С нами случились мы.

«Однажды ты поймёшь, что я готовлюсь потерять всё лишь за твоё улыбаться»;

— Ты заебал. Влад морщится, перекатывает получившееся откровенно косым из-за акцента ругательство на языке; упор на «ты» — очевиднее некуда, потому что душа, как ни крути, у Шепса ранимая — на второе легко обидеться может. Олег запутывается в футболке от неожиданности, чертыхается едва слышно; ему не в новинку совсем, потому что, мать твою, это же Череватый — от него ласкового слова дождёшься разве что в параллельной реальности. Он даже улыбается так, что руки холодом сводит — выворачивает наизнанку. Но сейчас Шепс от претензии в свой адрес — как бы сказал Саша — охуевает. Настолько, что замирает с нелепо вздёрнутой на голову футболкой; плотная чёрная ткань впивается в глаза, но даже сквозь неё можно разглядеть сведённые на переносице брови и недовольно поджатые губы Влада. Он понятия не имеет, что тот себе надумал за сегодняшний съёмочный день [ снова ]; он вообще, если честно, нихрена порой не понимает. Иногда от этого особенно легче: когда нет вопросов — ответы не нужны, а Олег, отчего-то, железно уверен, что совершенно в них не нуждается. [ — Никогда не спрашивай, если не готов нести ответственность за услышанное. ] Череватый смотрит — по-прежнему зло, думает Шепс, и мысленно даёт себе «пять», когда справляется с оцепенением и освобождается, наконец, от одежды, но всё ещё как тогда: притворяться — бессмысленно и глупо, потому что он помнит. Всё. И этого хватает для того, чтобы выставленные напоказ острые ключицы начало жечь огнём; Влад, кажется, голодным взглядом обводит каждый изгиб, вспоминая, как прокладывал мокрые дорожки от кадыка — ниже, смыкал острые зубы, оставляя на плече своё клеймо. Вплавлялся поцелуями между лопаток, перетягивал грудную сильными руками и хоронил все — слабые, на самом деле, но — протесты Олега в хриплом [ «блять, почему же я позволил себе узнать; я же — теперь — не отпущу, не рассчитывай». ] У Череватого прямые ресницы, желваки ходят ходуном от едва сдерживаемой злости, а привычно уложенные волосы взъерошены. Олег смотрит на него и не спрашивает, — знает, однажды обжигался, — хотя глотку сушит вполне логичным вопросом, а барабанные перепонки закладывает — от желания услышать заранее известный ответ. Память услужливо подкидывает картинки месячной давности, когда Влад целовал его, — горячо, жадно, — подпирая его, Олега, спиной дверь этой же гримёрной. С каким-то отчаянием вылизывая горячий рот, затыкая чужое рвущееся наружу «ещё». [ — Я тебя… — … ненавидишь, знаю. ] Череватый напрягается весь, будто мысли читает; шумно выдыхает, заглушая треск своих рёбер, а после натягивает ворот светлой водолазки повыше, потому что ударов под дых предостаточно. Телефон в кармане его пиджака вибрирует; Шепс вздрагивает и разрывает зрительный контакт — оба знают, чьё имя высветилось на экране. Чьё же ещё могло после окончания съёмок, издевательски подсказывает внутренний голос, и Олег закусывает внутреннюю сторону щеки до ощутимой боли. Он так и не спрашивает: «почему я не встретил тебя раньше?». Вопрос тонет в карих глазах напротив, пока Шепс смотрит в них и не чувствует ничего, кроме сквозной дыры в грудной, — Влад и словами может до основания, чтобы потом нихрена не осталось; даже невысказанными. [ — «Ты заебал (мне больно) — в этом и есть весь смысл, — не говорит Череватый, — вот бы никогда тебя не встречать». ] Он моргает, делая шаг назад, — щелчок, — обходит Олега, доставая продолжающий надрываться вибрацией проклятый гаджет. Осторожно закрывает за собой дверь. Выстрел. [ — Никогда не спрашивай, если заранее знаешь ответ. ] И почему грёбанное осознание всегда — всегда, блять, — приходит слишком поздно? Может, тогда бы всё обошлось.

«Я уловчился заболеть тобой, и я готов всё потерять за миг».