Контрапункт

Ваня приходит в кабинет уже за полночь, слегка щурясь от яркого света после полумрака ночного особняка. — Лёш, может, прервёшься? Ты сидишь уже больше двенадцати часов. — Почти закончил, — отзываются из-за компьютера. Ваня даже не видит близнеца, потому что тот уже буквально прилип к экрану в прямом смысле слова — Лёша щурится, пытаясь продолжать смотреть в цифры, то и дело трет глаза. То, что в такой позе, согнувшись над ноутбуком, его спина не может чувствовать себя хорошо, понятно и без дополнительных подсказок. Ваня больше ничего не говорит, но и не уходит, устраиваясь на небольшом диване в кабинете и собираясь дождаться. Тишина нарушается только тихими щелчками клавиатуры и шуршанием мыши, и Ваня успевает задремать под этот монотонный фоновый шум, потому что если Лёша по жизни скорее сова, то Ваня — героически страдающий ради этой совы жаворонок. Будит его прикосновение к плечу, яркий свет уже немного приглушен, а компьютер больше не шумит — Лёша закончил. — Иди в кровать, Вань, не спи тут. — А ты? — А я сейчас. Света в кабинете почти не осталось, но даже так прекрасно видно, что выглядит Лёша откровенно плохо. Собственно, как и любой человек, который провел в одной позе двенадцать часов с бесконечным количеством кофе и редкими перерывами на туалет. Глаза у него воспаленные, покрасневшие, мышцы явно затекли, и старые травмы отомстили мгновенно, стоило только пошевелиться. Лёша пытается это скрыть, но его рубашка с отвернутыми рукавами не может спрятать мелкую дрожь и напряжение в плечах, а дать ему закинуться таблетками на голодный желудок и тихо страдать от сведенных мышц совершенно не входит в Ванины планы. С Лёши станется спрятаться в кухне и просидеть там в одиночестве до утра, чтобы никого не потревожить. Ваня знает это все совершенно точно. И не пытается тратить время на озвучивание бесполезных истин. — Есть хочешь? — Нет. Андрея нет, в спальне только они вдвоем, поэтому Ваня не включает свет вовсе. Лёша где-то по дороге окончательно переключился на автопилот, и вряд ли вообще осознает перемену обстановки и необходимость с этим что-то делать. Ложится прямо в одежде на кровать и, очевидно, пытается уснуть. Ваня с готовностью устраивается рядом, и Лёша сам переползает на привычное место на его плече, поближе к знакомому теплу. Часы тихо шуршат, отсчитывая время почти без звука, буквально сливаясь с ночной тишиной. Атмосфера убаюкивает, но Ваня не спит, хотя и старается дышать глубже. Лёша на его плече неподвижен, как статуя, и плечи у него такие же каменные. Он так старательно не шевелится, что у Вани не возникает никаких сомнений в том, что ему заснуть тоже не удается. Проходит едва ли полчаса, прежде чем Лёша пытается тихо выбраться из кровати, уверенный, что близнец уже задремал. — Так плохо? — тихо спрашивает Ваня, чтобы не напугать, и возня мгновенно прекращается. — Просто не спится, я сейчас вернусь, — всё ещё пытается отрицать очевидное Лёша. Иногда Ваня действительно не знает, как он дожил до своего возраста с таким отношением к себе и своему здоровью. — Я могу тебя раздеть? — негромко уточняет Ваня. Конечно, не будет ничего страшного в том, что Лёша поспит в рубашке, но было бы действительно хорошо слегка снять спазмы в спине. Ваня осторожно касается его плеча. — Я не настаиваю. Просто хочу помочь тебе уснуть спокойно. Лёша на мгновение замирает, сжимая пальцы в кулак, будто собираясь с духом. Но, когда он выдыхает, тяжело и устало, голос у него твёрдый: — Я сам. Он неуклюже садится на постели, расстегивая пуговицы, и резко, коротко стонет сквозь зубы, когда неудачно выворачивает плечо, чтобы снять рубашку. Ваня ловит его за предплечье, чтобы он прекратил себя калечить, не в силах больше на это смотреть. — Лёш, пожалуйста. Позволь мне тебе помочь. Несколько секунд требуется Фоме на внутренний конфликт между необходимостью признать слабость и физической болью. В итоге, здравый смысл побеждает гордость, потому что рядом, в почти полной темноте спальни, с ним только Ваня. И Ваня, пожалуй, единственный, к кому Лёша готов повернуться своей слабой стороной и что-то признать: что устал, больно, плохо, нервно. Вероятно, потому, что Ваня с самого начала их знакомства смотрел сквозь любую ложь. Лёше даже не приходилось ему врать, потому что Ваня не спрашивал о причинах, если Фома не хотел говорить, просто разбирался с последствиями, без упрёков и высказывания собственного мнения о том, как надо было бы поступить, чтобы не облажаться. Лёшу первое время очень злило, что кто-то так легко вскрывает его броню, но потом он привык и даже оценил. Потому что Ваня не спрашивает, чтобы услышать очередную ложь, он просто делает жизнь Лёши немного легче. — Помоги. Рубашка и брюки исчезают будто по волшебству. Ване удается все снять, не задев ни единую болящую мышцу, и, когда он укладывает Лёшу на живот, руки, разминающие спину, тоже стараются быть мягкими, осторожными, насколько это возможно. Непонятно, что Ваня думает о многочисленных шрамах на спине: стертой коже на лопатке, следах от пуль, ожогов, ножей и падений. Можно было бы понадеяться, что в практически полной темноте спальни он их не увидит, но Лёша уверен, что аккуратные руки не пропустят ни один шрам. Стоило так долго прятаться под одеждой, чтобы в один момент полностью раскрыться? Ваня остается собой и не задает вопросов, не выражает ни ужаса, ни отвращения, ни осуждения, просто продолжает разминать забитые мышцы до тех пор, пока Лёша со вздохом не расслабляется, буквально растекаясь по постели. Глаза все еще болят, будто в них насыпали песка, в голове вертятся сотни цифр отчетности, но уровень физического дискомфорта снизился на несколько порядков, и Фома уже почти готов снова попытаться уснуть — или хотя бы спокойно полежать в постели, — но Ваня куда-то уходит и возвращается с влажным компрессом на глаза. Лёшины инстинкты вопят, что нельзя закрывать глаза и лишаться контроля над ситуацией, здравый смысл подсказывает, что закрыть глаза с Ваней рядом — безопаснее, чем в одиночестве. Но компресс облегчает дискомфорт и, хотя не видеть все еще тревожно, это стоит того. Потерю зрения Лёша просто подсознательно пытается компенсировать, вслушиваясь в шорох постельного белья, дыхание Вани, стараясь понять, где он. Вдвойне некомфортно не видеть, потому что Лёша абсолютно уверен, что он смотрит. Но буквально через мгновение Ванины руки ложатся на плечи и мягко сжимают, давая осознать их взаимное расположение, а теплое дыхание щекочет ухо: — Я рядом. Постарайся расслабиться и представить что-то приятное. Лёша так сильно переживает о своем уязвимом положении, что на мгновение теряется, когда чувствует поцелуй в шею. И еще один, ниже, в когда-то сломанную ключицу; в плечо, прямо рядом со шрамом от пули. Ваня не убирает руки ни на секунду, поглаживая по плечам мягкими круговыми движениями, будто пытаясь сохранить тепло в этих точках, но на самом деле подтверждая, что он рядом, совсем близко, и сосредоточен только на Лёше, заботится и контролирует все вокруг вместо него. Поцелуи спускаются ниже, на грудь, и кажется, что Ваня пытается покрыть этой сетью всю запретную ранее территорию, исследовать не глазами, а губами, не пытаясь намеренно касаться шрамов, но и не избегая их. Если бы Лёша не знал, что они там есть, сейчас, лишенный зрения, он бы даже не подумал, что что-то не так. Поцелуи мягкие и осторожные, в них нет даже намека на секс, исключительно забота и подтверждение присутствия, близость на неком гораздо более глубоком уровне, нежели просто что-то физическое. Ванино присутствие транслирует безопасность и спокойствие, и в голове после работы, стресса от необходимости раздеться и оказаться в темноте неизвестности, наконец, остается только всепоглощающая нежность и благодарность. Лёша не знает, как он жил без Вани все эти годы, но больше так не хочет абсолютно точно. Он выдыхает, наконец, полностью расслабляясь, и Ваня мгновенно реагирует: — Подумал о чем-то приятном? Фома снимает уже теплый компресс с глаз и, глядя прямо на Ваню, едва касается кончиками пальцев его губ: — Будто я мог думать о чем-то, кроме тебя.