Солнечный мальчик

Москва, август 1826 года. Накануне коронации. Воздух был густым и тяжёлым, смесь августовской жары, траура по императрице Елизавете Алексеевне, жене покойного Александра I, и трепетного ожидания грядущего торжества. Николай стоял у окна в своих покоях в Кремле, глядя на соборную площадь. Завтра на его голову возложат корону Российской империи. Корону, о которой в детстве он не мог и помыслить . Ту, что досталась ему после смерти брата и кровавого воскресенья. К нему вошла вдовствующая императрица Мария Фёдоровна. Её лицо, всегда сохранявшее аристократическое спокойствие, сегодня было особенно строгим. — Всё готово, Николай? — спросила она, не как мать, а как опытный государственный деятель, передающий бразды правления. — Как можно быть к этому готовым, матушка? — тихо ответил он, не оборачиваясь. — Никто не бывает готов, — её голос смягчился. — Твой отец не был готов. Александр не был готов. Но долг — это не вопрос готовности. Это вопрос необходимости. Россия должна видеть твёрдую руку. Особенно сейчас. Позже к нему зашли братья. Старший брат, Константин, чьё отречение от престола и отсутствие наследников и у него, и у Александра I, стало спусковым крючком всей этой драмы, выглядел виновато и смущённо. — Никса, — начал он, используя старое семейное прозвище. — Я знаю, что мы навлекли на тебя… — и запнулся. — Ничего вы не навлекли, — резко оборвал его Николай. — И ты, и Александр, поступили так, как должны были. По-своему. Для России так будет лучше. Я в этом уверен. Они обменялись тяжёлыми взглядами, полными взаимного понимания и непрощённой боли. Затем подошёл Михаил, его младший брат, товарищ по детским играм и суровой муштре. Он, не говоря ни слова, крепко обнял Николая. — Ну что, брат, — улыбнулся Михаил, — представляешь, как перевернулся бы в гробу наш учитель, узнав, что именно ты займёшь трон? Он-то думал, мы годимся только на то, чтобы маршировать. Николай хмыкнул,впервые за день на его лице появилось подобие улыбки. — Может, так оно и есть. Буду империю строить, как плац-парад. По линейке. — Только смотри не затягивай «на плечо» слишком часто, — подмикнул Михаил. — А то подданные разбегутся. Вечером Николай остался наедине с Александрой Фёдоровной. Она была бледна, но спокойна. — Я буду рядом, — сказала она, беря его руку. — Мы пройдём через это вместе. — Я не хочу, — признался он ей. — Не хочу стать тем, кем меня хотят видеть — бездушным тираном. — Тогда не становись, — просто сказала Александра. — Оставайся человеком. Хотя бы в малом. Хотя бы… с теми, кто тебя знает. Будь мягче. Особенно с Василием Андреевичем. Я вижу, как он мучается меж двух огней. Ему тоже тяжело. Николай сам это знал.

***

За длинным столом собралась вся императорская фамилия. Настроение было странным — торжественным, но приглушённым. Восьмилетний Александр, сидевший с необыкновенно важным видом, вдруг заявил: — А мой воспитатель, Василий Андреевич, сказал, что коронация — это не просто праздник. Это символ. Символ ответственности перед Богом и народом. Мария Фёдоровна одобрительно кивнула: — Очень мудрый человек, этот Жуковский. Он даёт мальчику верные понятия. — Да, — поддержала Александра Фёдоровна. — Его уроки для детей — просто сокровище. Он умеет говорить с ними о серьёзном без скуки. Михаил,сидевший напротив Николая, поднял бокал и бросил на брата игривый взгляд: — Выпьем же за воспитателей! Особенно за тех, кто учит не только детей, но и… взрослых монархов. Николай покраснел, но удержался от резкого ответа, лишь сухо кивнув. Разговор зашёл о покойном Александре Павловиче и его жене Елизавете. — Она так и не оправилась после его смерти, — вздохнула Мария Фёдоровна. — Ушла тихо, вслед за ним. Такая печальная, роковая связь… — Возможно, это к лучшему, — неожиданно мрачно заметил Константин. — Наконец-то они оба свободны от всех обязательств. Наступило неловкое молчание.Дети притихли, чувствуя тяжесть взрослых разговоров.

***

Петербург. Кабинет Жуковского. В то время как в Москве готовились к коронации, в Петербурге Жуковский и Пушкин сидели с бутылкой кларета. — Ну что, Василий, — Пушкин развалился в кресле, — завтра нашу «комнатную розу» увенчают шипами империи. Как думаешь, сильно ли они будут колоться? — Не называй его так, — устало попросил Жуковский. — Завтра… это формальность. Но она изменит всё. Официально. Окончательно. — А неофициально? — прищурился Пушкин. — Он что, перестанет по ночам ходить к тебе жаловаться на жизнь? Жуковский не ответил. Он смотрел на пламя свечи, думая о том, каково сейчас Николаю, и чувствуя, как расстояние между ними увеличивается с каждой минутой.

***

В своей опочивальне Николай молча смотрел в окно на огни Москвы, когда вошла Александра. — Ты не спишь? — тихо спросила она. — Нет. Она подошла и встала рядом. — Я сегодня говорила с детьми. Александр так гордится тобой. Он сказал: «Мой папа будет самым сильным императором». Николай сжал кулаки. — А я боюсь разочаровать его. — Тогда не разочаровывай, — Александра положила руку ему на плечо. — Будь сильным. Но не забывай, для чего нужна сила. Не для подавления, а для защиты. Защиты семьи. Защиты тех, кто слабее. Защиты… того, что ты любишь. Она не назвала имени, но они оба понимали, о ком речь. Это был её последний подарок ему накануне величайшего испытания — напоминание о том, что даже под короной он может остаться человеком. Хотя бы для очень немногих.

***

Москва, сентябрь 1826 года. Пушкин, для которого Москва после ссылки казалась вольным градом, почти что Парижем, ворвался в номер Жуковского с характерным шумом. — Василий, надоело на стены смотреть! Идём развеемся! На Девичьем поле народное гулянье — пироги саженями, фонтаны вина! Надо видеть это великолепие, иначе потомкам нечего будет рассказать! Жуковский, пребывавший в мрачноватой задумчивости после длиной дороги до Москвы, наконец улыбнулся. Затея Пушкина была как всегда гениальна: «Зачем чахнуть в Петербурге, когда всё веселье на двухнедельных гуляний после коронации в Москве!». Устоять перед напором Пушкина было невозможно. — Пироги, испечённые несколько недель назад, — заметил Жуковский. — Это скорее наказание, чем угощение. — Но фонтаны вина, Василий! Фонтаны! — воскликнул Пушкин, уже натягивая на него сюртук. — Чтобы смочить сие архитектурное излишество из теста! Едем!

***

Девичье поле и впрямь представляло собой невиданное зрелище. Бесконечные ряды столов, гомон толпы, запах жареного мяса и, главное, те самые фонтаны, из которых струилось не вода, а молодое вино. Народ гулял вовсю, забыв на время о тяготах. Пушкин, ведя Жуковского за собой, живо комментировал происходящее: — Смотри, Василий, вот истинная российская механика: чтобы народ забыл о проблемах, нужно устроить ему проблемы с пищеварением, но с бесплатным вином для их разрешения. Гениально! Они пробивались сквозь толпу, как вдруг Пушкин радостно окликнул кого-то: — Ваше Высочество! Да вы ли это в гуще черни? Из-за стола, уставленного теми самыми «дровяными» пирогами, поднялся великий князь Михаил Павлович. Он был в простом мундире, без регалий, с весёлым и раскрасневшимся лицом. — Пушкин! Жуковский! — обрадовался он. — А я вот проверяю, насколько народное угощение соответствует своему названию. — Он с комичной серьёзностью отломил кусок от гигантского пирога. — Плотность достойная кирпича. Но с вином… — он подставил кружку под струю винного фонтана, — всё съедобно! Присоединяйтесь! Они уселись за стол. Михаил, в отличие от своих старших братьев, был прост в общении и непосредствен. — Ну что, Василий Андреевич, — обратился он к Жуковскому, подливая ему вина, — как вам наши московские увеселения после строгого Петербурга? Не смущает такое количество праздного народа? — Народ, Ваше Высочество, имеет право на праздник, — улыбнулся Жуковский. — Особенно после… Он не договорил, но Михаил понял. — После всего, — кивнул он, и его лицо на миг стало серьёзным. Затем он снова улыбнулся. — Знаете, я иногда смотрю на брата и думаю: бедный Никса. Мы с ним в детстве могли убежать с парада, чтобы яблоки в саду воровать, а теперь он должен сидеть на троне с каменным лицом. Скучно ему, я уверен! Жуковский смотрел на князя с растущим удивлением и теплотой. — Он… у него огромная ответственность, — осторожно сказал поэт. — Ответственность — ответственностью, а человеком быть тоже нужно, — отмахнулся Михаил. — Я ему так и говорю: «Брось ты эту важность, Никса! Спустись с Олимпа, пообщайся с простыми смертными!» А он мне в ответ хмурится: «Миша, не до шуток». — Михаил вздохнул, но в его глазах светилась братская любовь. — А я по-своему ему помогаю. Вот, к примеру, знаю, что у него есть… ну, скажем так, личный поэт для особых поручений. — Он подмигнул Василию. — Человек, который может ему и правду в глаза сказать, не боясь. Это ж драгоценность! Я бы на вашем месте, Василий Андреевич, его почаще с этого трона стаскивал, а то совсем окаменеет. Пушкин, сидевший рядом, фыркнул: — Ваше Высочество, вы предлагаете Василию Андреевичу совершить государственное преступление — похищение императора? — А почему бы и нет? — рассмеялся Михаил. — Хоть разок украсть его из дворца, привезти сюда, пусть пирог зубом попробует и вина из фонтана хлебнёт! Уверяю вас, ему станет легче. Он у нас, в глубине души, совсем не такой монументальный, каким сейчас пытается казаться. Эта беседа, простая, тёплая и полная юмора, стала отдушиной для Жуковского. Он увидел, что не все во дворце смотрят на него с подозрением. Что есть человек, который понимает и его роль, и состояние Николая, и принимает это с простой, братской снисходительностью. — Я передам ему ваш рецепт лечения скуки, Ваше Высочество, — с лёгкой улыбкой пообещал Василий. — Обязательно передайте! — Михаил стукнулся с ним своим бокалом. — А главное — держитесь, Василий Андреевич. Вы ему нужны. Такой, какой есть. Со всеми вашими стихами и… друзьями. — Он многозначительно посмотрел на Пушкина. Проводив их, Михаил вернулся к своему пирогу, и его улыбка стала мягче. Он понимал, что его шутки — это способ поддержать брата и того, кто пытался сохранить в нём человеческое начало. В шуме народного праздника родился тихий, но прочный союз. И Жуковский, уходя с поля, чувствовал, что дышать стало немного легче.