Солнечный мальчик

Шло очередное скучное совещание по бюджету. Министр финансов что-то монотонно бубнил, а Николай, делая вид, что слушает, на самом деле писал на листе бумаги. Он был мастером этого искусства — его лицо оставалось непроницаемо внимательным, но его рука выводила на бумаге не цифры, а… Он сложил листок вчетверо и тихо шепнул на ухо дежурному адъютанту. Тот, сохраняя каменное выражение лица, вышел из кабинета. Через пять минут в кабинет вошёл Василий Андреевич Жуковский с фолиантом в руках по срочному литературному вопросу. Он сел на стул в стороне, дождался паузы в докладе министра и почтительно обратился к Николаю: — Ваше Величество, простите за вторжение, но не могли бы вы прояснить один исторический момент для биографии Петра Великого? Касательно его указа о бородах… Николай с видом величайшей важности кивнул. — Конечно, Василий Андреевич. Это крайне важный вопрос, показывающий твёрдость государя в проведении реформ. — Он взял у него книгу, якобы чтобы найти нужную страницу, и в этот момент их пальцы встретились. Николай сунул ему в руку тот самый сложенный листок. Жуковский, не меняя выражения лица, взял книгу обратно, незаметно спрятав записку в карман. — Благодарю вас, Ваше Величество . Теперь всё ясно. — Он поклонился и вышел, чувствуя, как горят уши. В безопасной тишине своего кабинета он развернул записку. Там был нарисован крайне неумелый, но узнаваемый кот, с огромными глазами и взъерошенной шерстью. Под рисунком было выведено: «Он похож на тебя, когда ты пытаешься выглядеть серьёзным. Жду сегодня в 10. Принеси с собой настоящего. Н.» Жуковский расхохотался. «Настоящий» кот, полуперсидкий толстяк по имени Асмодей, был его тайным сожителем. Пронести Его по коридору дворца было задачей почти невыполнимой.

***

Ровно в десять Жуковский постучал в потайную дверь. Он был в плаще, под которым что-то шевелилось. Николай открыл ему сам. Он был уже не в мундире, а в простом халате, и выглядел удивительно расслабленным. — Ну что, принёс? — спросил он с детским оживлением. Жуковский с торжествующим видом расстегнул плащ. Оттуда высунулась недовольная морда Асмодея. Кот фыркнул, увидев незнакомую обстановку. — Ваше Величество, позвольте представить… агента под прикрытием. Кодвое имя — «Асмодей». По домашнему - «Мурлыка». Николай, забыв о всяком величии, осторожно взял кота на руки. Асмодей, почуяв власть и, вероятно, опознав его как будущего кормильца, не стал сопротивляться и даже замурлыкал. — Боже, он и правда похож! — с восторгом прошептал Николай, глядя на надменно-благородную морду кота. — Тот же взгляд исподлобья! Вот только тебя, Василий, так просто на руки не возьмёшь. — Я предпочитаю другие способы взаимодействия, — с фальшивой суровостью заметил Жуковский, но глаза его смеялись. Они устроились на диване. Кот, освоившись, улёгся между ними. Николай рассказывал о своих детских мечтах завести кота, о том, как их запрещали, считая «недостойными великих князей». Жуковский слушал, гладя Асмодея, и думал о том, как приятно снова видеть Колю не могущественным монархом, а просто юношей, с трепетом держащего на коленях обычного дворового кота. — Знаешь, — вдруг сказал Николай, глядя на огонь в камине, — иногда мне кажется, что вся эта империя — это такой же огромный, непослушный кот. Его нужно гладить, но в то же время крепко держать, чтобы не оцарапал. А иногда он просто приходит, ложится на колени и мурлычет. Это самые лучшие моменты. — Философская мысль, — улыбнулся Жуковский. — Может стоит издать указ «О благостном влиянии кототерапии на государственное управление»? Николай фыркнул и швырнул в него диванной подушкой. — Молчи, собственник мятежных котов! Или велю наложить на тебя взыскание! Они дурачились, как мальчишки, а кот, возмущённый нарушением его покоя, спрыгнул с дивана и с достоинством улёгся перед камином. Позже, когда Асмодей заснул, а они сидели в тишине, Николай тихо сказал: — Спасибо. За кота. И за… всё это. — Он обнял Жуковского за плечи. — Здесь, с тобой, я могу быть просто человеком, который любит котов и ненавидит скучные доклады. — Это взаимно, — Жуковский прижался к нему, наслаждаясь этой совместной минутой покоя.

***

На следующее утро, когда Жуковский, пряча сонного Асмодея под плащом, пробирался обратно, он снова столкнулся с Бенкендорфом. На этот раз из-под плаща раздалось недовольное «Рррр!». Бенкендорф остановился, поднял бровь и медленно, с непередаваемым выражением лица, произнёс: — Стихи, Василий Андреевич, нынче пишутся весьма… живо. Жуковский, не смутившись, парировал: — Это мой муза, граф. Очень капризная. Требует выгула. Прошу простить. И он пошёл дальше, оставив Бенкендорфа в полной уверенности, что дворец окончательно сошёл с ума. В кармане у Жуковского лежала новая записка, на этот раз с рисунком двух смешных котов, спящих в обнимку у камина.

***

Спустя неделю случилось немыслемое. Николай нервно шагал по кабинету. Стрелки часов неумолимо приближались к полуночи, а Жуковского всё не было. Они договорились встретиться после девяти. — Он просто задержался, Николай, — мягко сказала Александра Фёдоровна, наблюдая за его метаниями. — У него свои дела в городе. Может, зашёл к кому-то из друзей. — Он бы предупредил! — отрезал Николай, голос его был сдавлен от беспокойства. — Он всегда предупреждает. Что-то случилось. Могли ограбить, могли… — он не договорил, сжав кулаки. Призрак декабрьского восстания, арестов и внезапных исчезновений всё ещё витал в воздухе. Александра провела с ним пару часов, пытаясь отвлечь разговорами о детях, о новых планах переустройства парка, но Николай был непробиваем. Он отправил её спать, а сам остался у окна, вглядываясь в тёмный плац, как будто силой воли мог заставить появиться там знакомую фигуру. Ночь прошла в мучительном ожидании. Утром, измождённый и злой, он был вынужден заниматься государственными делами. Бенкендорф, являясь с докладом, с холодной вежливостью поинтересовался, не случилось ли чего с Василием Андреевичем, ибо тот пропустил очередное заседание литературного комитета. Это вывело Николая из себя окончательно. — Найдите его! — прошипел он адъютанту, когда Бенкендорф удалился. — Я хочу знать, где он, жив ли он, через полчаса! Пушкин, к которому тоже наведались с деликатным вопросом, лишь развёл руками, сказав, что не видел Жуковского со вчерашнего утра. К обеду, когда Николай уже готов был послать гонцов по всему городу и за его пределами, наконец пришло донесение: «Василий Андреевич Жуковский вернулся во дворец. Проследовал в свои покои». Николай, не дослушав доклад о состоянии казны, резко поднялся, прервав совещание. — Отложить! — бросил он ошеломлённым министрам и стремительно вышел, оставляя за собой гробовую тишину.

***

В покои Жуковского Николай ворвался без стука. Картина, представшая его глазам, заставила его замереть на пороге. Василий стоял посреди комнаты, снимая испачканный грязью и порванный в нескольких местах сюртук. Лицо его было бледным, под глазом красовался свежий синяк, а руки в кровоподтёках. Увидев Николая, он вздрогнул и попытался быстро натянуть на себя халат. — Ваше Величество! Я… я не ожидал… — Где ты был?! — голос Николая сорвался на крик. Он подошёл вплотную, его тело дрожало от накопленной за сутки ярости и страха. — Целые сутки! Я думал, тебя убили! Я извёл себя! А ты… ты являешься как ни в чём не бывало! — Николай, успокойся, пожалуйста, — тихо попросил Жуковский, отступая к кровати. — Я всё объясню. Просто дай мне умыться, я весь в грязи. — Объясни сейчас же! — Николай схватил его за запястье. — Эта грязь, эти синяки! Что случилось?! — Я задержался у Тургенева, — начал Жуковский, стараясь говорить спокойно. — Потом пошёл дождь. Извозчиков не было, я пошёл пешком. Срезал путь через пустыри у старой верфи. Поскользнулся, упал в какую-то канаву… Потом какие-то хулиганы попытались снять с меня плащ… Ввязался в драку, отбился. Ночь пришлось просидеть в какой-то караулке, пока дождь не кончился и пока я не пришёл в себя. Всё. Он говорил правду, но звучало это так буднично, чем лишь разозлило Николая ещё больше. — Ты ввязался в драку с уличными бандитами? Ради плаща? Ты мог быть убит! И ты даже не подумал послать весточку?! — А кого посылать? — вдруг вспыхнул Жуковский, усталость и боль взяли верх. — Вашего жандарма? «Граф, извините, государь беспокоится, передайте, что я в канаве»? Вы все тут заняты спасением империи! А я… я просто задержался! — Ты не «просто»! — Николай рванул его к себе, так что халат сполз с плеча. — Ты… ты часть моей жизни, чёрт возьми! И когда ты пропадаешь, я схожу с ума! Их спор перешёл в нечто иное. Гнев всё ещё кипел в Николае, но теперь он приобрёл другую форму. Император прижал поэта к себе, одни губы грубо нашли другие. Это был не поцелуй, скорее укус, утверждение права, печать. Жуковский попытался отстраниться. — Николай, я грязный… Вся дорожная пыль… — Мне плевать! — прошипел Николай, поцелуями спускаясь ниже — к подбородку, к шее, оставляя влажные, гневные следы на запылённой коже. Он разорвал на Жуковском рубашку, обнажив грудь, и приник губами к одному из сосков, заставляя того вздрогнуть и глухо застонать. Руки императора скользили по спине, сжимая и сминая плоть, словно проверяя, цел ли тот, настоящий ли. — Ты заставил меня так бояться… — бормотал он между поцелуями, срывая с поэта остатки одежды. Его ладонь шлёпнула по ягодице — не в порыве страсти, а с остатком ярости, наказание за пережитый страх. Рука потянулась и нашупала флакон масла на столике у кровати. Он открыл его зубами, не помня себя, смазал пальцы, потянулся ими к напряжённому анусу и принялись массировать его, сначала грубо, потом всё более настойчиво и умело. Жуковский перестал сопротивляться. Его тело, уставшее и избитое, откликалось на эту бурю, отвечая дрожью и стонами. Он впился пальцами в плечи Николая, когда тот, не прекращая ласк, вошёл в него сначала одним, потом двумя пальцами, готовя. — Я здесь… — прошептал Жуковский, запрокидывая голову. — Я с тобой, Коля… Николай, не говоря ни слова, развернул его и толкнул на кровать. Он был сверху, полностью доминируя. Его член, твёрдый и горячий, упёрся в подготовленное анус и вошёл одним медленным, но неотвратимым движением, заставляя Жуковского вскрикнуть от смеси боли и наслаждения. Николай обнял его сзади, прижимая к своей груди, его губы прижимались к его шее, плечам, пока он начинал двигаться — сначала неспешно, потом всё быстрее и жёстче. Их тела двигались в унисон, дыхание сбивалось. Жуковский, стиснув зубы, двигался навстречу каждому толчку, его собственный член тёрся о простыню. Николай, чувствуя приближение кульминации, стиснул его бёдра и с низким стоном излился внутрь. Василий, почувствовав пульсации, кончил следом, его тело обмякло в объятиях императора. Первые несколько минут они просто лежали тяжело дыша, облитые потом. Затем Николай осторожно вышел из него и повернулся на бок, лицом к лицу. Ярость испарилась, осталась только бесконечная усталость и облегчение. — Никогда больше не делай так со мной, — прошептал он, проводя рукой по его щеке, смывая капли пота и, возможно, слёз. — Постараюсь, — устало улыбнулся поэт. Николай встал, подошёл к двери и отдал тихий приказ слуге. Вскоре в покои внесли большую медную ванну с горячей водой. Они молчали, пока её наполняли, после вместе забрались в горячую воду. Со знанием дела Николай взял мочалку и принялся смывать с тела своего поэта грязь и кровь с нежностью, так непохожую на недавнюю яростью. Их ноги переплетались под водой. Вытеревшись и надев чистые ночные рубашки, они улеглись в постель. Николай сразу же притянул Василия к себе, обняв его со спины, и прижался лицом к его шее. — Я два дня не спал, — пробормотал он ему в волосы. — Спи теперь, — прошептал Жуковский. — Я никуда не денусь. Через несколько минут Василий уловил ровное дыхание свидетельствовавшее о том, что тот наконец-то уснул — крепко, как младенец, впервые за долгое время чувствуя себя в безопасности. Сам он ещё долгое время лежал с открытыми глазами, слушал его дыхание, и думал, что иногда быть «частью чьей-то жизни» — даже такой сложной и опасной — не так уж и плохо.