Солнечный мальчик

Кибитка, увозившая Пушкина из Михайловского, была мрачной и темной. Александр Сергеевич, не спавший уже много ночей подряд, смотрел в окошко на унылый пейзаж. Он был уверен — его везут на расправу. В петле следственного комитета он видел логичный финал своей бунтарской жизни. Страха не было — была горькая ирония и усталость. В голове метались едкие эпиграммы на собственную участь. «Ну что ж, — думал он, — по крайней мере, не придется больше слушать нравоучения провинциальных дам. Интересно, Вяземский напишет на мою смерть что-нибудь язвительное? А Жуковский…» Мысль о Жуковском вызвала в воображении абсурдный образ: его «солнечный мальчик», но уже не робкий юноша, а могущественный владыка с короной на тех самых рыжих кудрях. Пушкин фыркнул в темноте. «Василий всегда любил трагедии. Теперь у него под боком целая императорская трагедия в одном лице. Сидит себе наш «Коля» на троне, а по ночам плачет в жилетку своему поэту о тяготах власти. Жалкое, комнатное растение, выкормленное несчастьями».

***

Его привезли в Зимний дворец не через парадный вход, а через какой-то потайной коридор. Привели в небольшую, светлую комнату у винтовой лестницы. В комнате стоял один человек, прислонившись к столу, и изучал ракетку для игры в теннис — диковинку для России. Пушкин моргнул, отвыкший от яркого света. Человек был одет в нечто немыслимое — бордовый, идеально сидящий спортивный костюм, подчеркивавший его подтянутую, атлетическую фигуру. Рыжие волосы были коротко острижены и убраны назад, открывая высокий лоб и холодные, насмешливые глаза. В его осанке, в каждом движении была та самая, невыносимая царственность, которую не спутаешь ни с чем. «Придворный щеголь? — мелькнула у Пушкина мысль. — Или палач в необычной форме?» Человек поднял на него взгляд. На его губах играла лёгкая, почти невидимая усмешка. — Ну что, Александр Сергеевич, не узнаёте старого знакомого? Голос. Он изменился — стал ниже, твёрже, но в нём угадывались прежние нотки. Пушкин присмотрелся. Черты лица… выточенные, жёсткие, золото в волосах но… Да ведь это… Он машинально попытался сделать поклон, но его движение было неуклюжими и заискивающими. Он ненавидел себя в эту секунду. Николай рассмеялся — коротко, сухо. — Оставьте эти церемонии. Здесь они не уместны, — он подошёл и положил руку Пушкину на плечо. Прикосновение было лёгким, но неоспоримо властным. — Пойдёмте. Вам нужно размяться после дороги.

***

Они вышли на корт. Пушкин, в своём помятом жилете и рубашке, с щетиной на щеках, чувствовал себя гадким утёнком рядом с этим атлетом в бордовом. На противоположной стороне корта их уже ждали Бенкендорф, с лицом, как всегда, вырезанным из гранита, и другой член недавно созданного третьего отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии. — Мы с Александром Сергеевичем против вас, граф, — объявил Николай, вручая Пушкину ракетку. Тот взял её, как дикарь — дубину. — Ваше Величество, я… не знаком с этой игрой, — растерянно пробормотал Пушкин. — Ничего страшного. Главное — азарт и командный дух, — Николай посмотрел на него с хитрой искоркой в глазах. — Будем учиться вместе. Подача была за Бенкендорфом. Мяч полетел с пугающей скоростью. Николай ловко отбил его. Пушкин же лишь беспомощно взмахнул ракеткой. — Неужели, Ваше Величество, — язвительно бросил Пушкин, пытаясь скрыть смущение, — судьба России теперь решается на этом… поле? Гораздо проще, чем на Сенатской площади, согласитесь. Меньше крови. Николай, не отрывая глаз от мяча, парировал: — Здесь тоже есть свои правила, Александр Сергеевич. И свои мятежники. — Он сделал точный удар. — Мяч, например, постоянно норовит уйти в аут. Но его всегда можно вернуть в игру. Если знать как. Игра продолжилась. Пушкин постепенно входил во вкус, его природная ловкость взяла верх. Он уже не молчал, его острый язык разгорался. — Вы знаете, Ваше Величество, — сказал он, переводя дух после удачного розыгрыша, — Россия похожа на этот мяч. Её бьют туда-сюда, а она должна лететь по заданной траектории. Но кому-то же нужно и траекторию задавать? Народу? Или всё-таки… ракетке? — Ракетка без руки — просто кусок дерева, — откликнулся Николай, с легкостью отбивая атаку Бенкендорфа. — А рука должна быть твёрдой. Иначе мяч собьётся с пути. Или его собьют. — Или он сам сдует с пути какую-нибудь корону, — не унимался Пушкин. Николай резко обернулся к нему, но не с гневом, а с тем же вызовом. — Короны, Александр Сергеевич, сдуваются не мячами, а ветром безволия. Мяч же можно поймать и направить в нужном направлении. Как ваш талант, например. Пушкин замер. Разговор вышел на опасную территорию. — Мой талант, государь, — сказал он уже серьёзнее, — привык лететь туда, куда считает нужным. Иногда — в самые запретные углы. — Тогда ему нужна, скажем так, более опытная рука, — Николай поймал мяч и сжал его в ладони. — Чтобы он не вылетал за пределы поля и не разбивал стёкол. На благо самой же игры. Они стояли друг напротив друга, оба вспотевшие, с ракетками в руках. Между ними висело нечто невысказанное. Пушкин не выдержал первым. — А как там поживает наш общий друг? Василий Андреевич? Всё ещё… греет вашу душу своими балладами в тёмные вечера? — его тон был на грани дерзости. Николай не смутился. Его ответ был тихим и точным, как удар шпагой: — Он, как и вы, иногда пытается уйти в аут. Но я всегда нахожу способ вернуть его в игру, потому что ценю его. Как ценю и вас. Не сомневайтесь. Игра закончилась победой поэта и царя. Николай вытер лицо полотенцем и подошёл к Пушкину. — Вы возвращаетесь в Петербург, Александр Сергеевич. Можете писать. Публиковаться. Но... — его глаза сверкнули, — каждое ваше слово отныне будет проходить лично через меня и, — он взглянул на Бенкендорфа позади себя, — графа. Он ваш цензор. Ваша «опытная рука». Пушкин молчал, ошеломлённый. Он ожидал казни, каторги, вечной ссылки. Но не этого. — Почему? — вырвалось у него. — Потому что Россия не может позволить себе потерять ваш голос, — просто сказал Николай. — Но также она не может позволить ему и сеять хаос. Вы нужны ей. Здесь. Под присмотром. Искренняя, не язвительная благодарность промелькнула в глазах Пушкина. Он кивнул. Николай проводил его до двери. Уже прощаясь, его лицо стало серьёзным. — Ответьте честно, Александр Сергеевич. Что бы вы делали, окажись здесь 14 декабря? Пушкин посмотрел ему прямо в глаза. В его голосе не было ни страха, ни вызова — лишь горькая правда. — Стоял бы рядом с другом. Наступила тяжёлая пауза. Николай изучал его лицо в поисках лжи. Не найдя её, он медленно кивнул. — Я ценю верность. Ценю её выше многих других добродетелей. Не забывайте об этом. И о том, что я сегодня вам доверил.

***

В тот же вечер Николай, окрылённый неожиданной победой — над собой, над обстоятельствами, нашёл Жуковского в библиотеке. Тот делал вид, что ищет книгу. Николай подошёл сзади и положил руку ему на плечо. Жуковский вздрогнул. — Василий, — голос Николая был тёплым и вкрадчивым. — Угадай, кто сегодня вернулся в Петербург? Жуковский обернулся, и в его глазах Николай увидел отнюдь не радость, а всё тот же затаённый страх. Страх, что сейчас прозвучит имя на эшафоте. — Кто? — выдохнул он, почти не дыша. Николай немного сильнее сжал его плечо. — Твой Пушкин. Я вернул его. Он здесь. Он будет писать. Под надзором, конечно, но он свободен. Сначала на лице Жуковского не было ничего, кроме непонимания. Потом, подобно лучу солнца пробивающенося сквозь грозовую тучу, оно начало меняться. Недоверие сменилось изумлением, изумление — надеждой, а надежда разлилась по его лицу тихим, сокрушительным светом. Он не засмеялся и не заплакал. Он просто замер, и его глаза наполнились такой бездонной благодарностью, что Николай почувствовал, как у него перехватывает дыхание. — Саша?.. — прошептал Василий, и голос его дрогнул. — Здесь? Боже правый… — Он сделал шаг назад, будто не веря своим ушам, и медленно, по-стариковски, опустился на ближайший стул. — Простите, Ваше Величество… я… я не могу найти слов. Он закрыл лицо руками, но не для того, чтобы скрыть слёзы, а чтобы собраться с мыслями, осознать невероятность случившегося. — Он мне как сын, — наконец выговорил поэт, опуская руки и глядя на Николая сияющими, мокрыми глазами. — Непутёвый, гениальный, безумный… но сын. Я не смел даже надеяться. Благодарю... От всего сердца! Он не бросился к нему, не схватил за руки. Его благодарность была глубже и весомее любой бури эмоций. Это было признание, идущее из глубины души. Губы Николая дрогнули. — Я сказал тебе, что буду стараться. Для тебя. Для России. Его талант слишком ценен, чтобы зарывать его в землю. Но, Василий… — его голос стал серьёзнее, — …ты должен мне помочь. Он — стихия. Блестящая, но разрушительная, если её не направить. Твоё слово, твой авторитет — единственное, что он, возможно, послушает. Жуковский выпрямился. В его взгляде появилась твёрдая, ясная решимость. — Вы можете на меня положиться, государь. Я сделаю всё, что в моих силах. Он должен творить. Он должен писать. И он будет писать для России. Я ручаюсь за это. Он говорил тихо, но с непоколебимой уверенностью. В его сдержанности было больше силы, чем в любой клятве. Николай кивнул, и в его собственном сердце наступил неожиданный покой.

***

Кабинет Жуковского снова был полон книг и рукописей, но теперь в нём витал ещё и едкий запах дешёвого табака, который Пушкин привёз с собой из ссылки. Они сидели друг напротив друга, между ними — нехитрая закуска и бутылка вина. — Ну что, Василий, — Пушкин поднял бокал, его глаза блестели озорством и счастьем, — за мое освобождение! Вернее, за мой перевод из одной ссылки в другую, но зато в столичную! Жуковский чокнулся с ним, на его губах играла лёгкая, чуть отстранённая улыбка. — За твоё возвращение, Саша. Хоть и с условиями. — Он отпил и поставил бокал, задумчиво покручивая ножку. — Как ты смотришь на нашего нового благодетеля? Не раздавил ещё своей царственной милостью? Пушкин фыркнул. — О, этот! Устроил мне целое представление. Теннис! Представляешь? Я, в дорожной пыли, против него, сияющего, как ангел возмездия. И Бенкендорф, как мрачный демон, на той стороне сетки. — Он отхлебнул вина. — Он хитер, твой «солнечный мальчик». Очень хитер. Повзрослел. Играл со мной, как кошка с мышкой. Но… признаю, по-своему обаятелен в этой своей ледяной невозмутимости. — Он не «мой», — мягко, но твёрдо поправил Жуковский. — И не «мальчик». Он — государь. И его обаяние — такой же инструмент, как и гнев Бенкендорфа. Не обольщайся. В его голосе прозвучала лёгкая усталая ирония. Он был бесконечно рад видеть Пушкина живым и невредимым, но тревога за его будущее не отпускала. Он видел, как тот уже настраивается на новую игру с властью, и понимал, что эта игра может кончиться куда хуже, чем предыдущая. — О, не ревнуй, Василий! — рассмеялся Пушкин. — Я не собираюсь отбирать у тебя твоего монарха. Хотя, должен признать, он производит впечатление. Особенно когда предлагает стать твоим личным цензором. Это изысканная пытка, я тебе скажу. — Это не пытка, Саша, — Жуковский посмотрел на него прямо, и в его глазах не было смеха. — Это спасательный круг. Который может в любой момент превратиться в удавку на твоей шее, если ты не проявишь хоть каплю благоразумия. Он дал тебе шанс. Не вздумай его разочаровать. Пушкин отставил бокал, его лицо стало серьёзнее. — Я понимаю. Понимаю, что стою на перекрёстке. Но, Василий, скажи честно… разве можно писать, оглядываясь на каждого жандарма за спиной? Разве это не смерть для поэта? — Смерть для поэта — это молчание, — парировал Жуковский. — Или виселица. А ты будешь писать. Просто теперь тебе придётся быть не только гениальным, но и умным. Найти способ сказать то, что хочешь, так, чтобы это не стоило тебе головы. Это высший пилотаж. — Он снова улыбнулся, и на этот раз улыбка была очень тёплой, почти отеческой. — Я в тебя верю. Ты справишься. Ты же гений. Они помолчали, допивая вино. Пушкин смотрел на Жуковского с пристальным вниманием. —А ты, Василий? Как ты? — спросил он тихо. — Я смотрю на тебя и вижу того же человека, но… будто сквозь толстое стекло. Ты стал дальше. Жуковский вздохнул. Он не мог рассказать всё. Не мог рассказать о ночных визитах Николая, о своей роли тайного утешителя и советчика. Не мог рассказать о страхе, который он испытывал каждый раз, когда Николай уходил от него обратно в свой холодный дворец. — Мы все стали дальше друг от друга, Саша, — уклончиво ответил он. — После декабря мир перевернулся. И каждый теперь пытается найти своё место в нём. Я — тоже. — Он подлил вина в бокалы. — Но сегодня давай не об этом. Давай о твоих новых стихах. Что там у тебя в черновиках? Рассказывай. Твой цензор ещё не приступил к обязанностям, можно пооткровенничать. Пушкин оживился и с жаром принялся рассказывать о замыслах. Жуковский слушал, кивал, шутил, и на какое-то время тяжёлые думы отступили. Они были просто двумя друзьями-поэтами, сидевшими за бутылкой вина. Но где-то на краю сознания Жуковский чувствовал незримое присутствие третьего — того, чья воля теперь навсегда связала их судьбы.

***

Темнело. С уходом Пушкина воздух снова сгустился, наполнившись привычным напряжением. Василий Андреевич одиноко стоял у окна, глядя на зажигающиеся огни дворца. Радость от возвращения друга была настоящей, но она тонула в море тревог. Тихий, но твёрдый стук в потайную дверь вывел его из раздумий. Он вздрогнул. Это был стук, который он и ждал, и боялся. Николай вошёл без лишних слов. Строгий мундир, холодный взгляд, плечи, отягощённые невидимой тяжестью. Он снова был императором. — Ну что, — его голос звучал глухо, — как ваша встреча с нашим возвращённым блудным сыном? Жуковский отступил от окна, делая вид, что поправляет бумаги на столе. — Он благодарен вам, Ваше Величество. И полон планов. — Планов? — Николай усмехнулся, снял перчатки и бросил их на стол. — Уже строчит что-нибудь крамольное? — Он строчит стихи, — мягко поправил Жуковский. — Это его естественное состояние. Как дышать. Николай прошёлся по кабинету, его шаги были резкими, неровными. — Я прочёл его «Годунова» до конца. Там есть строчка… «Народ безмолвствует». Всего два слова, а сколько в них яда. Он намекает, что молчание — это приговор. — Он намекает, что народ — это стихия, которая может проснуться, — осторожно поправил его Жуковский. — Это предупреждение. Не вызов. — Для кого предупреждение? Для меня? — Николай резко обернулся. — Чтобы я правил, оглядываясь на толпу? Жуковский молчал. Николай подошёл к нему вплотную. От него пахло морозным воздухом и дорогим одеколоном, но под этим срывалась аура усталости. — Ты должен держать его в узде, Василий. Ты единственный, кто может. Если он выйдет за рамки… — он не договорил, но последствия висели в воздухе, тяжёлые и неотвратимые. — Я понимаю, — тихо ответил Жуковский. Николай смотрел на него, и его взгляд смягчился. Стальная маска императора дала трещину, и на миг показался тот самый «Коля», измученный и одинокий. — Почему всё так сложно? — прошептал он, отводя глаза. — Почему нельзя просто… чтобы все жили в мире? Читали стихи, слушали музыку… — Потому что мир стоит на противоречиях, — Жуковский сделал шаг навстречу, но не посмел прикоснуться. — На противоречии между долгом и свободой. Между порядком и хаосом. И ты оказался на острие этого противоречия. Они стояли, разделённые сантиметрами и целой пропастью их положений. Николай устало потер переносицу. — Я не спал две ночи. Допрашивали Рылеева. Он бросал мне в лицо обвинения. Говорил, что я узурпатор. Что я задушу Россию. Его голос дрогнул. В этот миг он был не повелителем полумира, а мальчиком, которого снова травили и унижали. Жуковский не выдержал. Он забыл об осторожности, забыл о страхе. Он притянул Николая к себе и просто обнял, как когда-то в кабинете, после бойни на Сенатской. Николай не сопротивлялся. Он обмяк в его объятиях, прижавшись лбом к его плечу. От Василия, как всегда, пахло чернилами, книжной пылью и... домом. Они простояли так несколько минут, растворившись друг в друге. Потом Николай глубоко вздохнул и выпрямился. Маска вернулась на место, но трещина была заметна. — Мне нужно возвращаться. Ещё много бумаг. Он направился к двери, но на пороге остановился. — Твоя рубашка… — он кивнул на свежую, белую сорочку Жуковского. — На мне она сидела лучше. И прежде чем Жуковский успел что-то ответить, дверь закрылась. Василий Андреевич остался один. Он подошёл к столу и взял в руки ту самую рукопись «Бориса Годунова». На его лице не было ни радости, ни страха. Была лишь глубокая, неизбывная печаль. Он был мостом между двумя мирами, которым только предстояло понять друг друга. И он каждый день чувствовал, как этот мост шатается под его ногами, но сойти с него не мог. Потому что по обе стороны пропасти оставались те, кого он любил. Император. Поэт. И между ними - Россия.