Призраки русской глуши

      Была ночь. Глубокие, длинные и узкие, как осиновые стволы, тени колыхались на стене комнаты с облупившейся краской и клочьями где-то едва уцелевших обоев, отбрасываемые одной-единственной блеклой свечой. Ипполит лежал в своей постели, не спавший. Он думал.       Поприщем его дум всегда была, в начале и конце, смерть, а свидетелями морально-физического разложения — потолок да кирпичная стена за окном. В комнате было сыро и холодно, так что узкие тени, качнувшиеся от сквозняка, колыхнувшего свечу, дрогнули на клочьях обоев, сделав их похожими на свисавший кистями мох.       Постель Ипполита тоже была сырой, даже более волглой, холодной и сохраняла в себе единственное, еле теплящееся — его тело, сотрясаемое жаром лихорадки.       Он думал о том, каков переход души, если таковая существует, из тела в небытие, или же новое бытие, и действительно ли при отделении духа от тела происходит выброс электричества и случается спиритический стук?       Дверь открылась неожиданно и тихо, страшно тихо.       Ипполит бессильно, едва держа голову, повернул шею ко входу.       Из тени вступил он.       Он был одет в свой тулуп, сильно пахший табачным дымом, почти смрадно, дождем и чем-то посторонним, может, даже потусторонним. Неуловимый запах.       Ипполит сухо, без силы сглотнул. Это был Парфен Семенович Рогожин.       Он стоял в тени всего несколько секунд, и Ипполиту в этот момент показалось, что это — инфернальное нечто, состоящее из меха и волос, смотрит на него угольными, блестящими в свете свечи глазами.       Когда Парфен сухо, выплыв из темноты как косматая тень, твердо прошествовал к его постели, Ипполит ощутил, как жар лихорадки сменяется холодом, и ледяная испарина выступает на лбу.       Он. Здесь. Для чего? Ипполит не догадывался, он ощущал — Парфен пришел для оглашения приговора.       Парфен взял стул из угла так же сухо, по-хозяйски, поставил его у изножья кровати Ипполита и грузно, тоскливо усадил свою огромную мешковатую фигуру.       — Вы?.. — выговорил Ипполит хрипло, глядя не в лицо Рогожина — это было слишком — на его мощные, скрытые тяжелым тулупом, плечи.       — Я, — коротко, как отрубил.       Ипполит, наконец, решился. Он поднял глаза выше, к его лицу. Парфен был бледен, как воск, и щетина его на лице чернела, как сажа. Он выглядел, как человек, только что прошедший через что-то и находящийся как бы в метаморфозе.       — Зачем пришли Вы? Посмеяться надо мною? Над моим объяснением? — хрипел Ипполит, глядя на сухие, расслабленные, чуть приоткрытые белые губы Парфена. — Что я, думаете, презрения боюсь? — он надсадно захихикал. — Боюсь быть осмеянным? Не боюсь я людей! Я…       — Душат тебя мысли эти, да? — Парфен точно совсем не обратил внимания на него. Он заговорил, как человек, который уже давно слушает и смотрит на кого-то вне этой комнаты, и тут наконец решился на свое слово, кому-то, кто не здесь. — О том, что там, под землей? О червяках?       По телу Ипполита прошла судорога. Холодная, тугая, больная. Парфен не говорил об идее, о метафизике. Он говорил о корнях. О гниении. О жизни.       — Прекратите… — прошептал Ипполит из тех последних сил, которые прорывались сквозь судорогу. Он ощущал, как сдавило грудь. Будет кашель.       И тут Рогожин, совершенно не церемонясь, откинул с ног Ипполита одеяло. Оголились две его высохшие, синюшные, ледяные стопы.       Хватка Парфена была горячей, грубой, шершавой. Он взял в руки сначала одну стопу. Начал мять по своду. Пальцы были жесткими, сильными. Они больно скользили по своду, вжимаясь в связки, но с неожиданной плавностью перешли к пальцам ног. Легко зажимая их между своими пальцами, Рогожин мял безжизненные, белые подушечки Ипполитовых пальцев, скользил вверх и вниз, цепляя ледяные ногти, аккуратные и округлые.       Ипполит сначала покраснел. Весь, кажется, даже до груди. Потом, когда Рогожин принялся с усердием дьявола массировать вторую стопу — раскашлялся, хватив себя ладонью по губам. Кровь забрызгала руку, но Парфен не смещал фокуса своего внимания.       Его руки сосредоточенно мяли вторую стопу, зажимая большим и указательным пальцами свод и подъем.       Сладкая, болезненная, уродливо-тягостная истома разлилась внизу живота Ипполита, дразня рвущую болью грудную клетку, теплея в бедрах и поднимая его собственную, давно уже отказывавшую плоть. Член твердел, как несколько месяцев назад — исправно, крепко, дерзко стоя торчком.       — Вот видишь… — хрипло шептал Рогожин, оглядывая приподнявшееся ниже живота одеяло и пунцовое, точеное лицо Ипполита. — Вот оно… А ты думал, уж не чувствуешь. Уж умер. Пошло тепло, а? — он резко скользнул вниз, к пятке, и Ипполит издал хриплый, сдавленный стон. — Чувствуешь, живой. И никто больше так не заставит чувствовать, — он остро, исподлобья глянул в прозрачные, влажные глаза Ипполита. — Никто, — заключил, как зарубил.       Его лицо вдруг оказалось прямо над лицом Ипполита, который нечаянно сморгнул слезу. Новая волна жара прошла по телу.       Парфен приложил поцелуй к его губам. Это было так мерзко и сладко одновременно — табачно-горькие губы обхватили окровавленный рот всей страстью, всем объемом, целиком. Ипполит зажмурился, не в силах видеть эти угольные, жгучие глаза, палившие взглядом его собственные, полупрозрачные, то ли умирающие, то ли воскресающие глаза.       Поцелуй был жестким, стальным от крови и горьким от табака. Ипполит слабо, по-заячьи приоткрыл рот, оттопыривая нижнюю губу, и Парфен проник в него языком, сладко целуя нижнюю, припухлую губу и вылавливая чужой язык своим собственным. Ипполит бессильно простонал в поцелуй, его слабые руки, лежавшие вдоль тела, впились в мокрый, затхлый тулуп на спине Рогожина.       Парфен целовал долго, горячо, влажно, со вкусом.       Когда поцелуй был разорван, дыхание Рогожина сбилось на жаркий хрип. Ипполит едва дышал, откинув голову на постель.       Руки Рогожина уже давно не держали стопы и теперь были сложены на теле Ипполита: одна — на низе живота, чуть касаясь выпуклости на одеяле, вторая — на шее, худой и слабой, но жгучей, с пульсирующими венами.       Жаркие ладони сделали два симметричных, поглаживающих движения. Та ладонь, что покоилась на шее, слабо провела пальцами по кадыку и до угла челюсти.       Это было причастие смерти.       Когда же они оба смогли восстановить дыхание, Парфен заговорил первым:       — Ты теперь силен. Теперь ходить можешь. Пойдем со мной.       Ипполит, то ли не расслышав, то ли не впитав смысла, тупо уставил на него свои бледные глаза.       — Все равно умирать тебе, так идем же, я дам тебе лихую смерть, с ветром и питием, и кушаньями, и с этим живым телом.       Ипполит затаил дыхание. Лихорадка еще жгла его горло и сотрясала грудь. А ведь в самом деле, Рогожин не бредит. Ведь он в самом деле тоже переживает смерть, и теперь… и к черту все! К черту стену, потолок, скорлупчатое насекомое, к черту Норму, к черту Мышкина!       Ипполит сел в своей постели.       Они мчались на дилижансе, подпрыгивавшем на брусчатке, в мокрую, дождливую ночь. Ипполит ловил каждый толчок машины и при этом дремал в объятиях Парфенова тулупа, пахнущего тем потустороннем — кровью.