С нами случились мы.

«И, скомкав мысли в крики громкие ночью в мобильный,

дышишь с комом, плотно засевшем в горле

неделю точно»;

Олег ловко подхватывает пачку сигарет и зажигалку с подоконника, чтобы уже через мгновение запрыгнуть на жалостливо скрипнувший пластик самому, удобно вытянуть ноги и встретить ночную прохладу раскрасневшимся от алкоголя лицом. В голове, помимо непрекращающегося гула, вызванного несколькими шотами текилы и внеочередной головомойкой от Саши по поводу его «распиздяйства», отчётливо слышится издевательский голос Череватого, привычно стебущего его на тему излишнего драматизма, выливающегося в пиздострадашки с присущими им пьянству и курению. Шепс благоразумно шлёт его на хуй и чиркает кремнем; затягивается тошнотворным «мальбаро» с каким-то мстительным удовольствием, потому что цепких пальцев, способных избавить его рот от никотиновой палочки, здесь нет и вечно тёплых ладоней, нравоучительно проходящихся по его губам, — тоже. [ — Я тобой задыхаюсь больше, сука, верни. — С каких пор я — вредная привычка? ] Олег почти матерится чужим именем; почти подстёгивает себя ответить «уже пару лет как, грёбанный ты ублюдок», но вовремя понимает: хрен его кто услышит — на другом конце Москвы. Не потому что «далеко», — телефоны (скайпывайберывотсапы) ещё никто не отменял: звони, выговаривайся, наслаждайся, — а потому что «на хуй пошёл, я сплю». И Шепс слишком хорошо Череватого знает, чтобы не разглядеть настоящую причину, с которой он, может быть, уже и не спит, — в прямом смысле этого слова, — но время проводит, предпочитая постить совместные фото на радость — фанатам и ему — назло. [ — Аав, милый, не ревнуй. Ничего особенного. — Мне плевать. ] «Ничего, (блять), особенного»: просто так совпало, что именно в этот день Олегу хочется вскрыть себе грудную клетку, чтобы выскрести оттуда жалящие калёным железом (типа) чувства, которых он, по идее, испытывать не должен. Ничего особенного: просто так совпало, что у него на запястье чужое имя красуется, выведенное чёрной гелевой, — шот текилы плюс ломтик подросткового долбоебизма: вуаля, вот вам и заскок под влюблённую школьницу, не благодарите. Шепс зажимает тлеющую сигарету между губами, пальцами свободной руки растирает горячую кожу: «Влад» глубже вплетается в вены и размазывается яркими чернилами, — как же это правильно, чёрт. И... только имя ли, наспех нацарапанное в алкогольном бреду? Блядские сантименты всегда его подводили. [ — Останься. ] Собственный голос в голове похож на позорный скулёж, и это — чёртов предел, потому что, Олежа, нельзя быть таким жалким на глазах у того, кто умеет улыбаться так понимающе-злорадно, зная о твоей — слабости и своей — власти; кто умеет вплетать пальцы в волосы, оттянуть чуть назад до сладкой боли, отвлекая от неё губами — поцелуями глубокими, что стягивают глотку стонами и заставляют отвечать, впиваясь в сильные плечи. [ — Зачем, если это нужно только тебе? ] Пепел чувствительное запястье жжёт; хорошее у ручки качество — имя всё ещё призывно блестит в тусклом свете уличного фонаря, а вот кожу неприятно саднит, напоминая: Шепс, твоё представление слегка затянулось, а единственный зритель на сцену никогда не смотрел, заканчивай. И он послушно царапает надпись короткими ногтями, а сам крепко зубы стискивает, потому что, сука, больно; Олег думает, что это уже — машинально, он ведь не знает, что бывает иначе. [ — Но не для тебя. ] Всегда тёплые пальцы ложатся на его ладонь обрывками воспоминаний и чувств, которые ещё остались в нём, и Шепсу панически страшно становится: он, блять, точно крышей тронулся. Потому что равнодушный поцелуй в линию челюсти не должен ощущаться чем-то жизненно-необходимым. Потому что выцветшее «Влад» на запястье, произносимое одними губами, не должно звучать, как что-то важное. [ — Но не для тебя. ]

«Был аромат лишь в тёмном омуте, что дальше — всё равно.

Мне не нужно ничего, ты — моё самое

моё».