за девушками, ходил, и добивался ведь в итоге! А я что? После Ленки не хотел ни на кого смотреть. И не смотрел. С одним Димкой ходил, сигареты за корпусом курил и болтал о всяком. Жили мы в первом корпусе. Во втором учились. Учились — сказано, конечно, сильно. Я, сидя на четвёртой парте, кусочки бумаги в маленькие шарики сворачивал, а потом во всех подряд кидал. Особенно в историчку. В других учителей не рисковал. А вот эта старая пизда заслужила. Мало бумажек, я в неё резинки запускал. Натягивал и они со свистом летели через половину кабинета. Попадал редко, зато как! Меня потом объяснительные писать вызывали, но я не раскаивался, так и надо ей. Димка девок за косички дергал — это хрен пойми зачем. Они даже реагировали, но так странно, меня жутко бесило. Смеялись и улыбались, приговаривая: ”ой, Бирюков, ой, не надо!”. Думал, что никогда так ни к кому лезть не буду. Хотя, если б Ленка осталась, может и мне крышу сорвало бы. Я не запомнил никого особо из школы. Только одноклассников помню нормально, но там никого не было такого, что хочется рассказать. Ну, почти. Находясь в этом доме с 6 лет, я знал все. Знал, что могу, а чего не могу — не знал. Предела не видел, да и не ставил его никто. Поэтому мы с Димкой творили дичь всякую, а годам к шестнадцати перестали. Скучно все стало. Одинаково. На облезлых стенах мы рисовали всякие непристойности и слова такие же писали. Раньше это казалось смешным, а через время я понял, что это очень тупо. Осталось всего два года здесь торчать, а дальше с Димкой квартиру на двоих снимем и будем жить хорошо. Ну, наверное. Девушек себе найдем достойных, дружить будем. Мы часто об этом говорили, чуть ли не каждый день. — А прикинь вот, два года всего! Юр, два! И все! — Он так улыбался, когда говорил это в день моего рождения. Мне, Юрию Ефремову, 10 октября исполнилось шестнадцать. В тот день не произошло ничего необычного, кроме того, что кроме Димки меня кто-то да поздравил. Одноклассники некоторые. Мелочь, а так приятно! Не люблю дни рождения, все-таки. Я родился в этот день ровно шестнадцать лет назад. Моя мать радовалась, очень радовалась. Она так долго выбирала мне имя вместе с отцом. Когда мне рассказали об этом, я так радовался. Меня действительно любили, представляете? Любили. Для сироток, вроде меня, такого понятия вообще не существует. А я чувствовал это на себе. Проклинаю свою память за то, что помню каждый момент с родителями, лет с четырех начиная. А потом… Они умерли. Вот так просто взяли и умерли. На машине разбились, пока домой ехали. А кроме родителей, не было у меня никого. Вернее, были. Была тетя, только я ей не сдался. Сами посудите, молодая дива, тетка моя, а мелкий спиногрыз ей зачем? Ну и отказалась она от меня, когда нужно было опекуна найти. И ближе к семи годам, я оказался здесь. В целом, не жалуюсь. Димка у меня есть? Есть. Пиздят меня? Нет, я их быстрее отпизжу. Это всяко лучше, чем быть одинокой грушей для битья у старшеклассников. Я к ним не лез, и они ко мне тоже. Не нужны мы друг другу. И я думал, думал, думал об этом. Перед сном постоянно прокручивал все события в голове и представлял, что все могло сложиться куда хуже.