Призраки русской глуши

      Их путешествие началось с постоялого двора, в котором они остановились той же ночью. Это была гостиничка в какой-то глухомани, полная музыки, цыган, девок, всевозможных питей и яств. Рогожин первым выскочил из дилижанса в мокрую, яркую от фонарей ночь, Ипполит же вывалился за ним, как мешок кирпичей. В сыром воздухе, в котором висела дождевая пыль, густо пахло жареным мясом.       — Ишь, уже и цыгане есть, — усмехнулся Рогожин, закуривая папироску. — Что, нравится ль?       Ипполит посмотрел на постоянно открывающуюся и закрывающуюся входную дверь, за которой мелькала пестрая цыганская юбка, и фыркнул:       — Я их терпеть не могу.       Рогожин в самом деле удивился:       — Это еще почем так? — процедил он сквозь папироску в зубах.       — Кочевой народ, варвары, только портят привитую нам дорогую культуру своими… вывертами, — рыкнул Ипполит, сильнее кутаясь в тулуп.       Рогожин задумчиво, нахмурившись, посмотрел из-под густых своих бровей, цедя папиросу, а затем, выдохнув большое облако дыма, сказал совершенно серьезно:       — Ты зря так. Но прогоним.       Ипполит вскинул брови, глядя полувопросительно, полу-удивленно из-под темных своих ресниц усталыми глазами.       Рогожин предупредительно выставил ладонь и, отщелкнув папиросу в лужу, убрал вторую руку в карман дорожного плаща и пошел в гостиницу.       Ипполит задумчиво, с некоторым даже изумлением, глядел в окно на то, как Рогожин что-то втолковывает хозяину, потом будто что-то передает, а через минуту целый табор, как строй жуков-пожарников, вываливает из гостиницы и усаживается в телегу.       «В самом деле прогнал?» — с искренним удивлением подумал Ипполит, застыв, как вкопанный. А потом, чуть подумав и ощутив, как мерзнет лицо в дождевом мареве, медленно, тяжело пошел следом за Парфеном, в здание.       Когда Ипполит открыл дверь, его сразу обдало жаром гостиничного воздуха и запахами кушаний и алкоголя. Внутри здания было просторно, но вся площадь была густо набита постояльцами. Играла гармоника, лились лихие народные песни, девки танцевали, постояльцы, кто трезв, кто пьян, рукоплескали и притопывали. Играли и в карты.       Ипполит не сразу приметил Рогожина. Парфен сидел среди прочих, за столом, на котором уже стояло несколько блюд и вина да водка, а вокруг него сгрудилась компания — видимо, свидетели взятки, принявшие Рогожина за щедрого барина.       Юноша медленно, тем же тяжелым шагом, будто чувствуя себя в чем-то виноватым, приблизился к Рогожину и неловко, не глядя ему в лицо, сел рядом.       Парфен сразу, широким жестом, точно Ипполит давно уже сидит с ним, обвел стол и огласил:       — Рулька, картошка, уха, соления, вино, водка, шампанское. Пир горой, ешь, пей.       Все это он выговорил своим басовитым, надсадным голосом, как языческий бог за своим столом, ломящимся от вин и яств, точно бы даже и в самом деле был он богом плодородия.       Ипполит, нахохлившийся как воробей, несмело придвинул к себе рульку и вялым, апатичным движением стал отщипывать вилкой маленький кусочек.       Парфен отреагировал тут же и резко — шлепнул его по руке, придвинул к себе блюдо, отрезал добротный ломоть мяса, сложил в тарелку, досыпал туда еще хрустящих, румяных долек картофеля, сверху навалил солений и поставил тарелку с горой кушанья перед Ипполитом с таким видом, точно учил его, как правильно это делается — то есть, как надо ужинать.       Все это время не смотревший прямо в лицо, Ипполит наконец решился встретиться с Парфеном взглядом — и что-то точно треснуло внутри: глаза Парфена, еще несколько часов назад инфернальные горючие камни, сейчас были яркими и живыми, в них блестело что-то первородное и теплое, что-то, отдающее сыростью материнской утробы. Лицо его в ту минуту было красиво особо — дословесная, примальная красота. Ипполит почувствовал, как краснеют его щеки и уши, но предвестников кашля нет.       «Боже, что я, в самом деле, влюбился, что ли? Купил он меня, что ль?! Но как это, в конце концов, низко, подло, гадко…» — зло вскинулся про себя юноша, и вся эта гамма, видимо, расплылась на его лице, потому       Рогожин вдруг громогласно, бойко расхохотался (да так, что вся его компания разом вздрогнула).       — Дурачок! — смеясь, выдал Парфен и хлопнул его своей огромной ладонью по слабому, скрытому тулупом, плечу. — Чегой-то так лупишься? Ешь скорей!       — Ай, ну тебя, — отмахнулся Ипполит, стыдливо хватаясь за вилку, как тонущий хватается за бревно. Чуть только Ипполит откусил мясо — тут же ощутил, как страшно он голоден. Он с таким остервенением вдруг и сразу накинулся на блюдо, что сидевший по правую от него руку Рогожин даже усмехнулся, наливая им обоим по рюмке водки.       Ипполит тут же махнул, не чокаясь.       Затем налил себе сам и выпил еще. Дернулся от жгучей горечи, сморщился, налил вина в стакан из откупоренной бутылки, случайно ткнул локтем одного из прихлебателей Рогожина, который, видимо, и его самого принял за барина, и подвинулся ближе, чтобы шепнуть что-то на ухо. Прихлебатель громко, демонстративно айкнул. Ипполита разбил приступ дикого, пьянеющего смеха.       — Вишь как! — воскликнул Рогожин, и руки его, две мощные глыбы, схватили тулуп и принялись стаскивать с плеч Ипполита. — А ты говоришь, мертв!       — Да к черту! — воскликнул Ипполит, помогая стянуть с себя тулуп (то есть, тряся руками и подпрыгивая на месте) — Все к черту, Парфенушка! Мы теперь с тобою — только так! — и он поднял, наконец, рюмку для тоста.       — Чтоб только так! — весомо произнес Рогожин, и они звонко, рьяно чокнулись стопками.       С этого момента ночь понеслась, как оголтелая. Ипполит справился лишь с половиной валтасаровой порции, которую ему навалил Рогожин, пил же при этом без меры.       Сел с кем-то за карты. С первого же кона, случайно, как это бывает у неудачливых по жизни пьяниц, сорвал куш — в сто рублей.       Эти же сто рублей принялся тут же тратить. Купил у хозяина дорогих сигар, раскурил одну на двоих с Рогожиным — потому как его больные легкие справились только с двумя затяжками.       Через час вернулись цыгане и что-то начали требовать от хозяина. Началась перебранка. Ипполит хохотал, глядя с любопытством и сидя с какой-то девкой, устроившейся у него на коленках.       А потом… потом он вдруг заплатил за самый роскошный номер и потащил с собой девку. В номере он, как бешеный, срывал с нее платье, исподнее, повалил на постель и, лихо разведя ей ноги, грубо в нее вошел. Девка стонала, гнулась тростиной, царапала его узкие плечи, выставляя две белые, острые груди для ласк. Он вбивался в нее, как одуревший, и шипел что-то, что понимал только он сам, а она требовала его имени.       Это было не соитие. Это была ебля.       Жесткая, безымянная, грязная, полная его спермы и ее жидкостей, и крови из ссадин тонкой кожи влагалища, в которое вошли на сухую.       Когда все было кончено, Ипполит лежал уже один. Номер, в котором поблескивали, точно подмигивая ночному греху, свечи, пах табаком, вином, потом и спермой. Это была его собственная, карманная преисподняя.       Дверь снова открылась без стука и страшно тихо. И снова эта фигура — огромная, тяжелая, косматая, с блестящими адовыми глазами. Парфен Рогожин.       Он смотрел на голого Ипполита, у которого не было сил даже прикрыться одеялом или повернуться на бок, как ботаник смотрит на лягушку, которую собирается препарировать. Они оба уже ощущали это.       — Ну, что? — просипел Рогожин, подходя к кровати и садясь в ногах Ипполита. — Отпылался? Отмучился? — он взял, как прежде, его стопу, но на сей раз не мял — поднес к губам и поцеловал глубокий, высокий свод. У Ипполита прошла дрожь по телу. — Вот этой все, — он обмахнул рукой комнату, — забавы детские. Смех один. Давай теперь… кое-что еще попробуем.       Ипполит понял. Он так хорошо понял его, что член, уже лежавший смирно и мягко, начал твердеть.       Это не было предложением. Это было констатацией немедленной операции на душе.       Рогожин стал раздеваться. Быстро, умело, ловко. Плащ, рубашка, исподнее, брюки, сапоги. Слой за слоем Рогожин снимал с себя свою человечью шкуру, обнажая голое, крепкое, медвежье тело, испещренное шрамами. Плечи и спина его хранили белые полосы рубцов от отцовских розог.       Парфен, голый и готовый, наклонился над Ипполитом, приподняв его голову с подушки, заставляя смотреть себе в глаза. Два взгляда — прозрачно-голубой, выжатый до дна, и угольно-черный, бездонный — влепились друг в друга, как два тела.       Парфен не стал церемониться. Он поднялся выше, уперев обе ноги в плечи Ипполита и, так же держа его за затылок, поднес свой огромный, толстый член к его сухим губам. Ипполит взял. Сразу, неумело, влажно и наполовину. Член Рогожина был широким, особенно увеличивающимся у головки, и с силой раздвигал пылающие щеки Ипполита.       Рогожин знал, как это должно делаться. Хорошо знал, что, если протолкнуть в глотку — вот так — то выступит много слюны — вот так.       Ипполит издал глубокий гортанный звук, вцепившись обеими руками в бедра. Слюна потекла по подбородку, мешаясь с предэякулятом. Рогожин медленно, неторопливо толкался во рту Ипполита, а Ипполит, удерживаясь за его бедра, как за мачту в шторм, стонал в его плоть, ощущая, как глотку заполняет плотность большой, мясистой головки.       Рогожин вышел из его рта так же неожиданно, как вошел. Он бережно, с некоторой даже нежностью, опустил голову Ипполита на подушку и спустился ниже.       Внезапно, грубо и жестко, так, как это недавно проделывал Ипполит с девкой, Рогожин развел его ноги, вздернул их так, чтобы белая, узкая задница была высоко приподнята, и плюнул себе на два пальца, мазнул ими по упругой дырочке, направил рукой член и тут же хлестко вошел на всю длину.       Ипполит возопил, подпрыгнув всем телом, выгнулся и вцепился в плечи Рогожина, мучимый внезапной, жгучей судорогой.       Больно, больно, больно!       Рогожин начал двигаться с неумолимой, яростной медлительностью, уверенно и глубоко вонзаясь, качая бедрами, как маятником, пока хрупкое тело под ним с остро торчащими, ломкими ребрами гнулось и выло от агонии, жгущей анус и расплывавшейся жаром в бедра и низ живота.       — Больно? — просипел вдруг Рогожин с таким безжалостным любопытством, что Ипполит не удержался от того, чтобы прикусить его предплечье.       Движения были ритмичными и грузными. Узкое кольцо мышц никак не привыкало к исполинскому размеру, но простата уже начала откликаться нежной истомой.       — Боль ведь… исключительно… — выдавливал Ипполит, кусая сантиметр за сантиметром, предплечье Рогожина, — вопрос эстетики…       Парфен вздрогнул всем телом и — вдруг понесся лупить, звонко, похабно шлепая яйцами о ягодицы Ипполита и упиваясь стонами агонии и блаженства. Это было признание. Признание в любви. В любви к смерти. В любви к Парфену.       Ипполит корчился, кричал, выл и плакал, царапал подвижные лопатки, пока Парфен вбивался в него и жестоко, кусая и всасывая, целовал шею, плечи, ключицы.       — Ты зверь! — выстрадал Ипполит, ухватываясь руками за шею.       — Терпи, мальчик, — рычал Рогожин, толкаясь в узкое тепло попки. — Правда лечит. Правда одна.       Член Ипполита стоял, как кол, болезненно дергаясь от каждого упругого, хлесткого толчка. Первая волна сладостной истомы прошла по телу, и стоны боли и страсти сменились сладостным, почти девичьим визгом.       Парфен ускорился до сумасшествия, мня в ладонях тонкие ляжки, кусая шею и шлепая яйцами, Ипполит гнулся, визжал, царапал, ревел, и вот — оргазм. Вспышка, потом внутренний глубокий обвал. Ипполит довершил свой визг громким, матерным проклятьем и — излился. Его член дергался, забрызгивая густым семенем их животы. Через мгновение он ощутил, как горячая жидкость течет по его бедру.       Парфен вышел из него все еще твердым членом и рухнул рядом, схватив руку Ипполита и прижав к своему органу. Ипполит, пытаясь раздышаться, ощущал, как жарко пульсирует живая плоть в его ладони.       Они лежали рядом, голые, мокрые от пота и спермы, и их дыхания сливались в одну порочную, густую волну выходившей из них страсти.       — Эстетика твоя… — прошептал Рогожин, кладя ладонь на мокрый живот Ипполита. — Блажь. Вот где любовь, — и он стукнул себя кулаком в грудь. — Она-то и убила… любовь одна убила.       Ипполит понял. Сразу и до последней черты. Запах крови от тулупа, побег в никуда… Парфен хранил кровавый секрет, который приобрел всего какие-то шесть-восемь часов назад. Ипполит сейчас спал с убийцей.       И, не чувствуя собственного дыхания, Ипполит слабо взял его еще сжатый кулак, стучавший в грудь, и прижал к своим губам. Ипполит принял его кровь в свое собственное сердце.