Солнечный мальчик

Кабинет Жуковского в Аничковом дворце стал неформальным штабом, где обсуждались не только учебные планы цесаревича, но и более деликатные вопросы. Однажды туда, словно ураган, ворвался граф Бенкендорф, его обычно бесстрастное лицо было искажено редким раздражением. — Василий Андреевич, я больше не могу! — провозгласил он, не здороваясь, и швырнул своё пальто на ближайший диван. — Ваш протеже, этот… этот Пушкин! Он невыносим! Жуковский отложил перо и с трудом скрыл улыбку. — Александр Христофорович, что на этот раз? Опять эпиграммы на ваших жандармов? — Хуже! — Бенкендорф зашагал по комнате. — Он является ко мне в кабинет без спроса, устраивается в кресле, как у себя дома, и начинает читать мне вслух какие-то похабные стишки! Потом мы спорим о политике до хрипоты! Он совершенно не признает субординации! Я — шеф жандармов, а он — государственный преступник под надзором! — Бывший государственный преступник, — мягко поправил его Жуковский. — И, если я правильно понимаю, эти споры вам… не совсем неприятны? Вы же сами говорили, что его ум — как отточенная шпага. Интересно скрестить с ней свою. Бенкендорф фыркнул, но немного успокоился. — Шпага опасна. Она может поранить. Но… да, иногда это бывает занятно. Он единственный, кто не боится со мной спорить, — граф помолчал, а затем мрачно добавил: — Но теперь он задумал нечто совершенно немыслимое. — Жениться? — угадал Жуковский. — Именно! На этой своей Гончаровой! И является ко мне с просьбой выдать ему официальные бумаги о его благонадёжности! Представляете? Я его надзиратель, а не сваха! — И что вы сказали? — Я сказал, что единственный документ о его благонадёжности — это то, что он до сих пор не в Шлиссельбурге! — Бенкендорф снова начал горячиться. — И эта девица… худая, бледная, вся в нервных потрясениях! Никакой хозяйки из нее не выйдет! Он погубит свою жизнь! В этот момент дверь снова открылась, и на пороге в этот раз появился император. Он был без мундира, в простом сюртуке, и выглядел уставшим, но спокойным. — Я по голосу узнал, что здесь происходит совет по обузданию гения, — произнес он, заходя внутрь. — Пушкин опять выкинул что-то эпохальное? Бенкендорф вытянулся по струнке, его лицо мгновенно приобрело официальное выражение. — Ваше Императорской Величество, я… — Александр Христофорович, ради Бога, — взмолился Николай, опускаясь на подлокотник кресла, в котором сидел Жуковский. Тот слегка покраснел, но не сдвинулся. — Мы не на приеме. Мы в… штабе спасения русской литературы от ее же творцов. Расслабьтесь. Иногда надо быть просто людьми. Он облокотился на спинку кресла Жуковского, и его рука легла на плечо поэта. Это был легкий, почти незаметный жест, но полный глубокой симпатии. — Так в чем проблема? — спросил Николай, глядя на Бенкендорфа. — Пушкин хочет жениться. Это естественно. Даже гениям нужно с кем-то делить быт и читать вслух свои стишки. — Он не гений, он — стихийное бедствие в бакенбардах! — проворчал Бенкендорф, но уже менее официально. — И он выбрал неподходящую женщину! — А вы нашли бы ему подходящую? — поинтересовался Николай, и в его глазах запляшали веселые чертики. — Может, одну из фрейлин? Строгую, вышколенную, с идеальным досье о благонадёжности? Жуковский фыркнул в кулак. — Ваше Величество! — возмутился Бенкендорф. — Шучу, шучу, — Николай поднял руку в умиротворяющем жесте. — Знаете, я все жду того дня, когда вы двое наконец признаетесь друг другу в пламенной дружбе и перестанете этот вечный спектакль изображать. Вы как мальчишки во дворе: он вас дразнит, вы на него ворчите, а в итоге не можете друг без друга. Бенкендорф покраснел, как рак. — Это совершенно не соответствует действительности! Мои отношения с господином Пушкиным строго официальны! — Конечно, конечно, — согласился Николай и весело подмигивая Жуковскому. — Поэтому вы лично приходите жаловаться на него Василию Андреевичу, вместо того чтобы написать сухой рапорт. Это очень официально. По-моему, вы просто ревнуете его к невесте. Это было уже слишком. Бенкендорф, багровый от смущения и ущемлённого достоинства, схватил свою фуражку. — С вашего разрешения, Ваше Величество, мне пора! Дела! И он выскочил из кабинета, хлопнув дверью. В комнате повисла тишина, а затем Николай и Жуковский одновременно рассмеялись. — Бедный Александр Христофорович, — вытер слезу Жуковский. — Вы его чуть со стыда не сожгли. — Зато теперь он точно побежит оформлять Пушкину все бумаги о благонадёжности, лишь бы доказать, что не ревнует, — усмехнулся Николай. Его смех постепенно стих, и он посмотрел на Жуковского мягким, усталым взглядом. — А ведь правда, знаешь? Иногда я завидую их спорам. Их бурям. В этой есть какая-то… жизнь. Непричесанная, неудобная, но настоящая. Он сполз с подлокотника и опустился на ковер у ног Василий, прислонившись спиной к его креслу. — Я устал сегодня, Василий, — прошептал он, закрывая глаза. — Устал от бесконечных докладов, от этих каменных лиц, от необходимости всегда быть твердым, как скала. Жуковский молча положил руку на его рыжие волосы, снова нарушая все нормы этикета, но следуя нормам сердца. — Тогда отдохни. Здесь тебе не нужно быть скалой. Можешь быть просто человеком. — Человеком, который хочет, чтобы его обняли, — недовольно проворчал Николай, не открывая глаз. Василий спустился с кресла и уселся рядом с ним на ковер, обняв его за плечи. Они сидели так в тишине, в круге света от лампы, пока за окном темнел петербургский вечер. — Спасибо, что ты есть, — прошептал Николай, поворачиваясь к нему. — Спасибо, что не даешь мне окончательно превратиться в мраморную статую. Он наклонился и поцеловал его. — Всегда, — улыбнулся Василий, касаясь его щеки. — Всегда, мой солнечный мальчик. И в тихом кабинете, за стенами которого лежала огромная империя со всеми ее проблемами, два человека нашли свое маленькое, хрупкое и абсолютно реальное счастье.

***

Прошло несколько дней. Дверь в кабинет Жуковского снова распахнулась с такой силой, что задрожали полки с книгами. На пороге стоял Бенкендорф, но на этот раз его лицо выражало не просто раздражение, а самую настоящую панику. В руке он сжимал сверток. — Василий Андреевич! Я совершил роковую ошибку! — воскликнул он, не здороваясь. Жуковский, уже привыкший к таким визитам, спокойно отложил книгу. — Опять Пушкин? Уже успел что-то натворить с этими бумагами? Устроил заговор, используя свидетельство о благонадежности как пароль? — Хуже! — Бенкендорф швырнул сверток на стол. — Я ему их выдал! В минуту слабости! После того как он прочитал мне сонет о… о глазах своей возлюбленной! Это было гипнотизирующе! Коварно! Я был ослеплен художественными образами! Жуковский с трудом сдержал смех. — Позвольте угадать: вы не только выдали бумаги, но и, не дай Бог, пожелали ему счастья? — Примерно так, — мрачно подтвердил Бенкендорф, снова начиная шагать по кабинету. — А теперь я не сплю ночами! Я представляю, как он погружается в пучину мещанского быта. Как гаснет его гений. Его будут мучить счета за обои и платья. Эта… эта Гончарова будет заставлять его мыть посуду и чистить картошку! Он перестанет писать! Не дай бог, ввяжет в дуэль из-за неё и падёт смертью глупца. И вся вина ляжет на меня! На того, кто дал официальное добро на это безумие! Он остановился и посмотрел на Жуковского с искренним отчаянием. — Я не могу этого допустить, Василий Андреевич! Я должен остановить это безумие! Но как? Арестовать его? Посадить в крепость? У меня есть основания! Жуковский внимательно посмотрел на него и вдруг увидел то, чего раньше не замечал. За всем этим гневом, за всей этой суетой скрывалась не профессиональная обеспокоенность, а самая настоящая, глубокая, отчаянная… ревность. И не только к поэзии. — Александр Христофорович, — мягко начал он. — Ответьте мне честно, как другу. Вам действительно жаль его поэтический дар? Или… вам жаль его самого? Бенкендорф замер, словно его ударили током. Его рот приоткрылся, но никакой звук не доносился. Он пытался найти гневные слова отрицания, но под пристальным, спокойным взглядом Жуковского все его защитные стены рушились. — Он… он невыносим, — наконец выдохнул он, и его голос сдал. — Дерзок, непочтителен, опасен… но когда он уходит, в кабинете становится так пусто и тихо. Слишком тихо. Жуковский улыбнулся. — Любовь, Александр Христофорович, редко бывает удобной и безопасной. Особенно когда речь идет о таких людях, как он. Вы пытаетесь запереть его в клетке правил и надзора, потому что боитесь той бури, которую он несет в себе. Но возможно вместо того чтобы запирать, стоит просто… позволить этому ветру подхватить вас. Бенкендорф смотрел на него с широко раскрытыми глазами, словно перед ним открылась бездна. Потом он резко развернулся и вышел, не сказав ни слова.

***

Свадьба Пушкина была назначена через неделю. Уже были разосланы приглашения, куплен фрак, и поэт пребывал в состоянии, колеблющемся между эйфорией и паническим ужасом. Он как раз примерял свой новый жилет, когда в его квартире появился шеф жандармов. Без предупреждения. С мрачным, траурным лицом. — Александр Сергеевич, — произнес он ледяным тоном. — События принимают неожиданный оборот. Пушкин обернулся — Александр Христофорович! Как вовремя! Скажите, по-вашему, этот жилет слишком ярок для таинства брака? Или как раз то, что надо? — Брак не состоится, — отрезал Бенкендорф. Пушкин удивлённо открыл рот. —Что?.. Что вы сказали? — Я сказал, что свадьба отменяется. Ваше дело о неблагонадежности пересмотрено. Обнаружены новые, крайне компрометирующие обстоятельства. Пушкин побледнел, затем побагровел. — Это шутка? Дурной вкус, граф! Вы же сами выдали мне бумаги! Вы сами… — Я ошибся, — холодно парировал Бенкендорф. — Я поддался на ваше… обаяние, но долг превыше всего. Вы представляете угрозу, и я не могу позволить вам втянуть на свою опасную орбиту невинную девушку. Они стояли друг напротив друга, как два быка. Пушкин был в ярости, Бенкендорф с ледяным спокойствием, но в его глазах бушевала настоящая буря. — Вы… вы не имеете права! — закричал Пушкин. — Я все улажу! Я получил разрешение! Я люблю ее! — Ваша любовь — это очередная блажь! Вспышка пороха, которая ослепляет вас! — взорвался наконец Бенкендорф, теряя самообладание. — Вы не думаете о последствиях! Вы никогда не думаете! Вы готовы разрушить все вокруг себя, включая собственную жизнь, ради красивого жеста! — А вы что знаете о любви?! — парировал Пушкин. — Вы знаете только о доносах и запретах! Ваше сердце — это кусок льда! — Мое сердце… — Бенкендорф сделал шаг вперед, его лицо было искажено неподдельной мукой. — Мое сердце разрывается от осознания того, что вы… что вы… Он не договорил. Вместо этого он схватил Пушкина за лицо и грубо, отчаянно поцеловал его. В комнате повисла оглушительная тишина. Пушкин замер с широко раскрытыми глазами, не в силах пошевелиться. Гнев, непонимание, шок — все смешалось в нем в один клубок. Бенкендорф отстранился, тяжело дыша. Он выглядел потрясенным собственным поступком. — Вот что я знаю о любви, Александр Сергеевич, — прохрипел он. — Это больно. Это безумно. И это… совершенно бесперспективно. Он повернулся, чтобы уйти, но Пушкин вдруг опомнился и схватил его за рукав. — Постойте… — его голос дрожал. — Это… это и есть то самое «новое компрометирующее обстоятельство»? Бенкендорф не обернулся, его спина была напряжена. — Нет. Это личное. Свадьба отменена по официальным причинам. И точка. Пушкин медленно отпустил его рукав. Гнев его куда-то улетучился, сменившись странным, щемящим пониманием. Он смотрел на прямую, неподвижную спину шефа жандармов, человека, который держал в страхе всю империю, и видел перед собой просто несчастного, запутавшегося человека. — Александр Христофорович… — тихо сказал поэт. Бенкендорф обернулся. Его лицо было маской стоического страдания. Пушкин подошел к нему, уже без агрессии, и внимательно посмотрел ему в глаза. — Вы действительно верите, что, женившись, я перестану писать? — Я верю, что вы погубите себя, — глухо ответил граф. Пушкин покачал головой, но на его губах играла странная, грустная улыбка. — А что, если… это вы меня вдохновляете? Ваше… противодействие? Наши споры? Ваша… забота? — Он произнес последнее слово с легкой насмешкой, но без злобы. Они смотрели друг на друга в тишине, полной невысказанных слов и невероятного напряжения. Свеча на столе трещала, отбрасывая причудливые тени на их лица. И вдруг Пушкин рассмеялся. Это был не веселый смех, а смех облегчения и принятия абсурдности ситуации. — Чёрт возьми, граф, — сказал он. — Вы — самый странный и самый невыносимый мой цензор. И, возможно, самый проницательный. Он повернулся к столу, взял лежавшее там заявление о разрешении на брак и медленно, театрально разорвал его пополам. — Что вы делаете? — прошептал Бенкендорф. — Отменяю свадьбу, — ответил Пушкин, бросая клочки бумаги в камин. — По личным причинам. — Он посмотрел на графа, и в его глазах смешались вызов, лукавство и что-то еще, совсем новое. — Но наш спор, Александр Христофорович, еще не окончен. Он только начинается. Он подошел к нему вплотную, уже не как заключенный к надзирателю, а как равный. — И если вы думаете, что одним поцелуем вы отделаетесь… вы глубоко ошибаетесь. С этими словами он сам наклонился и поцеловал Бенкендорфа — уже не в порыве гнева, а с медленной, испытующей нежностью, полной обещания чего-то совершенно нового, непредсказуемого и пугающе притягательного. Стену между ними была разрушена до основания. — Это государственная измена, — беззвучно прошептал Бенкендорф, но уже не отстраняясь. — Тогда арестуйте меня, — улыбнулся Пушкин, касаясь его щеки. — Ваше Сиятельство. И в тишине пушкинской квартиры, среди разбросанных фраков и бумаг, запылал не только камин, но и новая, самая странная и самая невероятная любовь в истории Российской империи.