В путине сна

Голос, прозвучавший в тишине, был не просто звуком. Он был физическим воплощением холода, впивающимся в кости иглами инея. Слово «домой» прозвучало как приговор. Лара отпрянула от двери, прижимаясь спиной к холодным резным панелям. Ее взгляд, дикий от ужаса, метнулся к зеркалу на лестнице. Тень на верхней площадке исчезла. Но ощущение, что за ней наблюдают, не просто не исчезло, а усилилось в сто крат. Оно исходило отовсюду: из щелей в полу, из-под бархатных портьер, из самой пыльной, затхлой атмосферы особняка. И тогда ее внимание привлекли картины. Они висели на стенах холла в золоченых, замысловатых рамах. Десятки портретов. Раньше, в панике, она не разглядывала их. Теперь же, присмотревшись, она почувствовал, как по спине побежали мурашки. На полотнах были изображены люди в старинных костюмах — женщины в пышных платьях, мужчины в строгих сюртуках. Но их лица... это были не лица. Маски из плоти, искаженные вечной, застывшей гримасой. У одного рот был растянут в беззвучном крике, у другого — скошен в похотливой ухмылке, у третьего глаза были закачены так, что виднелись только белки. Кожа на всех портретах была мертвенно-бледной, почти фарфоровой, и трескалась, как старый лак, обнажая местами серую, иссохшую плоть. Лара застыла, не в силах пошевелиться. Это был не страх паралича, а нечто иное — давящее, гипнотическое влияние самого места. Оно высасывало силу воли, как вампир кровь. И в этот миг один из портретов, изображавший тучного мужчину с багровым шрамом через все лицо, пошевелился. Не фигура, а сама холстина. Она вздулась пузырем, из которого проступил контур руки. Пальцы, длинные, костлявые, с грязными ногтями, впились в края рамы и начали раздвигать ее, как занавес. Хруст ломающегося дерева и натягивающейся краски прозвучал, как выстрел. Со всех стен послышался тот же ужасный скрежет. Из каждой картины, из каждого холста, начали выползать, сползать, вытягиваться они. Мертвецы. Их тела были неестественно гибкими, движения — резкими, порывистыми, как у марионеток. Их перекошенные лица повернулись в ее сторону. Сотни слепых или горящих болезненно-желтым светом глаз уставились на нее. Они не издавали ни звука. Лишь тихий шелест их одежд и поскребывание когтей по паркету. Лара хотела закричать, но горло сжалось. Хотела бежать, но ноги стали ватными. Она могла только смотреть, как из рам, словно из утроб, рождается этот немой, шествующий кошмар. И тогда пол под ее ногами вздыбился. Доски с оглушительным треском разлетелись в щепки. Из черной бездны под полом, пахнущей землей и тлением, вырвались десятки рук. Они были такими же — бледными, длинными, с синюшными ногтями. Они впились в ее лодыжки, икры, бедра, сжимая мясо и кости с силой стальных капканов. Боль, наконец, прорвала пелену ступора. Лара вскрикнула. Ее потащили. Резко, безжалостно. Вниз. В ту самую черноту. Она цеплялась пальцами за края провала, но паркет крошился, не давая опоры. Холодные пальцы уже обхватили ее талию, ползли выше. В лицо ударило зловоние могилы. «НЕТ!» — это был не крик, а хриплый, отчаянный выдох всего ее существа. И в этот миг, повинуясь слепому инстинкту выживания, она рванулась всем телом. Не назад, а вперед, по направлению движения. Неожиданный рывок, совпавший с волной дергающих ее рук, выбросил ее из их цепких объятий, как пробку из бутылки. Она кубарем вылетела из провала, ударилась плечом о паркет и, не помня себя, вскочила на ноги. Мертвецы с картин уже спустились в холл и медленно, но неотвратимо приближались, протягивая руки. Лара, не раздумывая, рванула на себя ручку ближайшей двери и влетела в соседнее помещение, с силой захлопнув ее за собой. Щелчок замка прозвучал слабым, но обнадеживающим утешением.

***

Она прислонилась к двери спиной, вся дрожа, сердце колотилось так, что казалось, вот-вот разорвет грудную клетку. Дышать было нечем. Воздух входил в легкие короткими, прерывистыми рывками, каждый вдох обжигал горло. В ушах стоял оглушительный звон. Подняв голову, она попыталась осмотреть комнату. Это была гостиная. И то, что она увидела, повергло ее в новый виток замешательства. Здесь не было ни пыли, ни запустения. Все было… идеально. Богато. Начищенный до блеска паркет, тяжелые шелковые портьеры на высоких окнах, за которыми царила непроглядная тьма. На стенах — новые, яркие картины с пейзажами. Массивный дубовый стол, на котором стояла хрустальная ваза с букетом увядших, но когда-то, видимо, прекрасных роз. Кожаные диваны и кресла, высокие книжные шкафы, заполненные томами в кожаных переплетах. Камин, в котором тлели настоящие, живые угли, отбрасывая на стены трепещущие оранжевые тени. Особняк внутри не был заброшен. Он был обитаем. И эта мысль пугала куда сильнее. Жажда увидеть что-то знакомое, хоть какое-то отражение себя в этом безумном мире, заставила ее подойти к высокому напольному шкафу, в двери которого было встроено большое овальное зеркало в бронзовой раме. Она выглядела ужасно. Лицо бледное, испачкано землей и следами слез. Волосы растрепаны, в глазах — дикая смесь ужаса, истощения и непонимания. Она была тенью самой себя. И тогда в зеркале, на краю отражения, она увидела не только себя. На одном из диванов, в углу комнаты, сидела женщина. Пожилая, с седыми волосами, убранными в строгий пучок. Она была одета в простое темное платье и что-то вязала. Длинные металлические спицы мерно пощелкивали, в ее пальцах рождался длинный, серый шарф. Она казалась такой… нормальной. Островком спокойствия в этом море хаоса. Галлюцинация. Должно быть, галлюцинация, — пронеслось в голове у Лары. Она резко обернулась. Женщина была там. Настоящая. Сидела на том самом диване и вязала. Она не смотрела на Лару, ее взгляд был сосредоточен на работе. Слабая искра надежды тепнулась в груди Лары. Может быть, здесь есть кто-то… живой? Нормальный? Она сделала неуверенный шаг вперед. «Извините…» — попыталась она сказать, но голос сорвался в шепот. В этот миг женщина подняла на нее глаза. Ее лицо было морщинистым, но спокойным. И совершенно пустым. В ее взгляде не было ни любопытства, ни удивления, ни страха. И тогда, одним плавным, отработанным движением, она метнула одну из спиц. Лара даже не успела среагировать. Острый стальной прут пролетел в сантиметре от ее шеи с таким свистом, что она почувствовала движение воздуха на коже, и с звоном вонзился в зеркало шкафа, оставив длинную паутину трещин. Женщина медленно, неестественно широко улыбнулась. Ее рот растянулся до ушей, обнажив ряд слишком ровных, слишком белых зубов. Это была не человеческая улыбка. Это была маска садистского удовольствия. Она повернула голову в сторону Лары с механическим щелчком, словно у нее в шее не было позвонков. Лара остолбенела, не в силах поверить в происходящее. И тут пол снова пришел в движение. Но на этот раз не провалился, а затрясся, завибрировал, как палуба корабля в шторм. Лару подбросило, и она с размаху упала на ковер. Вязание выпало из рук женщины, но сама она даже не пошатнулась. Она медленно поднялась с дивана. В ее руке уже не было спицы. Теперь она сжимала длинный, тонкий, отполированный до зеркального блеска нож. Она начала приближаться. Ее шаги были бесшумными, а улыбка не сходила с лица. Глаза, прежде пустые, теперь горели хищным, голодным светом. Лара, пятясь, отползала от нее по ковру, пока спиной не уперлась в тяжелый резной комод. Дальше отступать было некуда. Нож в руке женщины сверкнул в свете камина. Отчаяние накрыло ее с головой. Она сжалась в комок, закрыла голову руками, прижала колени к груди, пытаясь стать как можно меньше, незаметнее. Это был не осознанный жест, а древний, детский инстинкт — спрятаться от монстра. Из ее горла вырвался сдавленный, безутешный плач. Она ждала удара. Ждала боли. Но удар не пришел. Вместо этого раздался оглушительный, резкий звук — будто лопнула натянутая струна или лопнул барабанная перепонка. Лара, вся содрогаясь от рыданий, раздвинула пальцы. Женщина стояла на месте, но ее ухмылка сменилась гримасой недоумения и боли. Она одной рукой схватилась за свое ухо. Из него не текла кровь. Вместо этого оно начало неестественно раздуваться, наливаясь багровым светом, как воздушный шар. Лара смотрела, завороженная ужасом. Голова женщины взорвалась. Не с кровавым месивом, а с сухим, хлопающим звуком, как лопается мыльный пузырь. Ее тело, лишившись головы, замерло на мгновение, а затем рухнуло на пол с глухим стуком. В следующую секунду оно рассыпалось, как подточенная временем статуя, превратившись в кучку серой пыли, которая тут же растворилась в воздухе, не оставив и следа. Исчез и нож. Лара сидела, прислонившись к комоду, в полном шоке. Дыхание все еще сбито, по щекам текли слезы. Она не понимала ничего. Почему эта… эта тетка… взорвалась? Что произошло? Она боялась пошевелиться. В каждом уголке комнаты ей чудилась новая угроза. Но сил сидеть и ждать следующего кошмара уже не было. Нужно было двигаться. Нужно было искать выход, понимание, спасение. Дрожащими руками она обтерла слезы и, цепляясь за комод, поднялась на ноги. Ноги подкашивались. Она решила осмотреть комнату. Медленно, стараясь не производить ни звука, она стала изучать гостиную. Книги в шкафах оказались старыми медицинскими журналами и трактатами по анатомии, все иллюстрации в которых изображали ужасные патологии и уродства. На столе, рядом с вазой, лежала потрепанная фотография. На ней была счастливая семья — отец, мать, двое детей — стоящая на фоне этого самого особняка, но свежего, ухоженного. Лиц родителей и девочки были смазаны, будто стерты временем, но лицо мальчика, младшего, было четким. И оно было до боли знакомым. Она видела его в осколке зеркала после аварии. Это было лицо водителя той встречной машины. Лара отшатнулась от стола. Ее взгляд упал на дверь, ведущую, судя по всему, в следующие комнаты. Она была приоткрыта. А из-за нее доносился новый звук. Тихий, настойчивый, ритмичный. Стук. Не металлический, а деревянный. И детский смех.