Контрапункт

Это была обычная рабочая поездка, ничего особенного. Пара несложных переговоров с потенциальными партнерами, которым Фома был интересен больше, чем они ему, несколько личных проверок собственного бизнеса. Прошло три дня, и не то чтобы они были очень утомительными или Лёше не нравился Лондон, но его всегда тянуло домой, в хмурый Питер, даже в худшие времена, а сейчас хотелось обратно еще сильнее, чем обычно. И это чувство настолько давило какой-то безотчетной тревогой плохого предчувствия, что Фома, в целом, не страдающий предрассудками, решил поменять билеты и улететь сегодня же, заодно сделав сюрприз близнецам. До самолёта было еще достаточно времени, и, пользуясь возможностью спокойно пройтись по городу, где его никто не знает и вряд ли попытается убить, он заглянул в одно из многочисленных кафе. Погода располагала подышать свежим воздухом, поэтому Фома успел устроиться на террасе и сделать заказ, прежде чем его окликнул знакомый голос: — Лёш? А ты как здесь? — Юля Семёнова процокала каблучками по деревянному настилу, сияя красной помадой, дорогим светлым пальто и хорошим настроением. Фома с вежливой улыбкой поднялся навстречу. — Привет, Юль, не ожидал тебя здесь встретить. — Лондон не такой уж и большой, да? — улыбнулась Юля. — Ты выбрал мое кафе. Я польщена. — Твое, серьезно? — Лёша смутно припоминал, что подаренный ей бизнес она переименовала, и, видимо, подсознательно название отложилось у него в голове, раз ноги принесли его сюда — то кафе, которое показалось знакомым. — Моё, ну, и твое на долю акций, конечно, — поправилась Юля, — у меня уже сеть по городу. Развиваемся! — Если хочешь, я могу тебе немного помочь, — предложил Лёша, — например, переписать на тебя свою долю. — Ты уже однажды переписал, и нас из-за тебя чуть не убили, — раздался за спиной голос, который Фома никогда бы и ни с кем не перепутал. — Мы уехали на другой континент, и вот ты снова здесь и опять пытаешься втянуть мою жену в свои мутные дела, да, Фома? — Паш, ты все не так понял, — Лёша мгновенно обернулся, потому что, как бы там ни было, он скучал. Он просто невозможно скучал первое время. Два года назад, когда Юля сообщила Паше, что Фома выжил после расстрела на собственной даче, Паша не простил ему этой лжи. Не простил того, что не сообщил ему, а сообщил Юле, еще и попросил молчать, чего Юля решила не делать. Единственное, что Паша ему тогда сказал, было: «Я буду защищать Юлю, пока она не сможет снова переписать на тебя твои деньги. Но это не для тебя, Фома, а для нее и для Сашки», — даже разговаривать по телефону больше не стал. Приехать тогда и попытаться снова попросить прощения лично Фома был не в состоянии, он и ходил-то с трудом — несколько метров вдоль стенки были подвигом, даже подписать нужные документы смог только почти через год. Они в тот раз встретились с Юлей, поставили нужные подписи и разошлись, Паша за все время так ни разу не позвонил и не появился. Но Юля сообщила, что у них здесь все хорошо, что они решили начать заново и восстанавливать семью, живя в Лондоне. Без Пашиной ментовки все стало иначе, и, хотя поначалу было сложно, они справились и счастливы. Фома тогда вежливо улыбался — старался изо всех сил — и ни секунды не сомневался, когда решил оставить Юле основную долю в доходном бизнесе в качестве подарка и благодарности, прежде чем окончательно вернуться назад в Питер. Прошел еще один год, и вот они здесь. — Конечно, я не так понял, куда мне, — с очевидным сарказмом усмехнулся Паша. — Только вот это ты не понимаешь, потому что ты один, Фома, и тебе плевать на окружающих, но не все так живут. Когда ты уже поймешь, что не все покупается за деньги? — Паш, я просто хотел сделать вам подарок, все безопасно… — Леша приподнял руки, демонстрируя раскрытые ладони и делая шаг навстречу Паше, слабо улыбаясь уголком рта и открыто рассматривая после долгой разлуки. Паша не изменился: тот же упрямый взгляд исподлобья, сжатые кулаки и взъерошенная челка. Будто и не было этих двух лет порознь, прошедших с их последней встречи. Даже стиль в одежде не изменился, хотя качество явно повысилось. А вот Лёша расслабился и успел забыть — Паша не изменился ни в чем. Когда ему сбоку прилетает кулаком в лицо, Фома настолько не готов, что теряет равновесие и падает на спину, ударяясь и едва успевая уберечь затылок, скорее инстинктивно, нежели осознанно. — Паш, ты что творишь! Люди смотрят! — Юля повисает на Пашиной руке, но посетители оглядываются, а разборок с полицией Фоме не хочется совсем. Боль пульсирует, растекаясь на половину лица, и Лёша морщится, от чего становится еще больнее. Поясница протестует против такого обращения, особенно с учетом того, что лежавший в кармане телефон, попавший под спину и наверняка раздавленный, делает падение еще более жестким, но встать удается самостоятельно. И даже повезло — нос не разбит, кровь не течет. Красные пятна на белой рубашке привлекают лишнее внимание. — Ты никогда не будешь в безопасности, Фома. И оставь уже мою жену в покое. Нам ничего от тебя не нужно. Слова бьют наотмашь, не хуже уже случившегося удара, но Лёша отчаянно пытается удержать последнюю соломинку связи, чудом полученную спустя два года. — Паш… Мы еще друзья?.. Пашин взгляд отчетливо говорит о том, что в этот раз Фома зашел слишком далеко, чтобы его простили. История с фальшивой смертью и активами, оформленными на Юлю, превысила лимит Пашиного терпения уже тогда, когда под ударом оказалась его семья. И Паша расставил приоритеты. — Друзья не лгут о собственной смерти и не подставляют друзей, чтобы прикрыть свои деньги, — спокойно сообщил Паша. — Тебе здесь больше не рады, Фома. — Ну, Паш, что ты так… — попыталась Юля. — А как, Юль?! Ты уже забыла, как из-за его дел тебя чуть не убили? Как Сашку похитить пытались? Я уволился, чтобы мы переехали сюда и вы были в безопасности! Чтобы мы снова были нормальной семьей! Юля обнимает Пашу, и, кажется, они еще о чем-то тихонько спорят, прижимаясь друг к другу, но Фома не слушает, оставляя их наедине. Они вместе, и в безопасности, и он должен быть рад за них. За людей, которые многие годы были самыми — единственными — близкими. И в благодарность за это он больше не должен им мешать строить новую жизнь. Лёша не помнит, как дошел до отеля, как смог прилететь в Питер и добраться до дома. Охрана, не впервые наблюдающая его в дурном расположении духа, сливается со стенами, отводя глаза, особняк встречает тишиной и пустотой. — Есть, кто живой? — кричит Фома и смеется, слушая тишину, потому что, ну, кто тут может быть? Он один. Был и остается, потому что Паша совершенно прав — не все покупается за деньги. К концу первого стакана, Фома уже почти уверен, что не было никаких двух лет. Он просто вышел из комы и… или не вышел, придумав себе идеальный мирок, который разбился о новую реальность, в которой даже его единственный друг не хочет его видеть. Но это ничего страшного, потому что кто может запретить ему напиться до беспамятства, если он совсем один? *** Фома улетел в Лондон на неделю, и за те три дня, что прошли, у них даже не получалось созвониться — только короткие сообщения. И Ваня, и Андрей оказались втянуты в долгое шумное дело и, как назло, работали, едва ли не сутками. Дома хватало сил только упасть и уснуть, для звонков было поздно. Радовало только то, что сегодня, когда беготня, наконец, закончилась, начальство пребывало в таком благодушном расположении духа, что их даже отпустили отсыпаться. Ваня планировал, наконец, дозвониться близнецу и нормально поговорить, потому что они с Андреем успели соскучиться, а сегодня с утра Лёшин телефон был недоступен — звонки не проходили даже в роуминге, сообщения висели непрочитанными. Увидеть Лёшу дома не ожидал ни один из них. Особенно в таком состоянии. Когда они с Андреем заходят домой, Лёша пьёт за кухонным столом, у него свежий кровоподтек на скуле, пиджак брошен на диван, рукава помятой рубашки затянуты наверх. — Лёш, что произошло? — Андрей походит первым, пытаясь осмотреть кровоподтек, но Лёша отшатывается от него, как от чумного. — Вы здесь? Удивление в его голосе такое неподдельное, что Ваня просто теряется, не понимая суть вопроса, а Андрей хмурится, глядя как внимательно Лёша рассматривает пустой стакан, будто тот может ответить на все его сомнения и вопросы. — Да, мы здесь, с тобой, — терпеливо отвечает Андрей, пытаясь прикинуть, сколько Лёша уже успел выпить. Судя по всему, выходило совсем немного, — расскажи, что произошло. — Встретил жену лучшего друга. Случайно. Сели выпить кофе. Он потребовал держаться от них подальше, — Лёша сжимает стакан в руке так крепко, что раздавливает его, вздрагивая, когда из порезов на ладони начинает течь кровь, но не разжимая кулак. — Лёша, остановись, — Ваня берет его за запястье, стараясь привести в себя и заставить разжать ладонь, но Лёша его попросту игнорирует, сцепив зубы и наблюдая, как трескаются, окрашиваясь в красный, распоровшие руку осколки стекла. — Нет, — сквозь зубы отвечает Фома. — Так легче. Ваня заметно мрачнеет, но не отпускает Лёшино запястье, приподнимает его руку выше и позволяет крови стекать по собственным пальцам, показывая, что отпускать он и дальше не собирается. Они пришли в жизнь друг друга в один момент и дали расклад на «здесь и сейчас», и хотя никто из них не знает, какой багаж за спиной у других, даже если периодически из шкафов выпадают скелеты и грохочут друг о друга, это не значит, что кто-то решит отказаться от того, что у них есть, из-за какого-то прошлого. В том, что Лёшу догнало его прошлое, Ваня совершенно уверен, потому что его сжатая история о встрече с лучшим другом выглядит как попытка закрасить царапину на дамбе, которую вот-вот прорвет. — Ты согласен, если больно тебе сделаю я? — Андрей не уверен, что это хорошая идея, но других у него нет. Потому что Лёша впервые настолько не в себе и совершенно неуправляем. И это надо взять под контроль, как можно скорее, потому что он за себя не отвечает и может себе же навредить на уровне плохо совместимом с жизнью. У них нет времени на уколы и таблетки — не факт, что Лёша на них согласится — а для разговора по душам, судя по всему, поздно уже довольно давно, потому что никто не моет окна в доме, которому сорвало крышу и разметало две стены из четырех. — Да, — внезапно соглашается Лёша, с пустым взглядом разжимая пальцы. — Больнее уже не будет. Ваня пользуется моментом и достает аптечку, извлекая стекло, промывая и бинтуя Лёше ладонь, убедившись, что порезы хоть и многочисленные, но не настолько глубокие, чтобы зашивать. Андрей же цепляется взглядом за что-то внутри огромного ящика и садится на стул перед братом. — Лёша, послушай меня, — Андрей аккуратно берет близнеца за подбородок, чтобы не потревожить разбитую скулу, стремясь хоть как-то сосредоточить его на себе и начиная сомневаться в том, что опасная идея оправдает себя. Лёшин взгляд то и дело теряет фокус. Он почти не пьян, но настолько в себе, что не может сосредоточиться, и такое состояние для того что они будут делать, опасно даже в лучшие дни. — Стоп-слово, Лёша. Назови мне его. В глазах у близнеца мелькает понимание, и он выдыхает: — Вороны. — Хорошо. Это слово будет твоей страховкой — мы остановимся, как только ты его назовешь, в любой момент. Ты контролируешь ситуацию, не забывай об этом и не молчи, если что-то пойдет не так. Андрей говорит, но видит, как Лёшин взгляд снова подергивается пеленой, будто он не здесь. И это страшно. Ситуация экстремальная, Лёша выпил, но это все равно кажется лучшим выходом. Взять под контроль то, с чем сам Лёша не справился. Потому что сейчас его изнутри буквально рвет на части от какой-то неизвестной боли, которую они с Ваней не исправили, нет, просто прикрыли, укутали, успокоив, спрятав глубже и отсрочив рецидив. А в Лондоне что-то произошло, что-то, что сорвало все повязки и открыло самые глубокие старые раны. Они устраиваются прямо на кухне, потому что Андрей не хочет, чтобы постель ассоциировалась у Лёши с тем, что произойдет дальше, диван неудобен, а самому Лёше глобально плевать на удобство, когда он, раздетый по пояс, ложится на твердый холодный стол. Забинтованная ладонь пульсирует тупой болью, но она недостаточно отвлекает, ее слишком мало, и Фома не знает, что еще можно сделать, чтобы снова вернулась способность хотя бы стабильно заталкивать в свои легкие воздух. Ему хочется взять нож и вырезать это у себя из груди, там, где оно давит под ребрами, мешая дышать. Горит, будто пуля, которую когда-то в него всадил Веня, осталась внутри и теперь раскаляется, прожигая себе путь насквозь, чтобы встретиться с той, которую когда-то выпустил Кира Назаров. Лёша хочет вскрыть себе грудную клетку и убрать это все изнутри, вырезать и вычистить, убедиться, что там больше ничего нет, потому что иначе почему это тело не справляется, не работает так, как надо. Как правильно. Фома даже не уверен, что он не спит, и если он во сне вскроет себя, то он наверняка проснется, и проснется в лучшем мире, где Паша не отталкивал его, где они хотя бы дружат, и Паша его иногда обнимает. Возможно, в том мире даже будут близнецы. Лёша не уверен, что их он тоже не придумал, не справившись с одиночеством после того, как Паша разорвал все связи. Но даже если так, и сейчас ничего не произойдет — потому что если близнецов не существует — то как они могут причинить боль? — Лёша посмеется, приставит пистолет к виску, и будет до последнего доволен своей фантазией, потому что близнецы были потрясающими. Лучшим, что с ним случалось в этой жизни, без страха, боли и оговорок. Живое тепло, которое он хочет запомнить и о котором будет думать стоя на пороге у самого конца. Острая вспышка боли прокатывается от лопатки к плечу, и Фома буквально выпадает из собственных мыслей в реальный мир к этой боли, которая, как маяк, на самом простейшем уровне тянет тело в «здесь и сейчас», переключая кнопку реальности, и Лёша улыбается, потому что просто не может не улыбаться. Он чувствует вошедшую в спину иглу, чувствует боль, значит, близнецы — не плод его воображения, и эта простая радость мгновенно делает все лучше. Потому что Лёша может доверить им вскрыть свою грудь и позволить забрать на память то, что захочется. Ему действительно хочется подарить им что-то важное, чего они оба заслуживают, и что Лёша, кажется, по глупости когда-то вручил кому-то другому, а может, просто потерял. Что-то, на месте чего сейчас зияющая черная дыра, и, возможно, это было сердце, потому что после стольких смертей Фома уже не уверен, что оно осталось у него внутри. Маленький доверчивый слабый моторчик, который готов сдаться. Лёша не знает, что у него внутри, и не может справиться с этим. — Что случилось в Лондоне? — вопрос Андрея прорывается в сознание с новым болевым маячком — еще одна игла прокалывает кожу, входя и сразу же выходя кончиком наружу, надежно застревая на указанном месте. Это мелочь, потому что за годы в теневом бизнесе бывало намного хуже, и Фома подсознательно игнорирует мелкое неудобство и все, что с ним связано, например, вопрос. Просто сглатывает и молчит, потому что боль от прокола не может сравниться с той, которая скрывается за простым вопросом. Та боль стекает по щеке, отзывается тупой пульсацией в ладони, в ноющей пояснице от удара о деревянный настил. Андрей будто хочет осушить океан с помощью трубочки для коктейля, и Фома не знает, как объяснить ему, хорошему, милому, умному Андрею, что это невозможно. И Лёше искренне жаль, потому что Андрей старается. Старается для него. — Я жду. У Лёши получается сосредоточиться только после седьмой или восьмой иглы, он не может сосчитать точки, которыми горит правая лопатка, тепло расходится общим пятном, и еще немного щекотно, потому что Андрей не просто вгоняет иглы, кажется, он делает это красиво, и Лёша кожей ощущает гладкое прикосновение тонкой атласной ленты. Вероятно, такой же самой, с которой они не так давно развлекались. В голове звучит легкий звон несуществующего колокольчика, но маячок боли притягивает в момент, убаюкивая страх нереальности, и Фома выдыхает. — Встретил жену лучшего друга. Случайно. Сели выпить кофе на террасе в ее кафе. Он приехал за ней, решил, что я снова тяну ее в криминал и потребовал держаться от них подальше и убираться назад. Это уже много, и Фома чувствует, как снова усиливается давление внутри, будто по льду на замерзшей реке прошла первая трещина. Фома знает, что это вершина айсберга, глубиной в семь кругов ада, но Андрей, как упорный золотоискатель стучит в одну точку, заставляя каждый удар резонансом расходиться по всей ледяной горе. — Что он еще сделал? — требует Андрей, вгоняя еще одну иглу под кожу, и Лёша только выдыхает, позволяя крошечным трещинам украшать поверхность. Вдохнуть не получается, и он не понимает, почему до сих пор не потерял сознание от асфиксии, потому что внутри просто сумасшедшее давление, едва ли не передавливающее внутренние органы в пюре. — Ударил меня. — Впервые? — Нет. — Рассказывай, — требует Андрей, вгоняя новую иглу, и Лёша чувствует, как нарастает боль, как маленькие маячки по капле соединяются во что-то значимое, но пока еще недостаточное, чтобы уравнять физическую боль с душевной. Он правда хочет, хочет все рассказать, но что-то мешает, блокируя горло или легкие, Лёша не понимает. — Не могу. — Рассказывай, — давит, не сдаваясь, Андрей, неспеша, старательно вгоняя ему в спину все новые и новые иглы без перерыва, чувственно, внимательно, с расстановкой, и в какой-то момент этого становится достаточно, внутренний блок прорывает, и Фома стонет сквозь зубы. — Кричи и не сдерживайся, — требует Андрей, — расскажи мне все свои самые яркие истории. Когда тебе было так же больно, как сейчас. А потом перед глазами все вспыхивает алым, потому что все крошечные маячки боли в спине, повинуясь приколотой к ним ленте, встают дыбом, заставляя закричать. — Как его зовут? — задает новый вопрос Андрей. — Кого? — хрипло спрашивает Фома, все еще наблюдая мир сквозь красные пятна, будто все, что сейчас происходит, не было изначально подчинено одной единственной цели — услышать то, что он был не в состоянии никому рассказать много лет подряд. — Того, кто много раз делал тебе больно. Того, кто ударил тебя в момент уязвимости. Того, кто бросил тебя в тот момент, когда ты был беззащитен и больше всего в нем нуждался. Андрей не знает, он не может знать. Он бьёт вслепую, интуитивно, но при этом режет по живому, и Фома вздрагивает под его руками, потому что не знает, откуда он это взял, потому что все было не так, но сейчас все всплыло как никогда близко к поверхности, и он чувствует в себе силы наконец рассказать, когда отвечает: — Паша. Мой лучший друг. История про поездку в Лондон становится первой. Потому что Лёша соскучился, и впервые в жизни может говорить свободно, прерываясь только на то, чтобы застонать, когда очередная игла особенно чувствительно входит в кожу, и Андрей ее шевелит, проверяя положение. — Он не имел права так с тобой поступать. — Он просто вспылил… с ним бывает… — конец фразы тонет в крике, потому что Андрей разом вгоняет сразу две иглы рядом, и Лёша не пытается больше сдерживаться. Потому что с болью, выталкивающей слова наружу, приходит облегчение. Мир становится четче, заново обретая ориентиры и возвращая, прикалывая Лёшино рассыпающееся сознание к страдающему телу. — Не надо быть гением или психологом, чтобы понимать, что нельзя избивать людей. Нельзя срываться на других. Это уголовная статья, а не просто шутки. Что, если бы он по чистой случайности попал тебе в висок? — холодно интересуется Андрей, и Лёша пытается посмотреть на него, чтобы убедиться, что это он, потому что в холодности Андрея есть что-то глубоко неправильное. Он не холодный. Он теплый и внимательный, он видит насквозь и… — Ты бы умер, Лёш. — Мне не впервой, — просто отзывается Фома. И эта правда выходит так легко, что он даже не успевает задуматься о том, почему он раньше об этом молчал. Потому что Андрей не знает, конечно же не знает, сколько раз Лёша уже стоял у порога на тот свет, не знает, сколько раз выигрывал у старухи с косой в русскую рулетку. Даже Ваня застал его только после второго почти летального случая, когда Фома уже мог ходить и даже немного участвовать в близости, не рискуя словить болевой шок или случайную смерть. И это все совершенно не важная информация для окружающих, потому что Фома жив, он может быть им полезен, пока может занимать свое место, но сейчас эти смерти выливаются следом, потому что это все про Пашу. Все те разы, когда Лёша ему помогал, когда они проводили время вместе, и Паша потом улыбался. Когда Фома пришел в себя после комы и узнал, что Паша однажды приходил, кажется, врачи тогда ругались на подскочившее давление, потому что Лёша был искренне рад, что Паша пришел, что Паше не все равно. — Почему ты оказался в коме? Возможно, Фоме кажется, но у Андрея дрогнула рука и иголка царапнула кожу прежде, чем проткнуть насквозь. Эндорфины, дрейфующие в крови, на волнах боли, мешают понять, почему Андрей тревожится. Ведь все хорошо. Все в полном порядке. Было тогда и есть сейчас. Боль сливается в какой-то устойчиво-постоянный поток, и будто в сообщающихся сосудах по трубке из стеклянных слов перетекает изнутри наружу. — Пашин друг, который оказался киллером, меня подставил. Паша подумал, что киллер я, наставил на меня пистолет, реально застрелить хотел, — Лёша хрипло смеется, — и это чуть не стоило нам обоим жизни… — дышать получается не очень, но Фома начинает снова чувствовать свои легкие. Они горят, но они есть. Это реально. — Он хотел тебя застрелить? — Нет, я был нужен ему живым, — беззаботно поясняет Фома, потому что Андрея там не было, а ему сложно подбирать сейчас слова. В голове будто мягкий теплый туман, липкий, как сладкая вата, но почему-то черный и вокруг идет кровавый дождь. Лёша вспоминает звук выстрела, и ему кажется, что кровь подкатывает к горлу, что он сейчас ей захлебнется, но Андрей втыкает две новые иглы, и изо рта не выплескивается ничего кроме крика. — Почему он тебе не поверил и выстрелил? — Потому что я бандит, а он мент… Лучший мент, отличный опер… — Фома старательно собирает нужные слова, чтобы Андрей понял. Он умный, он разумеется, поймет, если объяснить. — Он не стрелял… стрелял его друг. Я выстрелил в него в ответ, и Паша спасся… — Но почему кома? — Андрей не понимает, а Фома так старается ему объяснить. Это в конце концов не важно, важно совсем другое, но Андрей спрашивает не о том, и Лёша старается отвечать. — Скорая долго ехала? — Нет, недолго, сказали, что мне повезло… что были рядом и быстро приехали, когда Паша поймал преступника и вызвал их. Фома говорит и чувствует, как что-то внутри сжимается и болит от собственных слов. Будто легкие снова подводят, не давая работать еще и сердцу. Резко становится больнее и когда Андрей вгоняет очередную иглу, Лёша пользуется этим, как возможностью, и кричит, выпуская напряжение. — Он должен был остаться с тобой. Он должен был вызвать тебе скорую, — Андрей снова звучит как-то странно неправильно, будто он удивлен и не понимает. Будто ему страшно. Лёша списывает это на то, что ему кажется. Ведь Андрей никогда не удивляется в стрессовых ситуациях, только если в постели происходит что-то приятное, у него в голосе появляются эти нарочито удивленные нотки, на которые всегда фыркает Ваня. Лёша не понимает, где сейчас эти нотки, и удивление у Андрея какое-то неправильное. — Лёш, ты же мог умереть. Он оставил тебя и побежал за раненным киллером, пока ты лежал и истекал кровью. — Да, — сквозь зубы выдыхает Фома и ждет, действительно ждет, чтобы ему в спину, мягко пощекотав ленточкой, вошла новая игла. Дымка легкости и радости постепенно рассеивается под давлением боли, выходящей на новый уровень, и это притягивает в фокус реальность, но воспоминания… те, что вкратце кажутся забавной шуткой, если не задумываться, всплывают четче, проявляясь в деталях, вытягивая за собой страхи, застарелую боль и мысли, те самые, которые много лет сам Лёша старательно отгонял, запрещая себе думать «а что, если». Андрей, будто голос из головы, озвучивает все запретное, выдирая живьем все барьеры и блоки, извлекая на свет все то, что так долго пряталось в тени, и Фома не знает, от чего ему больнее сейчас: от его рук или от его слов, когда Андрей продолжает спрашивать. Весь Лёша — чистая агония, будто его распотрошили наживую. Ваня сидит в стороне, закусывая губу и сжимая кулаки, потому что над столом вьётся бушующее торнадо бесконтрольной боли, которую сдерживали внутри много лет, и она, наконец, вырвалась. И Ваня в ужасе от от того, что он видит, как распадается на части их любимый человек. С Лёши все началось, началась их история. Он с самого начала был их якорем, их сердцем. А теперь это сердце бьётся в конвульсиях, выбрасывая наружу годы тщательно сдерживаемых страданий, невысказанных слов, заглушенного крика. Всё то, что накопилось — теперь рвет его в клочья, выламывая на каком-то совершенно запредельном для понимания уровне. Ване больно на это даже смотреть и хочется это все остановить немедленно. Но он знает, что нельзя, знает, что Андрей все контролирует. Слышит, как кричит Лёша и непонятно, от боли физической или моральной, когда Андрей вытягивает из него всё самое яркое, самое плохое, что было, и оно льётся, льётся водопадом кошмарных историй, рассказывая которые, Лёша вряд ли сам осознает, что именно с ним произошло и насколько это страшно. Будь вся эта боль чем-то физически осязаемым, его бы сейчас выворачивало на светлый пол черной густой нефтью. И если бы Ваня мог, он бы забрал всю эту боль у Лёши, закопал бы этого Пашу где-нибудь глубоко в тайге и спал бы спокойно всю оставшуюся жизнь. Потому что ему страшно от мысли, что их с Андреем не будет достаточно, чтобы зашить все эти раны, нанесенные за долгие годы, когда Лёша был один, и держался за Пашу, как за единственного, кто может быть рядом. Ваня не может даже близко осознать, насколько близнецу было безысходно одиноко, чтобы терпеть раз за разом такое отношение и возвращаться каждый раз с раскрытой душой. И насколько надо быть неадекватным моральным уродом, чтобы год за годом бить близкого человека по лицу при свидетелях, ничего не стесняясь, а потом иметь наглость приходить и требовать у него помощи, никогда не извиняясь и не благодаря? Ваня смотрит и не понимает, как Лёша со всем этим справлялся в одиночку столько лет, носил это все в себе, как радиоактивный элемент, отравляющий его изнутри. Носил с улыбкой и желанием жить дальше, глубоко раненный, но старательно удерживающий иллюзию целостности. А потом появились близнецы, время и расстояние подействовали благотворно, но эффект оказался временным, потому что на фоне масштабов прошлого, все эти новые для Лёши вещи: забота, нежность — растворились как капля в море. Два года спустя Леша снова оказался один, без братьев, наедине с важным для себя человеком, который снова его оттолкнул, и это стало последней песчинкой, вес которой окончательно сломал внутри него что-то важное. — Как это произошло? — спрашивает Андрей, и Лёша ненавидит кристальную чёткость, с которой он воспринимает происходящее. Потому что кроваво-черный туман был лучше, в нем было легче, а сейчас Андрей снова вскрывает еще не зажившее раны. Право, два года — слишком малый промежуток времени, чтобы принять и пережить собственную вторую смерть, которая была намного ближе и тяжелее, чем первая. И Андрей, хороший старательный Андрей, задает вопросы так, что Фоме кажется, будто его вскрывают наживую без анестезии. — На даче… Мальчишка, Паша его пожалел, попросил пристроить… — Лёша пытается, но за воздух все еще приходится бороться с собственным телом, будто он снова на той самой даче пытается задержаться в сознании, как можно дольше. Но утонуть в прошлом не дает боль, стабильно яркая, терзающая спину, расходящаяся горящими волнами. И это значит, что он жив, потому что Лёша отлично помнит, что умирать было совсем не больно и не страшно. Но он старается, потому что Андрей рядом, и Андрей ждет его ответа. — Борзый был парень, косячил… Стрелял в меня… Паша держал меня на руках… — Почему он не вызвал скорую? — Потому что думал, что я… мертв, — последнее слово дается с огромным трудом. И Фома впервые так остро ощущает его значение. По затылку проносится холодок, и Лёша на секунду зажмуривается, чтобы не увидеть случайно того, чего боится. Того, что может подкинуть ему его воображение. Потому что умирать сейчас внезапно страшно. Страшно даже так, из воспоминаний двухгодичной давности. Но рядом только Андрей и их кухня. Белым пятном перед глазами маячит повязка на ладони. –- Он остался со мной… Я попросил, пока не потерял сознание. — Ты не должен его оправдывать, — внезапно жестко приказывает Андрей. — Он же мент… Не врач. Не мог знать, что я жив… — Фома говорит это и впервые не знает, кого он пытается в этом убедить — себя или Андрея. Но это что-то застарелое и привычное — оправдывать Пашу перед всеми, даже перед ним самим, поэтому годами отработанный знакомый сценарий сам скатывается с языка заученной фразой: — Он ни в чем не виноват. Андрей резко, без предупреждения дергает за ленту и Лёша кричит, потому что боль адская. Он уже давно не знает, сколько игл в его спине — сбился даже с примерного счета — но Андрей умудряется одновременно потянуть за все, и это ослепительная вспышка на секунду выбивает из него дух, но не настолько, чтобы не слышать. Возможно, потому, что Андрей впервые на Лёшиной памяти повышает голос: — Если он не врач, откуда ему было знать, что ты мертв?! Почему он не вызвал скорую, бросив тебя там умирать?! Ваня со стороны во всех подробностях видит, как натягивается покрасневшая проколотая кожа, и понимает, что Андрей — даже Андрей! — опасно близок к потере контроля. — Андрей! — окликает его Ваня, и тот будто приходит в себя, отпуская ленту, но все равно инстинктивно огрызаясь: — Не лезь! — Я не могу больше, — внезапно хрипло шепчет Лёша, и Андрей мгновенно присаживается перед ним. — Ты помнишь стоп-слово? — Да. Лёша помнит. Даже помнит, что он условно контролирует происходящее. Но он не может прекратить. Не сейчас. Не тогда, когда боль, долго спавшая где-то глубоко под кожей, проснулась — не тихо, не осторожно, не так, чтобы ее можно было заглушить алкоголем и многолетней привычкой держать лицо. Она вырвалась из-под контроля ломая рассудок и восприятие реальности, вытаскивая на свет куски прошлого, мысли и страхи, слипающиеся в единый поток, который устремился наружу. И это все сейчас разрывает тело, чтобы найти выход, выплеснуться всем тем, что гнило внутри годами, становясь все хуже, затягивая все глубже. Он будто снова умирает, вырезая какую-то часть себя, освобождаясь от затянувшей темноты одиночества. Потому что многолетнее молчание наедине с собой долгие годы душило сильнее, чем выворачиваемая наизнанку память. И он хочет пройти этот путь до конца. Потому что вряд ли когда-нибудь еще раз сможет на это решиться. — Ты хочешь, чтобы мы остановились? — серьезно спрашивает Андрей. — Назови это слово, и мы прекратим. Фома вместо ответа тяжело дышит, все еще с трудом выталкивая из легких воздух, и молчит, потому что он не хочет это говорить, а Андрей не хочет этого слышать. — Мы продолжим. У тебя есть, что еще рассказать мне про Пашу? — Да, — хрипло отвечает Фома. Потому что у него столько славных историй про Пашу! Моментов, которые случились за многие годы, он хочет рассказать, хочет выпустить и отпустить, поделиться этим с двумя людьми, которые пришли в темные времена и остались, не дав рассыпаться, став ближе, чем кто-либо и оставаясь на его стороне. Лёша хочет пережить это снова, перестать прятать их совместные истории, которые не были нужны никому, кроме самого Лёши. Прожить, пережить и научиться жить с этим дальше. И они продолжают. *** Андрей держится до последнего и сам собирается уже все остановить, когда Фома тихо выдыхает хриплое: — Вороны. И мир будто снова обретает живые краски. — Мы закончили. Лёш, все хорошо, ты молодец. Мы с тобой, — Андрей коротко машет Ване и тот мгновенно приседает перед измученным близнецом, нежно убирая тому со лба взмокшие пряди. — Придется немного потерпеть, я извлеку иглы, а потом ты будешь отдыхать, хорошо? — Да, — отвечает Фома. Потому что мир рухнул только сегодня утром, но со щелчком встал на место к ночи. И хотя в груди остается ощущение, будто там что-то разорвалось, что-то рассыпалось и пошло трещинами, это уже не так важно. Он снова может дышать и четко осознает реальность, в которой он все еще жив, и у него есть близнецы. Прекрасные заботливые близнецы, которые застряли с ним. — Мы с тобой, Лёш, — Ваня ласково гладит его по щеке. — Андрей сейчас все уберет, и я тебя отнесу в постель, хорошо? — Не хочу быть один, — тихо шепчет Фома, потому что разговоры, перемежаемые криками все же отразились на горле, — я устал. Андрей вытаскивает иглы и обрабатывает кровящие проколы, Ваня гладит Лёшу по плечам и голове, прежде чем поднять и поддержать, чтобы Андрей мог полностью забинтовать ему торс, просто на всякий случай закрывая свежие небольшие, но местами кровоточащие ранки от медицинских игл. Несколько минут спустя Лёша уже спит на диване, укрытый пледом. Ваня касается бедром его предплечья и поглаживает по голове, когда внезапно понимает, что Лёша — не его единственная проблема. Андрей держался, терпел изо всех сил, взяв под контроль свой срыв в процессе и сумев завершить сцену, когда Лёша был сам к этому готов, но сейчас, когда все закончилось, Андрей разваливается на глазах, оглушенный откатом, отпуская сдерживаемые ранее чувством ответственности собственные боль и страх. — Андрей, ты как? — Нормально, все закончилось хорошо, спасибо, что был рядом, — Андрей улыбается, но Ваня видит, как по щеке у него течёт слеза. Организм, вопреки контролю сознания, выплескивает стресс, и Ваня аккуратно обнимает близнеца, прижимая к себе боком и поглаживая по спине. — Ты молодец. Ты выдержал и удержал Лёшу, все будет хорошо, мы справимся. — Не справимся, — глухо отвечает Андрей. — Ему надо к врачу, Вань. — Прямо сейчас? — Нет, я не сделал ничего опасного для его здоровья. Но ты же сам видел… Так не может продолжаться. Все эти маленькие странности: как он сжимается, когда спорит с кем-то из нас, как дергается от комплиментов и благодарности, как боится раздеться, не хочет оставаться один, как пытается защитить нас от всего, пытается быть идеальным и напрочь не понимает, что его можно просто любить и не хотеть ни его денег, ни его помощи, ни власти, ни статуса. А эти его вспышки саморазрушения? Он все время носил в себе вот это… и я уверен, что это лишь малая часть. Мы вскрыли ящик Пандоры, снизили давление в перегруженной системе, но Лёше нужна помощь, Вань. Нас с тобой недостаточно. Потому что это даже не привычка, это нездоровая зависимость. Просто от одиночества Лёша выбрал… вот этого Пашу. И убедил себя в том, что они друзья и что-то большее. Создал себе в голове светлый образ, затмивший реальность. После всего, что ты сегодня увидел и услышал, посмотри мне в глаза и скажи, что Лёша сейчас в таком состоянии из-за чистого и светлого чувства! — Мы не можем его заставить, — вздыхает Ваня. — Если бы он хотел — он бы уже обратился. — Он был один, но у нас есть шанс его убедить и поддержать. Потому что сколько бы мы с тобой ни пытались игнорировать проблему и любить Лёшу, для него это будет минутной неприемлемой сказкой, пока вот этот многолетний опыт гниет внутри него. — Значит, мы будем рядом. — Ваня сжал зубы, с тоской оглядываясь на спящего близнеца. — Если бы он только сказал, что прилетает сегодня… — Ничего бы не поменялось, — вздохнул Андрей. — Все равно оно бы рвануло, рано или поздно. Я не профессионал, но у него что-то похожее на Стокгольмский синдром — бесконечно защищает и оправдывает того, кто длительное время делал ему больно. Зависимость похуже алкоголя. — А как же мы?.. — А мы… мы сделали еще хуже. После того, как он год жил с нами и начал осознавать, что можно по-другому, он расслабился, и резкий возврат к старому ударил по нему еще сильнее, — Андрей протянул руку и мягко погладил Лёшу по волосам. — Мы с тобой говорили, что он не будет в одиночестве, что он нужен и в безопасности. И он нам поверил. А потом оказался один, уязвимый перед близким человеком, который надавил на все его болевые точки и страхи, ударил и оттолкнул. И когда он вернулся домой, то снова оказался наедине с собой. Не удивлюсь, если сначала он вообще усомнился в том, что мы реально существуем. Ваня не отвечает. Усилием воли разжимает кулаки, поднимается и аккуратно заворачивает Лёшу в одеяло, прежде чем поднять на руки. Но боль от давления на спину его все равно будит, и он вздрагивает, распахивая мутные глаза. — Это я, только я, — тихо успокаивает его Ваня, — прости, надо немного потерпеть, я отнесу тебя в постель, чтобы ты мог поспать. — Не надо, — хрипло просит Лёша, вцепляясь в Ванину футболку, — оставь. — Тихо, все хорошо, мы останемся с тобой, ты будешь в безопасности. — Я никогда не буду в безопасности, — с остекленевшим взглядом отзывается Фома, явно повторяя чьи-то слова, и Ваня даже догадывается, чьи именно. И от этого полететь в Лондон и сломать пару ребер «самому лучшему в мире другу» хочется еще сильнее. Если бы не необходимость быть рядом с Лёшей, Ваня бы, пожалуй, нашел возможность метнуться на денёк. — Ты в безопасности, Лёш, — настойчиво повторяет Ваня, — мы с Андреем рядом. Все будет хорошо. Мы у тебя есть, ты больше не один. На последней фразе Леша будто выдыхает и ослабляет захват на Ваниной футболке, позволяя опустить себя на кровать и уложить на бок, чтобы спина не страдала, а Фома мог видеть их с Андреем передвижения по спальне. Когда все трое укладываются, Ваня привычно ложится у Лёши за спиной, чтобы он не повернулся во сне и не просыпался снова от боли, а Андрей ложится прямо перед ним, вплотную, и берет за руку, замыкая физический контакт реальным теплым прикосновением. — Лёш, тебе нужен врач. Мы будем с тобой. Просто дай тебе помочь, пожалуйста. — Хорошо, — соглашается Фома, и не то чтобы Андрей считал это сознательным решением, которое стоит воспринимать всерьез, но совсем немного ему становится легче от мысли, что, пусть не сразу, но близнец может согласиться. Лёша засыпает, удерживаемый с двух сторон и совершенно измученный событиями прошедшего дня. Ваня с Андреем не спят до рассвета. *** Это происходит спустя пару месяцев, когда Ваня уже выходит из дверей кафе в неприятную сырую слякоть под моросящий мелкий дождь, подумывая о том, чтобы застегнуть пальто и не мочить свой винный костюм-тройку. Вряд ли вода ему серьезно навредит, все же не копеечная вещь, но любимый Лёшин подарок хочется уберечь и не рисковать почем зря. — Фома, какого хрена? Ваня видит это периферийным зрением, натренированный годами службы. Еще не движение, но оформившееся намерение. Потому что поздно защищаться от летящей в тебя заточки, надо быть — и бить — быстрее. Поэтому Ваня бьет. Не сдерживаясь, на рефлексах, защищая свое — Лёшино — здоровье, как обычно на улице или на работе, обезвреживая потенциальную угрозу парой четко поставленных ударов. — Надеюсь, больше не увидимся, — сообщает Ваня и уходит, обходя незабвенного и хорошо знакомого Пашу Семёнова по широкой дуге, не давая возможности успеть подняться и дотянуться. — Паш! Паш, ты как?.. — Юля выбегает из кафе и присаживается рядом с мужем. — Что это было сейчас такое вообще… — Это точно был Лёша?.. — Паша садится и смотрит вслед уходящему Фоме. — Что он хотел? — Привез документы, по которым я теперь полная владелица нашего бизнеса, и он в нем больше никак не участвует, подарив мне свою долю акций. — Двойника прислал, что ли?.. Или сам Фома? — Слишком похож, и говорил, как Лёша, спросил про Сашку, — хмурится Юля, теперь стараясь припомнить любую мелочь, но Лёша выглядел… как Лёша, которого она знала много лет: дорогой костюм, та же легкая расслабленность, крепко стоящая на уверенности в себе, кривая улыбочка, те же глаза, даже парфюм тот же. — Не может же быть у него злобного клона с Лёшиной памятью? — Не может, — соглашается Паша, потирая все еще ноющий от удара бок. — Ладно, идем. Приведи себя в порядок и переоденься, чтобы Сашку не пугать тем, что ты тут по лужам валяешься. — Я и тебя могу уронить, — ухмыляется Паша, потому что ему уже терять нечего, джинсы плотно впитали Лондонскую грязь. — Семёнов, не смей! — пищит Юля. — Это мое новое пальто, Паш! Паша смеется, поднимаясь на ноги и подхватывая на руки жену. — Купим тебе еще одно новое пальто. Обещаю сходить с тобой по магазинам и не жаловаться. О странном повторном визите Фомы они больше не говорят.