Рай за дверью

— Любимая моя, драгоценная…       Она улыбается, глядя на него ответно. Тоненькие руки обнимают его шею, пока он сам жмется к ней крепче, носом уткнувшись в порозовевшую щеку. Все ее тело теплое и живое, и ее так приятно касаться, так здорово чувствовать ее кожу своими ладонями. Так невероятно осознавать, что она сама этого желает.       Ну наконец-то. — Милый мой, — говорит она тихо, вкрадчиво, точно прячась от кого-то, — как здорово, что не пришлось лезть из-под земли к тебе!.. А ведь солнце жжет и жжет мир за окнами нашего дома, но только потому, что им всем здесь не место. Понимаешь?       Ее голос звенит весной и радостью, таким юным счастьем, точно они не были взрослыми людьми, оказавшимися заложниками апокалипсиса. Нет, он скорее ощущал себя до безумия влюбленным студентом, которому через месяц получать диплом, и на пороге взрослая жизнь, которую он сможет разделить со своей любовью.       Даже в маленькой съемной квартире, даже если будут перебои со светом, а из крана будет течь либо только ледяная вода, либо кипяток.       На кухонной тумбе будет стоять маленькая вазочка с сорванной веткой сирени. Или нарциссов. Или вообще сделанные своими руками розы из атласных лент, которые он бы для нее делал целую ночь. — Она любит своих детей, — продолжает девушка, подставляясь под легкий поцелуй в скулу. — Она не обидит их. И тебе нужно Ей довериться, чтобы…       Он целует ее в лоб, потом ласково проводит ладонью по щеке, а затем ведет выше, зарываясь пальцами в рыжие волосы. Ее взгляд любовный и нежный, источающий тепло и радость, и он не может больше ждать.       Не может. — Чтобы что? — спрашивает он, другой рукой приподнимая ее лицо за подбородок, чтобы было удобнее подобраться к чужим губам. — …чтобы прозреть. Прямо как я, — почти прошептала она. — В той самой каморке я поняла кое-что важное. Но я не могу это объяснить словами. Мне… мне нужно это показать. Ладно?       И он словно понимает, что конкретно ей для этого нужно. Что нужно им обоим — потому что они вдвоем тянутся друг к другу, сливаясь в долгом поцелуе. Он хочет вложить в него всю нежность и все свои чувства, от которых в голове всегда приятно пусто, а в груди томительно жарко. Юля прижимается к нему крепче, притягивая к себе и томно выдыхая прямо в его рот. В затылке чувствуются приятные иголочки: они спускаются ниже по позвоночнику и сворачиваются клубком в паху, щекоча все его нервы. Руки девушки забираются под его свитер и тянут за края вверх, призывая раздеться. Он подчиняется, снимая то, что она просит, затем помогает ей избавиться и от ее футболки.       И затем, когда они снова прижимаются друг к другу — втискиваются, словно пытаясь срастись телами и он чувствует ее грудь своей — все вокруг становится таким не важным — от смертельного солнца до людей-не-людей, — что он готов умереть в этот же момент, чтобы именно на этом наконец-то и закончилась жизнь.       И Юля, точно читая его мысли, с радостью ему в этом помогает, отклоняясь, обводя его лицо жарким голодным взглядом, чтобы затем вгрызться в щеку с такой силой, что под напором ее зубов кожа начала рваться, как ткань — под лезвиями ткацких ножниц.       Она тянет плоть на себя, срывая лоскут и обнажая лицевые мышцы и кости. Хозяин даже не обращает внимание, пережевывает ли она плоть или глотает, совершенно не жуя. Он смотрит на то, как ее лицо перекашивается звериной радостью и как по губам и подбородку размазанными пятнами алеет кровь. Совсем как если бы она накрасилась красной помадой, а он зацеловал бы ее настолько, что они оба перепачкали лица и зубы. -Вкусный, — тянет она утробно, смотря на него глазами так, будто одним взглядом может отхватить еще кусок.       Он сосредотачивается только на ощущения. Боли не было и не было страшно, а только волнительно, потому что теперь и ему нужно ответить ей тем же и с таким же животным голодом.       Поэтому Хозяин дожидается ее кивка, а потом берет тонкую ручку, чтобы поднести ладонь к своему рту и сомкнуть зубы на костлявых пальцах, без усилий прогрызая кости и кожу. Он откусывает указательный палец, а затем кусает ребро ладони. Кровь брызжет прямо в лицо, и это так приятно тепло, так сладко на вкус, и она так хорошо пахнет.       Он не может сдержаться и продолжает откусывать еще и еще, прогрызая чужое запястье и двинувшись дальше, к локтю — так, как в старых фильмах любовники поднимаются поцелуями по ручкам своих дам чтобы потом запечатлеть свое обожание на чужих губах. Он кусает прямо в самый сгиб; рука рыженькой девушки после этого безвольно повисает, поддерживаемая только его собственной ладонью, но и это длится совсем недолго. С вторым укусом ему удается выгрызть достаточно, чтобы верхнюю и нижнюю часть руки удерживали лишь небольшие лоскуты кожи.       Затем Домовладелец останавливается, заглянув в чужое румяное лицо. Веснушки будто плясали перед глазами, сильнее раззадоривая, и он хотел бы наклониться к ней сильнее, чтобы снова укусить, но она опережает его.       Ее укусы, точно ласковые поцелуи, проходятся по всему его лицу. Ее собственное лицо ярко-красно блестит, и влажные дорожки стекают по щекам вниз, к подбородку, капают на футболку, заливая весь ворот.       У него больше нет губ, но он целует иначе, вгрызаясь зубами в ее милое нежное личико, отрывая ее улыбку, срывая ее веки. Ее ногти раздирают его спину пока он опускается ниже и проникают под кожу, как если бы она была просто одеждой. Прокушенная артерия на шее высвобождает кровь фонтаном, но Домовладелец не знает, кто конкретно кого так сильно укусил. Это и не важно и он бы в любом случае не смог спросить, потому что когда его язык оказывается в ее заманчиво приоткрытом рту, зубы девушки смыкаются как тиски медвежьего капкана, на мгновение ослепляя болью такой сладкой и невыносимой, что у него белеет перед глазами.       Он глядит на нее — на ее почти бескожее лицо, на залитое кровью и укусами тело, на небольшую грудь, которую от хочет вылизать даже не имея языка, и которую хочет сожрать так же сильно, как и все, что находится ниже пояса ее штанов.       И в этот момент он любил ее сильнее всего на свете, желая поскорее избавиться от этой надоевшей кожи, чтобы почувствовать ее плоть своей и соединиться каждым нервом с ее нутром. Секс в таком случае был бы самой невыносимой пыткой и самым желанным из удовольствий.       Он опускается на колени, одновременно стягивая с девушки штаны чтобы наконец приступить к делу.       А потом открывает глаза и понимает, что это был всего лишь сон — отвратительно дикий и кошмарный (пусть по началу и приятный), полностью ненормальный и гадкий. Он машинально ощупывает собственное лицо и с ужасом осознает, что оно влажное, но когда он опускает ладони и рассматривает, то к своему счастью обнаруживает, что никакой крови на них нет.       Это действительно просто сон. Ебанутый, странный и неуместный, но сон. Его лицо в порядке, он не занимался с Юлей взаимным каннибализмом, и никто не говорил о смерти. И он не хочет умирать.       Из дальней части дома в дверь грубо стучат и только по этому стуку Хозяин понимает, кто конкретно к нему пришел. Подходить не хочется совершенно, но то, что может в этом случае произойти, пугает его сильнее. — Добрейшего вечера, Домовладелец, — почти мурлычет Бледный, как обычно стоя перед его дверью и глядя как будто прямо в глазок. — Я сегодня ненадолго; очень много дел неразрешенных.       Домовладелец разворачивается, упершись в дверь спиной и сползая вниз. Он хватается за голову, точно ее пронзили кластерные боли, и стиснул зубы. Эта ночь, блять, полностью ненормальная, и он буквально сходил с ума от усталости. Странные сны, убитый КЧСник, сеча с Длинным, еще и Бледный наверх… Не хватало только после этого визита нового агента, а потом еще и толпу других ищущих крова бедолаг с улицы. — Ну что ты так, а? — говорит Гость, будто бы видя его сквозь дверь. — Я же к тебе с самыми добрыми намерениями.       Хозяин вздыхает. — Я не один, — наконец произнес он хрипло. — Уходи.       За дверью раздалось хмыканье и мужчина непроизвольно дернулся — звук этот был ниже, чем предыдущие слова, как если бы Бледный опустился на корточки, чтобы Хозяин лучше его слышал. — Устал? — спросил гость почти ласково. — Да, я понимаю, Домовладелец. Но скоро все закончится. Конечно, если ты впустишь меня, все закончится быстрее, но… О, не пугайся так.       Хозяин непроизвольно отодвинулся дальше от двери. Бледный хихикнул и продолжил: — Видишь, вот, как сегодня я постарался; я человек занятой, у меня много обязательств, а пару минуток на предупреждение для друга выкроил. Достойно твоего внимания, верно?       Мужчина никак на это не реагирует, только лишь тяжело выдыхая. — Говори, что хотел, и оставь меня в покое, — сипит он, на грани истерики.       Господи, пусть эта ночь закончится, чтобы он просто мог уснуть. Разве он многого просит? — Послушай, ты с агентами поосторожнее, — переходит сразу к главному Бледный. — На первый раз я тебе помог, но впредь постарайся прятать тела лучше. Ты ведь не хочешь быть обнаруженным раньше времени, Домовладелец? Не хочешь подставить того, кто так сильно зависит от твоей репутации?       Хозяин стискивает челюсть. Бледный журил его как облажавшегося ребенка. Но доля правды в его словах была — они с Длинным действительно были не очень осмотрительны. — Можешь не благодарить, — словно ощущая его смятение, смеется Бледный. — Хотя… в качестве небольшого ответного жеста признательности можешь отдать мне кого-нибудь из тех прекрасных людей, что живут с тобой. Тот высокий вполне подойдет. Блять. Нательная майка прилипла к спине. Бледный же не… ну, он же не будет выламывать дверь, если ему отказать? Это же не ультиматум? — Нет, — говорит он быстрее, чем успевает обдумать ответ. — Не хочешь отдавать друга? Как мило, — лилейно тянет Бледный. Тон его, тем не менее, вообще не разочарованный. — Этого стоило ожидать, но не волнуйся — меня все равно интересуешь именно ты.       Короткостриженые волосы на затылке встали дыбом и Хозяин едва подавил в себе желание кинуться дальше от двери. — И последнее, — сказал вдруг Гость совсем другим голосом — грубым и серьезным: — не ложись спать следующей ночью. К тебе придут и тебе нужно будет отстоять себя.       Остаток ночи проходит настолько отвратительно, что засыпает Хозяин уже ближе к утру, проснувшись только после обеда. С недавних пор жара перестала так сильно его беспокоить — и он это объяснял самому себе как раз усталостью от бессонницы — поэтому пробуждение переносится легко, хотя солнце в это время жарит изо всех сил.       Воздух в комнате горячий.       Он встает с кровати и пытается осознать все произошедшее, но воспоминания не складываются в цельную картину, оставаясь лишь рандомными фрагментами каких-то событий и разговоров. А точно ли ночью приходил Бледный? Точно ли ему снился тот сон?       Может, он просто сам все это выдумал, а на самом деле просто провалился в долгий беспокойный сон? В конце концов, за это время произошло много выматывающих событий, которые просто не могли не оставить на нем своего гадкого грязного отпечатка.       Домовладелец вскоре покидает свою комнату, засеменив к ванной, чтобы умыться. Слава богам, Солнцеликого здесь не было, поэтому можно было избежать глупых расспросов и разговоров обо всякой солнечной хуйне. Вентиль крана со скрипом прокручивается в нужную сторону, пуская в раковину холодную воду. Он зачерпывает ее ладонями, затем потирая лицо, и уже потом глядит в свое отражение.       Глаза красные. Снова.       Он переводит взгляд на собственные руки. Кровь под ногтями запеклась, превратив некогда чистые лунки в темные полумесяцы, от мест между пальцами распространились красноватые шелушащиеся пятнышки, напоминающие воспаление от… дерматита?.. потницы? Черт его знает чего. В последние дни он то и дело оттирает грязь, кровь и блевоту, так что не удивительно, что от химии чистящих средств и нервозности собственного состояния у него пошло раздражение.       Повнимательнее вглядевшись в свое бледное замученное кошмарами, гостями и неблагодарными постояльцами отражение, мужчина разочарованно вздохнул. Его некогда просто хмурое, но вполне свежее лицо, превратилось в маску усталости и отвращения, старя и без того уже не юношеское лицо лет на пять. Тем не менее утешало и даже смешило одно — даже став мужиком он все равно остался больше похожим на маму. …Если бы с возрастом он начал видеть в отражении отца, то просто избавился бы от зеркал.       Хозяин наскоро принял душ, проверил подмышки и почистил уши. Ушную серу записывать в признаки не стал даже карандашом — это все равно бред полный. Одевшись он еще раз осмотрел себя в зеркале, отметив, что ситуацию чисто внешне не исправил, но хоть внутренне себе помог.       Раньше наличие у себя признаков гостя беспокоило, сейчас же… почти успокаивало, но он не мог объяснить, почему так. Он бы не смог этим спугнуть плохих людей или тех же гостей, да и КЧС не могут забрать его из собственного дома, раз уж он единственный его владелец. А вот Линчеватель, бродящий от дома к дому, с огромной радостью бы наставил на него ружье, отказываясь даже слушать какие-то истории о бессоннице и постоянно воспаленных глазах.       В пизду все это.       Он вытирает лицо полотенцем, а потом выходит из ванной, вдруг осознав, что в доме как будто тихо. Мужчина пытается напрячь слух, чтобы заметить хоть какие-то звуки, и почти сразу осознает, что слышит голоса, но они все доносятся из одной комнаты.       Сейчас все, кроме соседской дочки, были на кухне. В том числе Юля, чей голос звучал особенно тихо и забито. — …ничего он мне не делал, — говорит она тихо-тихо, почти не слышно. — Не надо… не надо лезть в это. Вот и все.       Ее голос кажется неуверенным, в отличие от другого, принадлежащего уже Длинному. — За тебя есть, кому заступиться, — твердо напоминает тот. — Не надо бояться и делать вид, что все заебись. Это совершенно ненормальная хуйня, и ты себе же делаешь хуже, когда не бьешь его по лапам. Тебе что, нравится, что к тебе лезут, Юля?       Он мог бы представить, как она на это отворачивается, смущенно отводя взгляд и сильнее стискивая челюсти. Девушка была робкой и хрупкой, и с ней нужно было разговаривать совершенно по-другому, чтобы не оттолкнуть и не напугать. Как они этого не понимают? — Ладно, все, не дави так, — говорит уже Жизнерадостный, затем тяжело вздохнув. — Сейчас чего угодно можно ожидать от него. Того гляди — правда на солнце выгонит, если сильно рыпаться. Успокойся.       Но Длинный не успокоился. — Да лучше уже самому уйти, чем остаться здесь и думать, шмальнет ли он в тебя из дробовика за косой взгляд или нет.       На пару секунд повисло гнетущее молчание. Хозяин мог представить, как все находящиеся в комнате переглядываются между собой, в конце концов осознавая реальное положение вещей и свое неоспоримое преимущество в количестве. Да и в силе, если уж быть достаточно откровенными. — Ну, нас много, — словно вторя его мыслям, говорит Солнцеликий, — глядишь, вместе и осилим. Солнце на нашей стороне.       Так, все, хватит. Разошлись уже совсем. — Не нужно ничего делать! Все с ним нормаль-…       Он заворачивает на кухню так резко, что стоящий ближе всех к двери Жизнерадостный вздрагивает всем телом, словно увидев призрака. Картина разворачивается почти что семейно-душещипательная: Длинный, сидя за столом, скрестил руки на груди и до этого, видимо, собирался что-то сказать, но так и застыл с раскрытым ртом; Солнцеликий стиснул челюсти и напрягся всем телом, вцепившись в спинку стула, на котором хоть и не сидел, но держал как спасательный круг. Наконец, дальше всех была Юля; она упиралась бедром в кухонную тумбу под раковиной и горбилась вперед, держа в трясущихся руках чашку. Ее рыжие волосы поблекли и сама она словно слилась с интерьером так сильно, что если бы Хозяин не знал наверняка, что она здесь, то даже не заметил бы ее.       На самом деле он шел всех их — естественно, кроме девушки — выгонять к чертовой матери. Он даже уже успел открыть рот и почти снял с плеча дробовик, но его яростную тираду о нахлебниках, которых он подобрал как диких сумасшедших котят, и подлых заговорщиках прервал звон — пальцы дернувшейся Юли разжались и в образовавшейся тишине громом среди ясного неба раздался звук бьющейся кружки.       Юля перепугано оборачивается к нему, словно ожидая удар прикладом дробовика в зубы, и в одно мгновение белеет так сильно, что тени на ее лице становятся почти серыми. Она открывает рот, чтобы затараторить что-то, но потом закрывает его, опуская голову вниз, уставившись на осколки. На кухне тишина становится почти болезненно плотной, и никто не смеет произнести ни слова, будто на все это требуется разрешение. И в итоге эту самую тишину именно девушка и прерывает, опускаясь на колени, чтобы приняться собирать осколки. — Прости! П-простите, — бегло извиняется она, трясущимися руками собирая керамические кусочки. — Мне очень жаль! Я… я случайно, правда! Я совсем не хотела! Э-это просто случайность! Боже, я.!       Он не слушает, сразу шагнув навстречу к ней, и Жизнерадостный, находящийся ближе всего к ним обоим, отходит в сторону, давая пространство. Замечая это, Домовладелец вспоминает, что кухня переполнена постояльцами, и кивком указывает на дверь, намекая, что им всем пора выйти. Они же и не возражают, видимо, посчитав это шансом уйти от конфликта без последствий, хотя Длинный и окинул его почти предупреждающим взглядом, словно бы напоминая, что если случится хоть что-то, что ему не понравится, то он обязательно вмешается.       Ага. Сейчас же.       Возможно, для кого-то другого это показалось бы странным и, возможно, если бы Домовладелец не знал всей ситуации и не был бы ее непосредственным участником, то тоже бы не понял. В конце концов они вроде как оставляли девушку наедине с ним, которого считали, очевидно, наглухо отбитым больным убийцей, но дело было исключительно в том, что все они знали — видели в его лице, в разнице его взглядов и в том как он говорил — Юлю он ни бить, ни насиловать, ни убивать не будет. Их же… ну, их вполне может ждать или солнце, или дробовик.       Когда мужчины один за другим покидают кухню, Юля растерянно поднимает голову, провожая их таким взглядом, будто находится на грани того чтобы разрыдаться или впасть в истерику, точно оставшись без даже мнимой защиты. Затем она переводит взгляд зеленых глаз на Домовладельца, но почти сразу отворачивается, с еще большим усердием принявшись собирать осколки.       Руки колотились с такой силой, что она не могла даже просто держать самые крупные кусочки — все падало обратно на пол, пальцы не слушались, неуклюже натыкаясь на острые углы. Наблюдая за этим, Хозяин вдруг вспомнил, что она всегда ходит босиком, и в груди из-за этого становится тяжело, потому что она могла пораниться, а он, вместо того, чтобы убрать все вместо нее, просто смотрит и молчит.       Не так должен себя вести порядочный ухажер. — Не надо, убери руки, — говорит он, как ему кажется, достаточно мягко, чтобы не спугнуть ее. — Ты можешь порезаться. Давай я сам, хорошо?       Она судорожно вздыхает, отрицательно мотнув головой, и упирается обеими ладонями в пол, будто пытаясь сосредоточиться. — Н-нет, не надо, у меня все в п-порядке! — промямлила девушка. — Я все уберу! Простите!       То, что она снова обращается к нему на «вы» заставляет сердце свербить. Он все пытался к ней подобраться поближе, показать, что он надежный и безопасный, не как остальные, но она словно отбивалась от его ухаживаний, будто бы совсем не понимая, почему он ведет себя так.       Ему… нужно быть настойчивее и тверже. Чтобы она уж точно смогла на него положиться. — Хватит, — говорит он, положив ладонь на чужое плечо. Сквозь ткань его футболки отчетливо прощупывалась острая ключица — всегда ли она была настолько худощавой? Боже, в ней-то хоть сорок килограмм веса наберется на ее рост? Он почти уверен, что из выреза на футболке может увидеть ее грудные кости ии на самом деле не понимает, почему не уделил этому должного внеимания когда целовал ее в тот раз. — Давай ты успокоишься, а я уберу. Идет?       Мужчина не дожидается ответа, опустив свою ладонь к чужому локтю и осторожно его обхватив. Затем он сам встает и тянет девушку на себя, вынуждая выпрямиться, но почти сразу ее ведет в сторону.       И он опускает взгляд вниз, снова коря себя за то, что до сих пор не дал ей хотя бы какую-то обувь.       Блять. — Не дело, — заключает он, затем посмотрев уже в белое лицо рыженькой девушки. — Ты не наступила на осколки? Не болит ничего?       Юля снова мотает головой из стороны в сторону, силясь как можно незаметнее отклониться к кухонной тумбе, но ее это мало как спасает, потому что мужчина шагает ближе к ней, подходя почти вплотную. — Н-нет… — почти шепчет девушка, отворачиваясь и заглядывая за его плечо, точно там могло бы быть что-то, что смогло бы ей помочь.       Но там ничего не было.       И никто не пришел. — Ты же босиком, — напоминает он уже другим голосом, более встревоженным и менее устрашающим. — Давай я проверю, не поранилась ли ты. Обещаю, я только посмотрю. — Не надо! — почти срывается на крик она, но почти сразу затихает, потому что чужие руки с легкостью подхватывают ее под колени и лопатки, поднимая в воздух.       И ему так, так сильно нравилось держать ее на своих руках — легенькую и воздушную, точно принцессу, — что он бы только так и позволял ей передвигаться по его дому. Он бы ее просто на руках носил, чтобы ей не приходилось беспокоиться об обуви и уж тем более осколках стекла на полу. — Держишься?       Он спрашивает это, повернувшись к ней лицом, и она только пораженно кивает, вцепившись тонкими пальцами в его плечи с такой силой, точно пыталась оторвать кусок. Недавний кошмар о их кровавой прелюдии всплывает фантомным воспоминанием на коже и мужчина непроизвольно вздрагивает. По спине проходят мурашки. Он… он должен ее ноги осмотреть и успокоиться. — Тряпка в ванне. Помогите убрать, — бросает он через плечо, выходя в коридор. Краем глаза он замечает, как длинный было порывается кинуться следом, но Солнцеликий его останавливает.       И хорошо.       Домовладелец спешит к себе в спальню, кое-как открывая дверь и прижимая к себе девушку. Мысли сами собой проводят ассоциации с первой брачной ночью и тем как он так же бы нес Юлю, все еще одетую в свадебное платье, уже как свою жену в их теперь общую кровать. Она, на самом деле, совсем не низкая для девушки — почти с Хозяина ростом — но худоба, за время жары, очевидно, усилившаяся до почти болезненного состояния, делает ее легкой и угловатой. Хозяин старается держать ее бережно и аккуратно, но все его ощущение мира сосредоточилось в тех местах кожи, где он соприкасался с теплом чужого тела.       Сама девушка пребывала в каком-то полусознательном состоянии, намертво вцепившись в свитер на плечах Хозяина, но при этом совершенно не реагируя на все его манипуляции. Когда, наконец, дверь в спальню за ними закрылась, Юля, кажется, пришла в себя. — А… эм… я в порядке, — просипела она, поежившись, — могу сама идти…       Вместо ответа он опускает ее на край кровати, но встать не дает, вместо этого опускается перед ней на одно колено. Девушка непонимающе глядит на него, оглядывая сверху вниз так непонимающе, словно выискивая в нем намеки на что-то нечеловеческое. — Не волнуйся, я просто осмотрю тебя, — говорит он так мягко, как только может, протягивая руку к — Я-я… — выдавливает рыжая из себя надтреснуто и непростительно напугано.- Не надо ничего, я правда… я правда в порядке, да! Я не поранилась, честно! — Может, ты не заметила? — парирует он сразу же, ни на мгновение не замешкавшись. — Там везде было стекло. Я просто посмотрю, точно ли ты не наступила. Хорошо?       Она очень неуверенно кивает, и ее плечи дрожат так, будто она уже плачет, но он не смотрит, сосредотачивая внимание на ее ногах.       Его руки дрожали и ощущались противно липкими от пота — он так, так разволновался, что просто не мог даже притвориться, что не обрадован происходящим. Вот она, у него в спальне, на его кровати, и что ему вообще стоит прямо сейчас чуть приподняться, чтобы оказаться прямо между ее тонких ног. Он бы огладил их, он бы расцеловал ее икры и колени, он бы провел языком по ее бедрам и очень медленно бы подобрался к внутренним их сторонам. Расцеловал бы и их, и уже потом вылизал бы все между ними, чтобы она перестала соображать.       Он осторожно обхватывает ее щиколотку и приподнимает выше, осматривая ногу. На первый взгляд все в порядке, но он все равно не уверен и, хоть начать вертеть ее не решается, еще больше не хочет прекращать, пока ему никто явно не запрещает. Едва дыша от волнения и восторга, он ведет пальцами к ступне, минуя пятку и проходясь осторожным касанием по шероховатой коже. Девушка вздрагивает и пальцы на ее ноге подгибаются, но просьбы прекратить все еще не следует. Его прикосновения идут выше вскоре даже просто наблюдающий может понять, что теперь занимается хозяин не осмотром, а скорее…       Пальцы нежно ведут по косточке и, поднимаясь, наконец забираются под край свободных длинных штанов, трогая икру и видя, как на это действие Юля нерешительно сжимает колени. Хозяин чувствует такой удушающий прилив возбуждения, словно прямо сейчас у них уже происходит обоюдная прелюдия и она сидит перед ним в обтягивающем мини, которое он может задрать и сделать все, о чем не переставал думать буквально с первой же секунды после того как опустился перед ней на колени.       Он подается вперед и сжимает тонкую ногу обеими руками, тянется и наконец прижимается губами к чужому колену; настоящее тепло почувствовать через ткань он не может, но Юля не отстраняется и это для домовладельца становится самым ярким зеленым флагом. Ему хочется поднять взгляд и увидеть, что она ответно смотрит на него так, как умеют смотреть женщины, когда не просто дают добро, а сами просят — или призывают — продолжить. Он бы мог это для нее прямо сейчас: помог бы стянуть штаны и устроился бы головой между ее бедер, наконец имея возможность ублажить и показать как сильно он хочет сделать для нее хоть что-то такое.       Интересно, как бы это было? Она бы держала его за волосы? Закинула бы ноги на плечи? Направляла бы, говорила то-то?       Он прижимается к ее ноге теснее и на секунду даже чувствует как ее ступня случайно касается его стояка через штаны.       Она бы разрешила раздеть себя или сделала бы все сама?       Он поднимается выше, прижимаясь щекой к ее бедру как бездомная собака.       Какая у нее грудь? Вскоре всего очень вкусная.       Его ладони оглаживают ее худые ноги и уже сейчас он ловит себя на том, что буквально пытается закинуть их себе на плечи — ненавязчиво и скорее намеками, изо всех си стараясь донести до нее все так ясно, чтобы она сама захотела поторопить его и прижать поближе.       Как она выглядит без одежды?       Он хрипло выдыхает и в ту же секунду ощущает, как к его голове прижимается ее ладонь.       Ох. ОХ, БЛЯТЬ, ДА! — …       Однако ее дрожащая рука, вопреки его распаленным желаниям, робко отодвигает голову, прося отстраниться. Он непонимающе выпрямляется, глядя на нее уже сверху-вниз, и от этого взгляда девушка вся сжимается и едва не всхлипывает, отводя взгляд. — Что-то случилось? — спрашивает он, искренне не понимая, что могло пойти не так. Он ведь был нежен и ласков, ни разу не причинил ей боль, и она все это время молча принимала его ухаживания, так… так что могло ее расстроить?       Рыжая отодвигается чуть дальше на кровать, подтягивая к себе ноги, и выглядит теперь абсолютно растерянной и несчастной. Она моргает часто-часто, точно силясь не расплакаться, и не может поднять на него взгляд, поджав губы. — Что с тобой? Я сделал что-то не так? — вопрошает он еще раз, подвинувшись ближе к ней, сокращая дистанцию до неудобного резко. Она же, не выдерживая чужого напора, ложится на кровать спиной, все так же не решаясь повернуться к нему лицом, и продолжает молчать. Она хочет как-то по-другому? Хочет, чтобы он приласкал ее больше?       Или стесняется попросить? — Мне продолжить? — интересуется мужчина, и, не получив ответ, воспринимает это как немое согласие. Уже нависая над ней и опираясь руками в кровать по обе стороны от ее головы, он переносит вес на одну руку, другой скользнув ниже по ее телу, намереваясь подцепить край ее штанов.       И только ощутив это прикосновение она наконец-то словно приходит в себя, поворачиваясь к нему лицом, искаженным ужасом и болью. — Не надо… — сипит она, едва не плача. — Пожалуйста, не надо. Не убивайте меня, не делайте со мной ничего, умоляю!.. Я не хочу умирать, не надо! Позвольте мне… разрешите мне просто уйти, когда солнце сядет… Клянусь, я покину ваш дом, как только стемнеет, только не причиняйте мне боль!       И после этого начался какой-то лютый сюр и пиздец, потому что она стала рыдать навзрыд, бесконечно тараторя мольбы не убивать и просьбы отпустить ее. Домовладелец первые несколько секунд лишь растерянно глядел на нее, даже не сообразив хотя бы отодвинуться, чтобы дать ей пространство. Когда же до него доходит настолько очевидная мысль, произошедшее оседает на плечах непосильно тяжким грузом: он все испортил. Своим, блять, похотливым желанием и ненормальной привязанностью, этим губительным обожанием он попросту ее отпугнул настолько, что она готова принять смерть от Солнца, но только не связь с ним.       А ведь он… он бы сделал все, чтобы ей понравилось. Ей бы даже не нужно было что-то делать с ним взамен — он лишь хотел показать, насколько сильно хочет сделать для нее хоть что-то, чтобы она на какое-то время забылась и просто расслабилась.       Черт. — Я никогда не причиню тебе боль, — пытается он говорить ровно, но голос дрожит, а пульс стучит в ушах так, словно прямо над головой бьют церковные колокола. — Просто поверь… я бы никогда не сделал с тобой что-нибудь, чего бы ты не хотела. Как я могу тебя обидеть? Как же ты могла так подумать?..       Она ничего ему не отвечает, но рыдания становятся не такими страшными и горькими, и это он засчитывает за хороший знак. Мужчина не спешит касаться ее, обнимать и жалеть, но тяжело вздыхает, глядя на нее почти грустно. На самом деле, грустно реально было — он бы совсем не хотел, чтобы она уходила, потому что боится его, и он бы ужасно сильно не хотел, чтобы потом они никогда не встретились, потому что быстрее ее настигнет Солнце, КЧС или жестокие люди.       Ей просто нельзя уходить. Мир за дверью его дома неприветлив и жесток, а она такая нежная и хрупкая, что точно не выдержит такое давление. Ее нужно защищать и оберегать, радовать, подбадривать.       Нужно быть рядом с ней. — Давай ты хорошо подумаешь обо всем, — предлагает он, не веря, что правда это говорит. — Останься еще на день, успокойся. Просто… снаружи сейчас плохо, и я не хочу, чтобы ты пострадала.       Она снова всхлипывает, не глядя на него, но не перебивает и не пытается уйти.       Хорошо. — Вдруг ты не успеешь найти ночлег до рассвета? Или попадешь в дом к плохим людям? Может, — перебирает он всевозможные варианты плохого исхода ее ухода, чтобы она хотя бы об этом задумалась, — тебя заберут КЧС и ты вовсе не вернешься оттуда?..       Если она согласится, то у него будет еще один день, чтобы придумать, что можно с этим сделать. Если все пройдет гладко и она останется, то он просто распрощается со всеми нынешними постояльцами и заживет вместе с ней спокойную нормальную жизнь. Будет говорить агентам, что она его жена, господи, что ждет ребенка и поэтому ее вообще никак нельзя забрать. Если достаточно втереться в доверие, то агент может сжалиться и оставить их в покое, верно? Все верно.       Либо ему придется снова использовать дробовик. — Я просто хочу помочь, — добавляет он тише. — Хочу, чтобы ты была в безопасности.       Если же она все же пожелает уйти, ему придется действовать радикально. В подвале холодно, сыро и пыльно, но со временем он сможет там оборудовать достаточно уютное место, чтобы она смогла там нормально жить. У него достаточно теплых вещей, чтобы она не замерзла, и ему хватит светильников, чтобы там было не темно.       Даже так лучше, чем отпустить ее. И потому, что он любит ее так сильно, и потому, что не может позволить ей погибнуть.       Какое-то время в комнате тихо, не считая ее редеющих всхлипов. Когда же ее плечи перестают вздрагивать, а дыхание выравнивается, она находит в себе силы очень слабо кивнуть.       Внутри снова расцветает весна и тепло, и он не может отказать себе в маленькой шалости, на мгновение тычась носом в острое плечо. Юля не реагирует и не отталкивает от себя, совсем сгорбившись и опустив голову. Он не видит в темноте, улыбается она или нет, но хочет верить, что она сама желает остаться, просто переживает из-за своей обычной нервозности.       В конце концов, она с самого начала была слишком тревожной для ментально здорового и стабильного человека. Возможно, то нападение отложило в ее голове слишком сильный след, либо в принципе ей приходилось переживать много плохих ситуаций, дающих такие гнилостные плоды.       Либо, как вариант, она просто была больна с самого начала. Это тоже возможно, исходя из ее тревожности и истеричности, но с этим можно спокойно и счастливо жить. Он ведь полюбил ее именно такой, а не идеально покорной и покладистой, правильно?       Да и девочкам дозволено иногда капризничать. Ничего страшного, если капризы будут своеобразные. — Останься сегодня здесь, — отодвигаясь, заявляет он. — Я буду в каморке, если тебе что-то понадобится.       Мужчина не ждет ответа, вставая на ноги и проходя к двери своей спальни. Он оборачивается к ней в последний раз, глядя на сгорбленную тощую фигуру с опущенной головой. Со стороны она могла бы показаться каким-то полутрупом или окончательно сошедшим с ума безумцем, но для него она все еще была яркой красавицей с рыжими волосами, чудесными веснушками и красивейшими зелеными глазами.       Такие у нее красивые руки и изящные тонкие пальцы.       Такая она хрупкая и холодная. — Отдыхай, Юль, — бросает он напоследок, открывая дверь и выходя в коридор.       Хоть бы осталась. Хоть бы не ушла.       Остаток дня проходит в каком-то полусне; он старался не пересекаться с другими постояльцами, лишь изредка проходя мимо двери собственной комнаты, чтобы вслушаться в юлину тишину. Девушка не выходила, видимо, все еще пребывая в расстроенных чувствах, но так даже лучше. По крайней мере, она точно не сбежит. Да и… на улице все равно жарит с такой силой, что до заката точно никто не сунется из дома.       И именно поэтому у него еще есть возможность сделать так, чтобы она точно не ушла. Можно было бы… запереть дверь спальни снаружи. Он хотел бы верить, что ее сил не хватит, чтобы выбить дверь в попытках освободиться, но все еще помнил, насколько крепко она хватается и как нечеловечески сильна, когда ей самой это надо. Все же недооценивать женщину, желающую выбраться на свободу — себе дороже, и ему стоит быть очень внимательным.       Можно было бы заколотить окно снаружи, чтобы она не могла уйти через него. Но это тоже требует времени хотя бы для того, чтобы солнце не сожгло его самого. А еще, что не маловажно, ему нужно избавиться от остальных постояльцев, чтобы никто не подумал забрать ее с собой.       И тогда он сможет спокойно забрать ее с собой в подвал и остаться там навсегда. Все равно внешний мир ему уже слишком давно не мил совершенно, и ей самой этот же мир причинил достаточно боли. Если и есть кто-то, кто искренне о ней заботится и желает ей добра, так это именно он. Только он способен ее спасти и сделать счастливой.       Никто другой.       Она сейчас может этого не понимать, но со временем понимание к ней придет. Она поймет, почему ей нельзя покинуть этот дом. Не будет обижаться, если он свяжет ей ноги и руки. И… черт, даже если придется перерезать сухожилия, чтобы она не смогла ходить, она поймет, что это все для ее блага. Это все для ее бже безопасности и счастья.       И зачем ей вообще ходить, если он может носить ее на руках?       Он не может перестать думать об этом ни на минуту, то перебирая варианты развития событий, то представляя, как было бы здорово заколотиться в этом доме вдвоем, отвергая весь мир. Как вовремя начался этот чертов апокалипсис, благодаря которому никто и не заметит, что она куда-то исчезла. На самом деле, он только сейчас вдруг осознал, что не помнит, говорила ли она что-то о своих родителях и живы ли они вообще. Если у нее нет родни и друзей, то так даже лучше.       Ее точно никто не украдет.       Вся каморка пахнет ею, и у мужчины голова идет кругом. Именно в его каморке она обустроилась, тут же спала, переживала и пряталась от тревог. Здесь он убил человека, и до сих пор можно найти следы крови, если всматриваться в дощатый пол достаточно внимательно. Тут все еще пахнет смертью, и этот запах напоминает о рыжей, нежно с нею ассоциируясь. Он глубоко вдыхает его, и в голове сразу становится по хорошему пусто.       Как же славно.       Тревога и злоба растворяются, сменяясь давящей нежностью, и все происходит настолько незаметно, что он теряет момент, когда его начинает клонить в сон. Хозяин пытается удерживать в голове мысль, что ему нужно быть осторожным и не допустить побега девушки с наступлением сумерек, но в какой-то момент полностью теряет связь с реальностью.       Сон не приходит с какими-то жаркими образами и ощущениями. Он будто просто закрывает глаза и через мгновение открывает их, осознавая, что в доме уже тихо — по ночному тихо. В зале уже спит Длинный, Луноликий храпит в ванной, а Жизнерадостный ворочается в кабинете, кое-как уложив соседскую дочку спать. Это слышится тихо-тихо, но все же отчетливо.       Потому что Хозяин знает: Юля сейчас не спит. Ее звуки отличаются, потому что она занята чем-то… чем-то.       Он не встает, когда слышит приближающиеся к каморке шаги. Не поворачивает голову, когда дверь скрипит. Его сознание ощущается шатко и почти призрачно, точно он все еще спал, хотя это было не так — он явственно ощущал это головокружение, мешающее вернуться ко сну. Появилось странное чувство непонятных изменений, которые он никак не мог объяснить, не понимая, что конкретно не так: стала ли температура в доме значительно ниже или ему всего лишь кажется? Может, дело в том, что время словно бы движется неправильно быстро?       Или все из-за того, что не помнит, когда дверь в каморку открылась, а искривленный силуэт застыл в проходе?       Хозяин поворачивается в ее сторону с большим трудом, словно все тело парализовало сонным параличом. Юля стоит в дверях с пару секунд, а потом очень легко заходит и опускается на пол рядом с ним. Ее взгляд — он смог разглядеть ее бледное лицо в полной темноте — был до странного спокойным, без тени тревоги или страха. На самом деле, похожее выражение лица он на ней видел лишь однажды, когда ей что-то рассказывал Длинный. Кажется, он читал ей свои стихи или вроде того…       И совершенно неожиданно ее глаза широко раскрываются, точно она что-то осознала. Выражение ее лица становится почти недоуменным, будто она не могла поверить в ту истину, что ей внезапно открылась. Еще через мгновение она сжимает губы и кивает, выдыхая почти скучающе.       И отодвигается. — А, так вот оно что, — говорит она так ровно и буднично, что он сам перестает понимать, о чем она вообще и не лунатит ли. — Все с тобой ясно. — О чем ты? — едва передвигая губами, спрашивает мужчина.       Девушка отворачивается, словно задумавшись, а потом снова глядит на него. — Ты такой же, — объяснила она. — Как я, как он. Как они. Теперь мне все понятно. — Что… что тебе понятно? — приподнявшись на локтях, пытается уточнить домовладелец. — Кто «он» и «они»? Ты про кого? — Тот, который к тебе приходит, но не заходит в дом. И другие, оставшиеся снаружи. Понимаешь, о чем я?       Возможно, она действительно лунатит. — Нет, Юля, я не понимаю, — как можно мягче попытался он произнести. — Я думаю, тебе стоит прилечь отдохнуть.       Она молчит.       Хозяин пытается смахнуть с себя сонную слабость, но получалось откровенно плохо; появлялось стойкое ощущение, словно его опоили каким-то дурнопахнущим травяным настоем, от которого тело слабело и немело. И, в противовес этому ощущению, Юля рядом казалась необычайно сосредоточенной и серьезной, хотя он и успел заметить, как уголки ее губ медленно приподнялись в диковатой улыбке.       И только он решился было спросить, что с ней, как во входную дверь снова постучали, и в этот раз он сумел по стуку узнать, кем окажется новый ночной визитер. * — Теперь я буду на этом участке. Так что давай, Домовладелец, без фокусов, — говорит незнакомый ему агент КЧС в этом дурацком желтом защитном костюме. Он был чуть ниже своего предыдущего коллеги, но голос был более суровым и грубым. Вероятнее всего, он гораздо старше и менее сговорчивее, и, разумеется, после пропажи предыдущего парня он будет еще и очень подозрительным.       Гадость.       Он держит в руках свое оружие, то и дело поглядывая на дробовик в руках хозяина дома — они никогда не запрещали ему ходить с ним, но теперь было более чем очевидно, что их это ни капли не устраивало. Возможно, они уже что-то подозревают, и это очень, очень плохо. — Это все? Никого не прячешь? — спрашивает тот, указывая на собравшихся в комнате постояльцев.       На самом деле, у Домовладельца в какой-то момент промелькнула мысль, что Юлю надо бы спрятать, потому что… ну, очевидно, с ней было что-то вообще не так. Ее разговорчивость, сначала воспринятая как хороший знак, теперь казалась неуместной, потому что она буквально не затыкалась: она бормотала себе что-то под нос, хихикала и тихо тараторила какую-то бессмыслицу. Он изначально предположил, что это все последствия стресса, но было в этом что-то… совершенно иное.       Этот агент пожелал осмотреть всех в зале, оставив своего напарника на входе в дом. Атмосфера казалась еще более гнетущей, чем когда-либо до этого, потому что абсолютно все было не так, как надо. — Не прячу, — отвечает твердо Хозяин.       Агент хмыкает, начав осмотр с соседской дочки. И первое же, что бросилось в глаза домовладельцу — тот едва ли прикоснулся к малышке, явно не желая хоть как-то вовлекать в эти дела ребенка. Возможно, он сам отец, и еще более вероятно, что его ребенку примерно столько же.       Опрометчиво в его случае проявлять снисходительность к детям, конечно, но решил бы он вдруг ее забрать — хозяин бы не позволил. — По моей информации, людей было больше, — оставив девочку в покое, он перешел уже к Жизнерадостному, от которого малышка практически не отходила. — Что с ними? — То же, что и с другими. — Ясно.       Мужчина смотрит на серое лицо Длинного, который глядит на него в ответ напряженно, точно готовясь к любому безумству заранее. На самом деле, стрелять в агента и сегодня было уже именно опасно, да и в этот раз у него есть сопровождение, поэтому скрыть такое было бы очень тяжело. Но, как кажется Домовладельцу, Длинный уже уверен, что для него это недостаточная причина не убивать, если тот попробует забрать именно Юлю.       Особенно с учетом того, что Юля была пиздец странная.       Девушка сидела на принесенном с кухни стуле, оглядывая окружающую ее комнату и людей так, словно видела в первый раз. Ее глаза блестят стеклом, но не таким, сквозь какое весело скользит солнце и просачивается лето. Это были скорее мутные линзы, оставленные кем-то очень давно без внимания, и теперь что-то едва-едва можно было разглядеть через них — настолько стекло покрылось пылью и мелкими царапинками.       Но, возможно, если вглядываться достаточно долго, то получится разглядеть там нечто, что в нынешних обстоятельствах показывать никому не стоит. — У нас агент пропал, привязанный к этому участку, — подал вновь голос КЧСник, и после этого все словно сжались. Девочка отвернулась, Длинный тяжело вздохнул, Жизнерадостный постарался сохранять мнимое спокойствие на лице. Солнцеликий же мигом побледнел, точно шмальнул агенту в затылок не хозяин дома, а он сам, и произошло это час назад. — Знаете что-нибудь? — Нет, — уверенно цедит Домовладелец. Агент поворачивается к нему, на пару мгновений задерживая на нем взгляд, а потом отворачивается, переходя как раз к Солнцеликому. — Последний на обыск был этот дом. Отчетов по нему так и не поступило, — дополнил он.       Пытается осторожненько намекнуть, что Хозяин под подозрением? Что ж, это не очень хорошо, но и с этим можно что-нибудь сделать. Они ведь… никак не докажут, что именно он что-то с ним сделал, да? И никто из постоятельцев не посмеет настучать, потому что они все причастны. Никто не подставит Длинного, никто не скажет, что он помогал прятать труп, и сам агент не поверит, что Хозяин тихо расправился с тем парнем, а потом самостоятельно избавился от тела.       Если хоть один из них заговорит об этом, под удар попадут все. Поэтому никто ничего не скажет. А сам Хозяин… да, у него есть, что сказать. — У нас забрали двоих, больше не знаю ничего, — немного подумав, ответил мужчина.       Жизнерадостный и Длинный переглянулись, будто пытаясь понять, что он имеет в виду, а потом на лице последнего появилось ошарашенное осознание того, что вот-вот будет сказано. — Кого забрали? — отвлекшись от осмотра, уточнил агент.       И как же, сука, кстати был побег близняшек. — Сестры-близнецы. Одна в смирительной рубашке, другая обычная, — произносит домовладелец. — Больше ничего не знаю.       Агент тяжело вздыхает, словно бы перебирая в голове фрагменты из памяти в попытках понять, знакомы ли ему такие ориентировки. Пока он молчал, Длинный смотрел на хозяина с неприкрытым презрением и шоком, словно это было даже хуже, чем само убийство агента. Жизнерадостный же растерянно провел ладонью по волосам нервничающей девочки, стараясь не пересекаться взглядом с хозяином, но по нему все равно было видно, что услышанное повергло его в шок.       Оно и понятно — только что Хозяин дома перекинул вину за случившееся на сбежавших сестер, и это звучит достаточно правдоподобно. Никто не будет разбираться, правда это или нет — их просто найдут и убьют на месте за совершенное другим человеком преступление.       Несправедливо? Да. Жаль ли ему этих бедных девушек? Да ни на секунду. — …надо будет проверить ближайшие дома. Они не могли далеко уйти за это время… — больше себе, чем присутствующим, пробормотал агент.       Хозяин переводит взгляд на Юлю, единственную, кого пока не осмотрели. Та все еще улыбалась, пусть больше и не бормотала. На мгновение она посмотрела на него ответно, и ему показалось, что ее улыбка чуть ли не игривая, точно ее забавила опасность происходящего.       Так, словно она одними только глазами спрашивала, сделает ли он это снова, если и этот агент захочет ее забрать. — Благодарю за содействие, Домовладелец, — уже громче выдает агент, отходя от них на шаг.       И только было он решил, что опасность миновала, как КЧСник поворачивает голову к девушке, резко замолчав.       Блять.       Юля медленно поворачивается к агенту лицом, продолжая улыбаться. Хозяин вообще не удивился бы, если бы она начала болтать ногами и напевать странные песни — настолько она неподходяще этой ситуации выглядела. Костлявая, бледная, выглядящая абсолютно болезненно, но улыбается, глядя своими давно покрасневшими глазами точно в самую душу стоящего над ней агента, совершенно не боясь, что у этого будут последствия.       Надо быть начеку. — Что с ней? — в итоге спрашивает агент, обернувшись на хозяина.       Может… прокатит?.. — Она с ума сошла, — выдал первое, что пришло на ум, мужчина. На это Юля улыбнулась еще шире, и такой уже очаровательной улыбкой, будто он при всех заявил, что до смерти ее любит. — С первого дня такая.       Агент, однако, только странно покивал, даже для вида не осмотрев ее. Видимо, услышанное настолько походило на правду, что в подтверждении попросту не нуждалось. Либо же он настолько неправильно понял сказанное, что ему было попросту брезгливо прикасаться к умалишенной девушке, с которой тут творят бог знает что все эти мужчины.       Наверное… ему стоило изъясняться чуть понятнее, но раз уж такая мерзость сошла за достойное объяснение и помогло избежать осмотра, то пусть так и будет. Главное, что Юля останется с ним, а остальное не важно.       И он потом обязательно извинится перед ней, да. — С девкой сам разбирайся, — изрекает, наконец, агент. — А эти двое пойдут с нами.       «Эти двое» — это Жизнерадостный и Солнцеликий. Последний глядит на КЧСника с неприкрытым ужасом в глазах, в то время как Жизнерадостный одаривает Хозяина таким взглядом, который он запомнит, наверное, надолго.       Взгляд человека, для которого такой исход все равно лучше, чем остаться здесь.       Жизнерадостный опускается перед соседской дочкой, взяв ее за маленькие ручки. Он что-то ей тихо-тихо говорит, вероятнее всего, просит быть сильной и храброй, а она кивает, глядя на него большими грустными глазами. Домовладелец не хотел бы, чтобы она плакала, но повлиять ни на что не может — по правде говоря, он даже рад, что так вышло. Эти двое на самом деле уже вызывали небольшие проблемы, и скорее был вопрос времени, когда они уйдут и как — сами или по его приказу, — а так все вышло очень удобно и вовремя. Хорошо, что Длинный остался — с ним все же Хозяин уже успел ужиться, даже если в последние несколько дней холодок между ними все же появился, но он просто воспринимался иначе.       И он не смог бы сдать его даже при большом желании. Они теперь в одной лодке. — Только аккуратнее с ней, домовладелец, — обратился неожиданно агент к хозяину, мельком глянув на Юлю, все еще улыбающуюся в пустоту перед собой. — Забеременеет — нам нужно будет это зафиксировать. — Что? — не совсем понял мужчина, хмурым взглядом окинув сначала агента, а потом уже и рыжую гостью. — В… в каком смысле?..       На самом деле, он… думал об этом, да. Любые отношения мужчины и женщины рано или поздно дадут последствия, в их случае это будут общие дети. И он внутренне поклялся себе, что будет хорошим мужем и отцом, что будет заботиться о ней, когда ей станет тяжело ходить из-за растущего живота, и будет ухаживать за ней уже после родов, давая отдохнуть столько, сколько ей понадобится. Сам будет вставать по ночам и укачивать их сына или дочь, рассказывать сказки и…       Это… это так хорошо, что он едва успевает сдержать рвущуюся наружу улыбку.       Такую же, как у самой Юли с этими ее пустыми зелеными глазами. — Не переживай, мы просто ведем статистику о насилии над душевнобольными. Просто формальность, — пояснил агент. — Никого не волнует, что у вас там. КЧС сейчас вместо правительства, и работы у нас достаточно и без судебных заседаний по всякой херне. Никто этим заниматься не будет, даже если захочет.       Затем он вздохнул, словно бы призадумавшись, и продолжил: — Ну, только если не объявится какая-нибудь родня или опекун. И то — им самим нужно будет объяснить, какого хуя их подопечная одна осталась в такой-то ситуации. Да и… вряд ли дойдет до этого, — агент покачал головой. — Короче, будь аккуратнее. И благодарим за содействие.       Потом он повернулся уже к Жизнерадостному и Солнцеликому. — На выход! — ощутимо громче и строже выдал он. — Быстрее!       Напоследок Жизнерадостный оборачивается к Длинному, и они кивнули друг другу в знак своеобразного прощания. Уже затем Сергей перевел взгляд на Домовладельца, глядя холодно и твердо, и тот явственно ощущал, насколько сильно он его ненавидел в этот момент. Да, наверное, со стороны их разговор показался не совсем адекватным и приятным, но теперь хотя бы точно никто не заберет у него Юлю. И… агент поверил ему, так что он теперь вне подозрений, и снова будет на хорошем счету из-за содействия.       Это не могло не стать большим плюсом.       Меньше чем через минуту в доме становится окончательно тихо — агент с Солнцеликим и Жизнерадостным уходят, Домовладелец запирает за ними дверь и потом отправляет малышку в кабинет отдохнуть. Юля все так же сидит на стуле в зале, с улыбкой наблюдая за тем, как он уводит ребенка из комнаты, но молчит, не говоря вообще ничего. Длинный же поворачивается к ней и будто хочет что-то сказать, но в последний момент передумывает, словно понимая, что это бесполезно.       В этом доме уже все неправильно. Хозяин возвращается в зал, собравшись было отправить Юлю в спальню, но та уходит сама, столкнувшись с ним в дверном проеме. На мгновение их взгляды встречаются — она смотрит не так, как раньше; не робко, тревожно или ожидая худшего, а почти с вызовом, озорством и чем-то не человеческим вообще.       Она ничего ему не говорит, но он будто уже знает, что случится утром.       Юля не будет спать сегодня ночью. Она голодна.       Мужчина с трудом отводит взгляд от нее, вспомнив, что в зале он все еще не один.       Длинный глядит на него почти с отвращением. ***       Ночь странная и почти холодная. Он долго ворочается и все не может уснуть, слыша, как скрипят половицы в коридоре. Он знал, что это ходит Юля, знал, что кто-то из них утром будет убит, знал, что это именно потому, что она теперь Гостья, а не человек, постепенно в гостя превращающийся. Эта ночь будет последней в этом доме, и потом нужно уходить, потому что им здесь больше нечего делать.       Да. Он заберет ее и они уйдут вместе, найдут другой дом, представятся парой и будут стараться не выдать свои истинные сущности. Он знал, что такой же — поэтому она его не убила, хотя и пришла с ножом. Поэтому ему холодно, поэтому еда не имеет вкуса и запаха, а усталость перестает ощущаться вообще. Он бы хотел оправдать и успокоить себя тем, что просто перепил энергетиков или кофе, но осознал, что уже давно не пил вообще ничего.       Дни проходили в каком-то напряженном ожидании чего-то, что могло бы все изменить. И он просто не заметил, что это уже началось, что пути назад нет, что он такой же как и те, кому он когда-то сносил головы из дробовика.       И это так по-злому иронично, что хочется рассмеяться в голос.       Но ему не смешно.       А утро пахнет сладко-сладко.       Подобный запах Хозяин ощущал в глубоком детстве, когда родители отправили его в деревню к маминым родителям и бабушка разбудила его чрез час после рассвета чтобы сходить за свежим мясом. Соседскую корову на днях сбила нива и бедная скотина, еще недавно принимающая из детских рук охапки травы и сена, была застрелена и распродавалась частями. Уже к восьми утра солнце припекло головы, нагрело землю и создало удушающий сладкий пропитанный запахом крови зной.       Он не видел как выглядел труп коровы или то что от него осталось, но навсегда запомнил как вкусно пахло от соседского дома, из сарая которого бабушке вынесли сверток мяса.       Хорошо пахло и сейчас.       Хозяин проснулся и, едва проморгавшись, сглотнул голодную слюну. Весь дом пах кровью и болью, и мужчина торопливо поднялся, осознав, что это значит.       Кто-то был убит. И это либо Длинный, либо соседская дочка. Больше просто никаких людей в доме не было.       Он выходит из спальни, осторожно закрыв за собой дверь. В доме было тихо, не считая какой-то возни на кухне — кажется, кто-то что-то готовил. Ну, точнее, разрезал мясо на пластиковой доске.       Домовладелец глубоко вдыхает запах смерти и крови, чувствуя, как внутри теплеет, точно пахло маминой выпечкой — по выходным она очень часто пекла пироги с вишней или яблоками, и они всегда пахли так же сладко и уютно. Все так… нормально, будто весь пережитый кошмар ему просто приснился, а сейчас он наконец-то проснулся.       Мужчина проходит к двери, ведущей в зал. Если Длинного там не окажется, то убит именно он, и, на самом деле, ему этого не хотелось. Ему не хотелось бы и смерти малышки, но если уж выбирать между ними двумя, то к Длинному он прикипел гораздо сильнее, чем к чужому ребенку. То есть, разумеется, он очень хорошо относился к соседу, даже считал его своим единственным другом, но защита его дочери это скорее как попытка своеобразно отблагодарить его за доброту и терпение, в то время как Длинный именно был для него достаточно близким человеком.       Поэтому…       Он приоткрывает дверь. …и Длинный все еще спит, неспокойно подергиваясь во сне.       Домовладелец вдруг ощущает почти нежный трепет и радость от вида чужого хмурого лица. Ему хочется подойти и погладить своего первого и последнего постояльца по плечу, но вместо этого он закрывает дверь, стараясь не думать о том, что это значит. Он рад, что Длинный жив, и это главное. Остальное не имеет значения.       Шумно выдохнув, он шагает уже на кухню, тихо открывая дверь. И да, там действительно во всю хозяйничала Юля, разделывая мясо на крупные куски. Мужчина поворачивается в сторону, глядя на забитую красным раковину, потом опускает взгляд на пол, где все еще блестели кровавые разводы.       На маленькое детское платье, которым кровь с пола, очевидно, и оттирали, он старался не смотреть. — Доброе утро, Юль, — подает он голос, удивившись тому, как сильно он хрипит.       Девушка поворачивается к нему лицом, выглядя сначала серьезной, но потом почти сразу растягивая губы в улыбке. На ее щеке небольшой след от крови; возможно, она поправляла волосы и просто не заметила, что пальцами мазнула по коже. Может, не хотела замечать.       Или ей так нравилось. Кто знает. — Тебе помочь? — спрашивает он, когда девушка отворачивается. В ее руке тесак, и он помнил, что уже давно его не затачивал, поэтому ей потребовалось несколько ударов, чтобы отсечь кисть от детской руки.       Кровь брызнула на столешницу и лицо девушки россыпью маленьких красных бусин.       Она снова повернулась к нему, продолжая молчать. Капли крови на ее лице казались большими веснушками, и ей так это идет.       Какая же она красавица. — Ты… злишься на меня? — предположил мужчина, вспоминая вчерашний разговор с агентом. Девушка не отвечает, возвращаясь к разделке тела, теперь отрубая руку у локтя.       Кость хрустнула, а плоть влажно чвякнула. Со столешницы текло прямо на пол, и босые ноги рыжей уже полностью испачкались в алом. — Я не хотел обидеть тебя, — проговорил он, шагнув вперед. — Я никогда не сделаю ничего, чего ты сама не захочешь. Клянусь, я никогда не причиню тебе боль. Прости меня, пожалуйста.       Гостья убирает тесак, а потом берет разделанные части и принимается промывать их под водой. Затем она, как примерная хозяюшка, пакует их в разные пакеты и убирает в морозилку. Насколько он понял, это было не все, поскольку она вернулась к раковине и достала еще что-то, но он просто не хотел знать, что это за часть тела. Возможно, часть проломленной головы — краем глаза он увидел темные волосы, слипшиеся в кровавые сосульки, — или шея. Или ступни. Или что угодно еще, потому что раковина все еще была забита ароматными фрагментами человеческого тела. — Так ты простишь меня?       Он спрашивает это, подходя к ней сзади, пока она что-то усердно выискивает в выдвижном ящике — возможно, нож поострее или побольше. Видимо, ей совсем неудобно с тесаком, и, наверное, ему стоило начать с этого. — Заточить тебе ножи, Юля?       Вместо вразумительного ответа слышится короткий смешок, и от этого звука внутри все плавится и тянется, точно мед, и в голове разом становится приятно пусто. Мужчина на пробу тянет к ней руки, касаясь талии сквозь футболку, и на это она подается назад, ближе к прикосновению и к н е м у, и Хозяин окончательно теряет связь с реальностью.       Он тянет ее к себе еще ближе в один рывок, утыкается носом в затылок, вдыхая запах ее волос, потом опускается к шее, наслаждаясь тем, как она сама пахнет. Ее искривленное плечо совершенно не мешает, потому что в разрез футболки получается его поцеловать, а затем и подобраться снова к шее, влажной дорожкой оцеловав кожу.       Она откидывает голову назад, давая больше пространства, и он с радостью принимает это, впившись губами в шею. Руки как-то сами занырнули уже под футболку, огладив впалый живот и торчащие ребра, а затем двинувшись еще выше, наконец-то касаясь ее небольшой груди.       Между ног почти болезненно потянуло, и он был уверен, что уже тычется своим стояком в нее сзади, но тот факт, что она лишь крепче к нему прижалась будоражил настолько, что он едва ли не ощущал себя животным, готовым взять ее прямо здесь, на кухне, посреди бела дня, пока Длинный все еще спит в его зале.       Если конец света — плата за то, что сейчас творится, то он ни о чем не жалеет. Пусть все сгорит к чертовой матери, но они хоть какое-то время смогут побыть друг с другом, наконец-то обретя родственную душу.       Он обеими руками сжимает ее грудь, пальцами сжимает соски, все целует и целует шею, слегка прикусывая. Она тихо выдыхает, и этот звук ему кажется улыбчивым и почти насмешливым, но это все было просто восхитительно.       Домовладелец шагает вперед, вынуждая и ее встать ближе к кухонной тумбе, и она позволяет это. Ящик звучно захлопывается, и она смеется, смеется и смеется, заливисто и так светло, точно ему довелось встретиться с ангелом или, чем черт не шутит, с богиней.       Даже если она почти вся в крови. Даже если его руки теперь тоже выпачканы в красном, и он продолжает трогать ее так, размазывая кровь по коже под футболкой. …и остановится он только тогда, когда услышит, как Длинный встает с дивана.       Юля улыбается, отодвигая его от себя. ***       Длинный не выходил из зала. Вообще. Зайти же к нему, чтобы просто проверить Домовладелец, честно говоря, не решился. Побоялся, наверное, будет даже вернее, потому что ему все казалось, что он смыл с себя не всю кровь и на коже закрепился запах чужой смерти. Он боялся, что Сергей все узнает — поймет по тому, как бегают красные глаза Хозяина дома, догадается по тишине, что маленькой девочки больше нет.       И будет осуждать, потому что не понимает, что так надо было. Не мог же он запретить Юле убивать, если ей это надо? И это ведь сделано во благо — надо же как-то выживать в период острого дефицита абсолютно всего. Это… и для него самого было сделано. Ему просто нужно время, чтобы это понять.       Убирали на кухне они достаточно долго. Дощатый пол быстро пропитался кровью, и некоторые разводы не исчезли даже после того, как он вылил всю перекись из аптечки на пятна. Пока он занимался полом, Юля прятала вещи девочки в мусорный пакет, хороня их под кровавыми тряпками после уборки. Их нужно будет сжечь, обязательно, чтобы ни у кого не было вопросов и подозрений на их счет, но выйти на улицу прямо сейчас очень рискованно. Длинный услышит, что входная дверь открылась, и сразу поймет, что происходит.       Рыжая была неразговорчивой, но очень… близкой. Ему достаточно было просто посмотреть на нее, чтобы понять, чего она желает — уйти из этого дома, чтобы убить еще. По окраинам еще должны были остаться жилые дома с бедолагами, пытающимися просто выжить, и они могли бы дойти до другого города, если получится быть осторожными. Днем агенты не ходят, поэтому они могут уйти незамеченными, но для этого нужно время.       Когда температура стала ощутимо падать, а ослепительный свет за окном перестал жечь глаза, она наконец-то заговорила, позволив ему положить голову на ее острые коленки. Костлявые руки — бледные, холодные, слишком тонкие для живого человека, — гладят его по волосам, и он млеет, едва не растворяясь от раздирающей изнутри любви.       Она глядит на него, и ее глаза красные, а синяки на лице уже окончательно сошли. У нее бледные губы и светлая улыбка, и от нее веет покоем и весной.       Он любил ее в этот момент больше, чем желал остаться в одиночестве еще тогда, когда был человеком. — Я приду за тобой, как только Солнце начнет пробуждать землю и Остальных. Будь готов вступить в Новый Мир, где мы все — и Люди, и Гости — едины, как братья и сестры. Не бойся Смерти, как это присуще смертному созданию. Она — благодетель и Мать, которая растит каждое свое дитя с любовью. Так отплати же ей любовью и прими ее дар. Я научу тебя. Я все покажу и тогда ты поймешь, что нужно делать дальше. Будь же готов, мой милый. Скоро все случится.       Она перестает гладить его по волосам, тем самым обозначая завершение их встречи. Он бы хотел взмолиться о продолжении, попросить хотя бы объятие или даже понаглеть, чтобы она подарила ему один-единственный поцелуй, но ее умиротворенно-сумасшедшая улыбка была тверже любых слов: ему нужно ждать. И тогда, на рассвете, все изменится. Тогда все станет гораздо проще. И тогда всему придет конец.       Благослови Матерь Смерть за это Счастье.       Весь день — точнее, уже вечер, — после этой их встречи проходит в волнительном ожидании. Это напоминало то самое чувство, когда после сложного экзамена нужно было дожидаться результатов, чтобы исходя из них понимать, на что он сможет рассчитывать позже — на учебу в престижном заведении или похода сразу в армию.       Он не может вспомнить, что тогда ему выпало. И было ли это на самом деле. Была ли жизнь вообще хоть когда-то или же все просто ему привиделось.       Жара больше не кажется оглушающей, как и ночная прохлада не кажется спасительной. Дом, когда-то заполненный людьми, не кажется более крепостью и защитой, а скорее ненужной теплой курткой в тридцатиградусное пекло — нечто, что хочется с себя стряхнуть и наконец-то освободиться, чтобы работающее наизнос сердце смогло успокоиться.       На самом деле, он ведь уже давно не проверял постояльцев на признаки, полагаясь больше на собственную интуицию, чем на здравый смысл — с кем-то из них ощущалось некое родство, в то время как другие вызывали странную смесь холодка и желания сделать… что-то, да. Нехорошее, возможно, но это не факт. Смерть — это только начало, и начало всегда сложное, тревожное и для всех уникальное, но путь у всех один и так же одинаков исход.       Солнце само решит, кому дозволено быть под Его влиянием.       Когда в дверь стучат, домовладелец неспешно следует на звук, затем заглядывая в глазок. На пороге Бледный, как обычно сцепивший руки в своеобразном жесте, улыбчиво глядя вперед себя так, словно мог увидеть его сквозь очевидное препятствие. — Вечер добрый, Хозяин, — начинает он как всегда вежливо и почти дружелюбно. — Как поживаешь? Успел обзавестись друзьями за это время или все так же прячешься за стенами дома?       Он молчит. — Не нужно отталкивать новых знакомых, знаешь? Люди — создания социальные, и жизнь в одиночестве невозможна. В нынешних реалиях это гораздо тяжелее, чем было раньше, наверное, но и сама человечность потому становится более ценным ресурсом. Ты ведь впускаешь людей в свой дом, доверяешь свои самые неприглядные тайны и обещаешь хранить чужие. Рискуешь каждый день, впуская очередного несчастного, даже если он тебе совершенно не нравится, лишь бы продлить его существование, хотя позже может оказаться, что ты ошибся с выбором и потерял кого-то другого. Неплохая аналогия ежедневных рисков любых взаимоотношений, не находишь?       Была в Бледном Госте эта раздражающая черта: он, как и Сергей, обожал разглагольствовать, говорил туманно и именно вел к какому-то выводу, а не говорил все напрямую. Это всегда требовало больше времени, чем могло бы, и порой Хозяин в итоге попросту не понимал, к чему то или это было сказано. В итоге Бледный просто уходил, а сам домовладелец ощущал себя так, будто его завуалированно назвали тупым.       Раздражало. — Что надо тебе? — не отвечает на поставленный вопрос он, и натянутая улыбка на лице Гостя растворяется. — Как грубо, — выдает тот, но затем снова растягивает губы в неестественной улыбке. — Я ведь никогда не требовал от тебя чего-то, с чем ты не желаешь расстаться. У меня есть сердце, Домовладелец. И только этот факт постоянно ведет меня в твой дом — я же должен проверить, как там поживает мой хороший друг.       Как же он достал. — Ну же, приятель. Я вообще-то помогал тебе. Все это время, — продолжил Бледный, не дожидаясь ответа. — Благодаря мне ты тот, кто ты есть сейчас. На людей, на самом деле, окружающий их социум влияет так же сильно, как генетика и воспитание. Смекаешь?       Домовладелец вздыхает, борясь с нарастающим раздражением. Отторжение Бледный все еще вызывал, но теперь иначе. Как… приятель с противным характером, наверное. Его хочется ударить и обругать, но прогнать — нет.       И это просто пиздец как странно. — Все ты понимаешь, Домовладелец, — теплее подытожил Гость. — Чувствую, что понимаешь. Иначе бы я не ждал так долго. — Ждал чего? — прохрипел едва слышно Хозяин дома. Бледный гость усмехнулся. — Пока в этом доме не останется всего лишь один человек. Вопрос в том, кто из вас им является, — словно вплотную придвинувшись к двери, проговорил Гость.       И именно в этот момент он понимает, что все действительно с самого начала шло именно к этому. Хозяин отпирает дверь и открывает ее в один рывок, уставившись на гостя снизу-вверх так, будто это Бледный должен был отчитываться и придумывать оправдания, а не наоборот. Тот хмыкает почти удовлетворенно, но с места не двигается, кажется, вообще не пошевелившись, несмотря на такой выпад от мужчины. — Человек ты или нет, приятель? — вопрошает тот, вперившись звериным взглядом в лицо напротив.       Возможно, он не был человеком уже давно. Наверное, все закончилось в тот жаркий вечер, когда он перегрелся в дворе собственного дома. Может, дело было вовсе не в этом, а просто так вышло, что он изначально родился вот таким.       Но разве это плохо? Нет, конечно. Если бы он понял все гораздо раньше, он не потерял бы столько времени. Он бы сразу закрыл двери для всех, кроме Юли, и с ним она бы стала самой собой гораздо быстрее, потому что он бы помог ей все осознать. Быть Гостем — дар и благословение, и ему стоило осознать это раньше.       Он бы перестал бояться выходить из дома еще в самом начале. Он смог бы уйти до того, как Солнце выжгло жизнь с Земли.       Он бы понял гораздо раньше, что его дом, настоящий, предназначенный именно для него и ему подобным — их истинный рай — всегда был за дверью. За этой самой дверью, которую он наконец-то осмелился открыть. — Нет, — отвечает домовладелец, почти с вызовом глядя в алые глаза напротив.- Я не человек,       Звуки на улице и в доме словно исчезли; не было слышно ни голосов, ни свиста ветра, ни тяжелых шагов отряда КЧС во дворе соседского дома. Все было тихо и едва ли не мирно, точно все было нормально. Будто все хорошо, и все эти ужасы — смерти, пожары, культисты и все прочее и прочее — просто дурной сон, который наконец-то подошел к концу. — Ты знаешь, что делать, — напоминает Бледный. — И я вернусь, как только ты будешь готов.       Затем он опускает взгляд чуть ниже лица хозяина дома и неожиданно усмехается. — Не жарко ли в свитере? Не по погоде одет, приятель, — язвительно замечает тот.       Домовладелец хмурится. И закрывает дверь перед насмешливым лицом Гостя, почти уязвленно опустив голову, чтобы глянуть на свой темно-синий свитер.       А ведь правда. И как он все это время игнорировал очевиднейшую подсказку?.. Ему же даже жарко и не было никогда.       Хах. Забавно.       Все оставшиеся часы до рассвета он проводит в своей спальне, игнорируя настойчивый стук ни то бедолаг, оказавшихся на улице, ни то агентов КЧС, снова пожелавших забрать еще кого-нибудь на исследования. Плевать. На все плевать. Ему остается только ждать, когда все станет легко и понятно, и следовать за Той, кто знает, что делать дальше.       Он почти дремлет, когда Солнце начинает робко рассеивать ночную темноту, и осознает это он только потому, что дверь в его комнату тихо скрипит — ее осторожно открывает кто-то со стороны коридора, и мужчина мигом подрывается, уже зная, кто это сделал.       Девушка стоит в дверном проеме, и он узнает ее по нескладной фигуре и неестественно искаженному плечу. Она ничего не говорит и не шевелится, но, осознавая ступор мужчины, решает проявить инициативу первой, босыми ногами шагнув в чужую спальню.       Он смотрит на нее завороженно и всецело обожающе, глазами самой преданной на свете собаки — так, как смотрел бы на внезапно возвратившегося хозяина тот несчастный Хатико, проведший остаток жизни в надежде дождаться своего человека. Рыжая ему улыбается, и ее красные глаза смотрят прямо в его — наверное, такие же красные, но уже от усталости. — Иди же ко мне, — объявляет она, протягивая тонкие руки, предлагая объятия.       И он слушается, спускаясь с кровати на пол и спеша к ней, едва вспоминая, как правильно ходить. Мужчина крепко прижимает ее к себе, чувствуя, как чужие холодные руки обнимают его плечи, и это окончательно выбивает из него способность соображать; он тянется к ней так же, как и она к нему, наконец-то целуя, напирая все сильнее и сильнее, будто в любой момент она могла раствориться и исчезнуть. Ее губы на вкус как кровь и Смерть, но это хорошо, это славно, это естественно, и ему это нравится. Ее кожа на вкус как свобода и радость, как высохшие слезы и пепел тяжелого прошлого.       Она сама — как освобождение и жизнь, как счастье в чистом виде, как собственный дом, окруженный высочайшим забором от всего остального мира.       Как ничего и все одновременно, как вселенная, как рождение и гибель.       Он тянет ее к тому же дверному проему, почти больно упирая в него, и целует то лицо, то шею. Руки как-то слишком вальяжно задирают футболку так, что ее грудь оголяется, и он, точно изголодавшийся зверь, мигом припадает к ней, влажно расцеловывая. какхорошокакхорошокакхорошо       Она тихо выдыхает, осторожно погладив его по голове, и затем мягко отстраняет от себя, напоминая о том, что не все дела завершены. — Нам нужно идти, — говорит она. — Пойдем же. Солнце уже почти встало. Нам действительно пора.       Ее улыбка лишает возможности отказать. Она сама… такая, что он просто не может не повиноваться.       И Солнце… Оно совсем не жжется, когда они выходят из дома. И на улице совсем не жарко, хотя все говорили, что лучше не покидать дома, чтобы не сгореть заживо.       Мир оказывается совершенно нормальным, даже если он за пределами родного дома. Сгоревшие леса и опустевшие дома выглядят ровно так, как и должны, и как должны были все это время. И каким должен стать и его дом, который он наконец-то оставляет позади.       Как только утро наступит, мир станет таким, каким должен быть. Он выродит сам себя, уступив место тем, кто должен привести его к логическому завершению — к Смерти, после которой начнется новая жизнь.       Леса вырастут на пепелищах, дома порастут лозами, а безжизненная почва научится рождать более крепкие цветы. — Здесь более нечего делать, — говорит рыжая, ведя его за собой за руку. — Нам нужно идти дальше. В другой город. Ты помнишь, как выйти к дороге, верно?       Он кивает.       А Бледный вскоре последует за ними, как только в последнем жилом доме останутся только Гости, а Домовладельцы исчезнут.