Контрапункт

— Я думал, что когда ты вернешься, мы встретимся где-нибудь на нейтральной территории и хотя бы выпьем кофе. Фома с трудом поднял голову на знакомый голос. В полумраке подвала взгляд плыл, фокус уходил и возвращался, голова болела, будто что-то давило изнутри, от запаха сырости подташнивало еще сильнее. Стоило ему вернуться в Питер, как его вырубили и похитили прямо на улице, затащив непонятно куда и оставив в подвале. Сколько он был без сознания, он не знал, но судя по ощущениям — не очень долго, простреленное когда-то плечо не успело начать неметь от неудобного положения в наручниках. И тем удивительнее было, что его так быстро нашли. — Вань?.. Ты тут откуда? Тень шагнула ближе, убедившись, что в подвале больше никого нет. Ваня передвигался совершенно бесшумно и разговаривал негромко, за что Лёша и его очевидное сотрясение были ему очень благодарны. — Не поверишь, но, кажется, близнецы притягиваются. Я в магазин шел. Увидел, как тебя в минивэн затаскивают, но помешать не успел, поехал следом, — Ваня перерезал веревки, которыми Фома был привязан к стулу, и открыл наручники, опускаясь перед ним на одно колено и быстро осматривая с профессиональной сноровкой человека, постоянно имеющего дело с подобными ситуациями. Лёша выглядел слегка помятым, но помимо натертых запястий и очевидного сотрясения заметных внешне травм не было. — Ты как? — Нормально, — на автомате ответил Фома, игнорируя приступ головокружения, и увидел, как Ваня нахмурился на ответ, выпрямляясь и оглядываясь на дверь. — Сможешь идти? Я расчистил путь, но лучше перестраховаться. — Оружие есть? — Позаимствовал у местных пистолет. Фома слабо усмехнулся. — Говоришь, как преступник. — Я похищаю тебя у похитителей и планирую три дня держать в кровати под постоянным давлением одеяла, — Ваня тихо фыркнул и протянул руку, помогая Лёше встать. Опора оказалась как нельзя кстати: вестибулярный аппарат отказывался сотрудничать. Свет тусклой лампочки под потолком замигал, усиливая тошноту. — Еще пытки будут? — поинтересовался Фома. Сильно он не пострадал, но голова кружилась, поэтому идти было проще с Ваниной поддержкой. — Обязательно, — серьёзно пообещал Ваня, внимательно осматриваясь и прислушиваясь, прежде чем подставить плечо и начать подниматься по ступенькам, практически на себе поднимая и Лёшу, — полная тишина, конвой в моем лице и обязательные еда и сон строго по расписанию. — Возможно я даже не буду пытаться сбежать, — Фома попытался улыбнуться, но от очередной вспышки боли в голове губы предательски дрогнули. — Обещаю сделать так, что бежать тебе не захочется. Тебе предстоит минимум три дня изматывающего ухода и бескомпромиссного лежания. — Придавишь к кровати собой? — А ты выдержишь? — полутьма не давала толком рассмотреть, но даже так, после похищения, Фома выглядел намного лучше, чем тогда на Кипре, когда они встретились впервые — определенно набрал вес и зачем-то отрастил усы. — Я в порядке, — уверил Лёша и Ваня не выдержал. — Почему ты это все время повторяешь? Ты хоть немного задумываешься, когда это говоришь? Фома постарался не морщиться, ощущая, как боль смещается и давит на виски. Привычное «в порядке», которое он носил, как костюм, который позволял не выглядеть уязвимым в глазах окружающих, на Ване по какой-то причине не работало. Но Фома сейчас был не в состоянии с этим разбираться. — Ты о чем? — Лёш, тебя похитили, заперли в подвале, у тебя, вероятно, сотрясение, и ты говоришь, что ты в порядке. — Бывало хуже, — пожал плечами Лёша и самонадеянно попытался отстраниться, стоило им достичь верха лестницы, но Ваня не пустил, мягко придержав под спину и бок и только вздохнув вместо ожидаемого упрёка. — Надо полицию вызвать на этих, — Ваня кивнул в сторону двери, где он, судя по всему, закрыл похитителей, но Фома отмахнулся. Он узнал дом и знал его владельца. — Не надо, сам разберусь. Поехали домой. Машина нашлась прямо у крыльца — ключи и документы Ваня позаимствовал у водителя еще раньше, когда только пришел — и хотя они вроде как спешили, Фому аккуратно усадили на заднем сиденье и пристегнули, как ребенка. — Тебе надо в больницу, Лёш, — тихо, но настойчиво сообщил Ваня, когда они вырулили из поселка на дорогу к городу. — Это не входило в обещанный список пыток, — попытался пошутить Фома, но попытка была слишком слабой, чтобы Ваня, то и дело поглядывавший на него в зеркало заднего вида, отвлекся. — Лёш, тебе нужен врач. — Домой, Вань, — настаивать было больно, голова болела, хотелось уснуть, но проснуться в приемном покое больницы не было планом Фомы на вечер. — И вот все то, что ты мне обещал, по списку. А потом можно и врача. — Я тебя похищу и запру на неделю, — со вздохом, но без реальной угрозы пообещал Ваня, бросив укоризненный взгляд в зеркало. — По рукам, — слабо усмехнулся Фома. *** Когда непосредственная опасность отступила и появилось время подумать, Фома, наконец, осознал, в какой ситуации оказался. Тревога пробивалась даже сквозь мутный туман в сознании. Шутить в подвале, избежав смерти, было легко, но на самом деле, сейчас, в полумраке его собственной спальни, с Ваней было очень сложно. Непонятно. Опасно. На Кипре все было иначе: там они были просто двумя случайно встретившимися людьми, позволившими себе курортный роман без обязательств и обязанностей, стоящих у них за спиной здесь, в Питере. Там у Фомы не было власти, не было статуса, не было его криминальной империи и врагов. Ваня не пытался лезть в его бизнес, не задавал вопросов и не отвлекался на свой долг СОБРовца. А за последние пару часов он уже успел отбить похищенного смотрящего у банды одного из авторитетов, уговорить по дороге на полное обследование и доставить домой до самой постели. Это было необходимой помощью, но сейчас, когда все улеглось, в темноте и тишине, нарушаемой только едва слышным дыханием Вани рядом, Фома, наконец, получил возможность проанализировать ситуацию. Легкая черепно-мозговая травма, диагностированная медиками, не позволяла мыслить с привычной ясностью, и это злило до невозможности, но даже то, на что хватало сознания, выглядело тревожно. Они больше не были в изолированном безопасном месте, Фому уже приложило его работой, а Ваня, несмотря на отпуск (как он так угадывал с датами?), уже являлся действующим офицером на своей земле. Офицером, который сидел у постели криминального авторитета с таблетками, водой и миской на подхвате. Лёша не так представлял себе их встречу. По-хорошему, он рассчитывал приехать в Питер, разобраться со срочными делами, вернуть свои позиции в городе, а потом найти Ваню и заодно Андрея, пригласить их на ужин в свой ресторан, встретиться на равных за столом. Но у Вани, кажется, был какой-то внутренний радар на очень своевременные, но незапланированные появления. И если на Кипре все было просто: тело в обмен на тело, близость для обоюдного удовольствия, то сейчас Фома не мог не думать о том, что он будет должен Ване за спасение своей жизни и услуги сиделки, которой близнец, очевидно, собирался быть, полностью игнорируя Толино недоверие. Намного проще было бы иметь дело с Пашей. Он бы убедился, что Фома еще жив, обругал за то, что глупо попался, может, даже сдал бы Толе на руки и ушел, бросив «сочтемся». И Фома бы не нервничал сейчас, потому что Пашины требования всегда сводились только к простым приказам по работе: сделай то, не делай это. Паша никогда не лез за границы их делового взаимодействия, не пытался ничего взять и никогда ничего не давал в ответ на все Лёшино тепло, будто вообще был не способен понять, как работают нормальные человеческие отношения. Фома к этому привык, научился с этим жить и его это устраивало. Даже на периодические удары по лицу он мог закрыть глаза, потому что Паша при необходимости мог вытащить его из проблем с законом, и дружить с ним было однозначно надежнее, чем с кем-то из высоких чинов, где даже финансовая дружба не всегда была гарантом безопасности. Во всех скользких ситуациях высокие чины обычно выбирали себя и свои кресла. Фома хорошо разбирался в людях, и на этом держалась значительная часть его империи: на понимании того, чего ждать от человека рядом с собой и от того, кто по другую сторону баррикад. Но у этого таланта была и обратная сторона: он смотрел и видел. Видел эгоистов, трусов, лжецов, лизоблюдов, алчных идиотов, двуличных ублюдков. Видел их тем больше, чем выше поднимался в криминальной иерархии, и захлебывался в этом всем, не имея возможности позволить себе выплеснуть остатки того человеческого, что в нем существовало. За железной завесой Фомы, внутри он все еще оставался Лёшей: склонным к прощению, немного идеалистом, немного наивным, немного романтиком. И это надо было куда-то девать, сбрасывать как стресс в безопасной зоне. Фома позволял себе такую слабость в отношении единственного человека, в которого был влюблен с юности и от которого вся Лёшина забота и нежность все эти годы отскакивали, как от стенки горох. Сначала это было больно, а потом стало удобно и безопасно. Отдать долг всегда можно было ответной услугой. Паша мог попросить у Фомы что-то, ставящее под угрозу его статус, репутацию и даже его жизнь, но никогда не просил открыться и довериться. Да и сам вряд ли вообще задумывался о том, что за образом криминального авторитета что-то еще осталось. Даже имя с годами затёрлось, полностью заменившись прилипшим «Фома». «Лёхой» он для Паши становился только тогда, когда с «Фомой» у Паши договориться не получалось. А Лёша, разумеется, ломался. Потому что это Паша, потому что ему же нужно, потому что он не понимает, как жестоко и точно манипулирует одним именем, но точно знает, что получит желаемое. Фома был Лёшиной броней, вот только Лёше эта броня порой невыносимо жала. Поэтому Паша рядом был просто незаменим: Фома всегда мог рассчитывать на их сложившуюся за годы взаимовыгодную удобную зависимость друг от друга, где они оба прекрасно себя чувствовали. Паше не было нужно тепло и внимание — Фома научился использовать услуги и ресурсы для того, чтобы быть нужным. Паше нужен был человек, который не будет пытаться его переделать и будет зависеть от него, давая ощутить собственную значимость. Фоме нужен был человек, которого можно безопасно любить и облагодетельствовать, но который никогда не приблизится, не захочет залезть в душу и осознанно воспользоваться ей как полем боя. Даже думать о Паше было проще, Паша был известной переменной с предсказуемым результатом. Ваня же был чем-то новым, непредсказуемым, как лесной пожар, который мог сжечь дотла, начавшись с одной небольшой случайной ситуации. А ситуация, которая сложилась сейчас, уже была какой угодно, но точно не «небольшой»: офицер СОБРа, который только что спас криминального авторитета, сидит рядом, готовый к тому, чтобы в любой момент выполнить обещание о «бескомпромиссном лежании» и «изматывающем уходе». Это было чудовищно неправильно, почти абсурдно, и при этом — невероятно притягательно. Ваня не подходил ни под одну из привычных категорий. Он не был врагом, не был подчиненным, не был безопасным объектом любви. Но за пару часов он вмешался в жизнь Фомы сильнее, чем кто-либо за последние пару лет, сделав это с такой изящной непосредственностью, что Фома даже не понял, когда упустил контроль. Ваня не просто прорвался через его железный занавес опасности и власти, но и, кажется, вообще не заметил его существования, будто не было девяти месяцев порознь и ничего особенного в том, что Лёша оказался похищен и заперт в подвале. Ваня просто пришел за ним, как ни в чем ни бывало, будто так всегда было нужно. Там где Паша не лез в душу, Ваня залез в нее одним взглядом в зеркало заднего вида. Мысли путались, голова гудела, травма мешала думать, но сознание, измученное болью и тошнотой, навязчиво крутило: безопасность — надежность — контроль. Ваня рушил все. Он был опасен для его статуса, он был совершенно ненадежен в плане предсказуемости, и он не давал контролировать даже собственную помощь. Фома почувствовал, как накатившая волна тошноты скручивает желудок, а по телу пробегает холодок. Он попытался вдохнуть глубже, чтобы справиться с ней, но воздух застрял в легких, а по вискам будто прошелся электрический разряд, заставляя зажмуриться и сжать зубы в попытке удержать мир на месте. — Лёш? Ты как? — Ваня говорил тихо, но даже шепот, казалось, раскалывал череп на куски, однако следом на лоб осторожно легла грубоватая, но приятно прохладная ладонь, заставляя тело переключиться на новое ощущение. — Нормально, — прохрипел Фома, не открывая глаз. Ваня тяжело, шумно выдохнул, и в этом звуке было больше разочарования и усталости, чем в любом Пашином упреке — словесном или физическом. Фома поймал себя на мысли, что лучше бы Ваня попросил денег, или услугу, или хотя бы ударил, чтобы выбить из него дурь за похищение. Потому что легкое прикосновение пальцев к виску отдалось в груди осторожной нежностью, справляться с которой не было ни сил, ни желания. Безопаснее было бы сейчас прогнать Ваню, встретиться потом на равных, когда Лёша будет здоров и в своей полной власти в своем городе, когда никто не сможет ему угрожать без страха за собственную жизнь, но Ванина аккуратная забота и теплые воспоминания о времени, проведенном на Кипре были слишком соблазнительны, чтобы отказаться от этого всего и остаться наедине с собственной болью. Лёша готов был заплатить огромные деньги за ощущение спокойствия, которое Ваня создавал одним своим присутствием, но проблема была в том, что деньгами это не оплачивалось. Фома не знал, что можно предложить взамен и что у него могут за это потребовать, потому что у такого не было цены. — Поспи, Лёш, станет легче, — тихо попросил Ваня, не убирая ладонь, давая ощущение присутствия и совершенно парадоксальной безопасности. Сознание, измученное травмой и стрессом, с огромной радостью отпустило контроль, будто только и ждало такого соблазнительного приглашения. И Фома сдался, погружаясь в сон, будто проваливаясь в теплое глубокое море. С Ваней было опасно, но он был единственным человеком, рядом с которым Фома, кажется, не только мог разрешить себе быть не в порядке, но и хотел дать себе такое разрешение.