С нами случились мы.

«Может выстрел прямо в рот?»;

— Помнишь, как это было? Голос у Олега всё ещё тихий, хрипловатый слегка — таким его помнил Влад всё это время, что они не виделись, не имея возможности нормально поговорить; дежурные «как жизнь, приятель?» & лайки в инсте на каждую публикацию — не в счёт, вообще никак. Он даже вздрагивает с непривычки — заметно и ощутимо, дежавю переёбывает на «десять» из «десяти», в голове — яркими всполохами взрывающихся фейерверков — слова, образы, влажное «я скучал», выжженное однажды (и навсегда, видимо) на острых ключицах горячим дыханием и красными ожогами обещаний — — помнить и не забывать, никогда. Череватый за всё это «порознь» так и не признался никому: тот сезон «Битвы» — его личный фатальный провал. Все знают, что тогда «я хочу разделить с тобой эту победу», потому что «ты заслужил» — на камеру после оглашения результатов и «мне жаль, Алех, но это же ебучее шоу, знал же, что без цирка не обойдётся» — ему откровенно в пустой гримёрной после. Помнит до странного отчётливо: у Шепса улыбка — благодарная, ложится ровным слоем маски на потрескавшиеся губы в моменты «я в порядке, но не совсем», чтобы мгновенно залатать чёрную дыру внутри. Олег — чёртов «лего» со всеми его мелкими деталями; Влад не прикладывал особых усилий, не спрашивал напрямую про «нахуя так бездарно пиздеть, а?» — просто смотрел, но не на то, что ему показывали, — «вы смотрите очень внимательно, но, пардон, не туда» — а на то, на что необходимо. Нет, он не лез со своими советами и попытками поговорить начистоту, потому что, серьёзно, Шепс — взрослый мужик, который вряд ли бы оценил поползновения помотать себе сопли на кулак, пусть и благородные. Лишь обхватывал вихрастый затылок горячей ладонью, тянул на себя, чтобы ближе, без свободных миллиметров между, и слизывал невысказанное с влажных губ, словно заблудший путник в жаркой пустыне. Форма мазохизма (отчаяния) на двоих; странная, неправильная зависимость — друг от друга; «не называть это «любовью», потому что это — ни разу не она» — и ведь знали же, что не вылечиться после; оба. Но так и не сделали шага назад. Владу страшно не было ни разу: следы (— обещания —) сходили через пару дней, желтели на манер опавшей листвы, хоть и выгорали под кожей на костях уродливыми пятнами, чтобы остаться в нём после и не позволить забыть. Его нынешняя встреча не торкает, ему и не больно вовсе, хоть и отбрасывает чужим присутствием рядом на несколько месяцев назад, когда всё казалось окончательным итогом, но мысль о том, что лучше бы этого «лицом к лицу» не было совсем, чувствуется единственно правильной и чертовски необходимой. Но не воплощённой в реальность, потому что они снова здесь. В новом сезоне. — Нет, не помню. А ты? Голос не дрожит, и дыхание не сбивается, ответ — правдивый, потому что Череватый действительно не помнит, когда позволил контролю треснуть по швам, посыпаться неуверенным «вместе никак» и себе — отпустить Шепса. Касаемо остального — не забывал, чтобы помнить. Просыпался с этим каждое утро, целовал Лену в темноволосую макушку и старательно глушил любые напоминания о былом — так прилежно, что теперь, стоя непозволительно близко, плечом к плечу, не чувствует ничего, кроме сосущей пустоты, словно всё произошедшее — плохой сон, развеянный утренним пробуждением. — Я тоже, — улыбается Олег, кивая; и Влад улыбается тоже, улыбается, как придурок — непонятно чему. Они смотрят друг на друга ещё несколько долгих секунд, а потом Шепс усмехается как-то нервно, втягивает прохладный воздух сквозь крепко стиснутые зубы, не переставая улыбаться, и Череватому больше не всё равно, как пару мгновений назад: в груди что-то болезненно колет, когда память прошибает навылет — — этим же образом Олега из далёкого прошлого. Он уже улыбался так изувечено, — в их последнюю встречу, — когда Влад уходил, не реагируя на молчаливое «останься». Дежавю переёбывает на «десять» из «десяти»; Череватый хлопает Шепса по плечу и сбегает с балкона обратно в комнату (в свою нормальную жизнь), почти не позволяя себе почувствовать — снова. Почти.

«... после того, что между нами было».