Парамнезия

Джину мало что может удивить. Супер-технологии, эксперименты на людях, сумасшедшие культисты — насмотрелась достаточно. И нынешнее задание Братства её не удивляет, от остальных оно отличается лишь уровнем секретности. Высокая немка с суровым лицом ведёт её к своему начальнику. У неё жуткий акцент и не менее жуткие взгляды, будто её затянуло в портал в Берлине тридцатых и выкинуло в двадцать первый век, но в ответ на её презрительные реплики Джина только ухмыляется. Джина прекрасно знает, что люди откажутся от любых, даже самых сильных своих убеждений, если предложить им достаточно высокую цену — и дело не только и не столько в деньгах. Разве Риппе не отказался от убеждений, когда решился вести дела с женщиной, представившейся как Юдифь? Нет такого убеждения и нет такого чувства, которые могут одержать верх над человеческим эгоизмом, это Джине хорошо известно. Её приводят в тёмную, тесную комнату, подсвеченную только мониторами и мигающими лампочками. Посреди комнаты — массивная капсула, от которой, будто корни, питающие дерево, расходятся провода; внутри лежит женское тело. Первая мысль абсурдная: «И это сильнейшее оружие?» Но стоит Джине вглядеться чуть пристальнее, ей тут же кажется, будто она смотрит на труп, и неприятная дрожь пробегает по спине. Джина отворачивается. — Но ведь это всё-таки не человек? — спрашивает она. — Лучше, чем человек, — отвечает Риппе. Джина, преодолевая внутреннее сопротивление, обходит капсулу, которая теперь напоминает ей хрустальный гроб. Внутри — почти Белоснежка. Кожа и впрямь белая, как снег, только волосы не чёрные, а ярко-рыжие, каких Джина никогда в жизни не видела. Груди у девушки в капсуле большие, округлые. «Прямиком из сексуальных фантазий», — думает Джина. Было ли это в указаниях Юдифи или Риппе поддался вдохновению? — Несколько образцов вышли неудачными, — говорит Риппе. — Умственная деятельность им несколько мешала. Главное моё достижение — искусственно созданный мозг — стало главным недостатком. Два образца покончили с собой, ещё двое лишились рассудка. На пятом я раскрыл тайну. Это, — он указывает на тело в капсуле, — десятый. — Зачем вообще давать им полноценный разум? — спросила Джина. Она думала, что андроид будет только выглядеть как человек, а действовать по заранее написанному алгоритму и подчиняясь приказам. — Муравью не нужна философия, чтобы построить муравейник. Птице не нужна рефлексия, чтобы решить лететь на зимовку. Они просто подчиняются программе. И нам бы хватило простой программы. Зачем целый мозг? Риппе кривится, как будто Джина оскорбила лично его. — Потому что сверхчеловек не может быть животным, — отвечает он недовольно. — И я не ставил своей целью ни создание примитивного животного, ни создание примитивного человека. Однако отчего-то способность мыслить лишь ослабила их. Спустя некоторое время я понял свою ошибку. Понял, чего не хватает. Риппе жестом приглашает Джину к мониторам. Суровая немка нажимает на клавишу, включается видео, и Джина смотрит на нечёткие кадры, перетекающие друг в друга. Она распознаёт некоторые образы: рыжая девочка, цирк, похититель — но лица смазаны, кадры отличаются яркостью, и непонятно, где заканчивается одно событие и начинается другое. То, что она видит, похоже на сон. Джина догадывается. Это не сон. — Это её воспоминания? — Именно, — отвечает Риппе. — Вернее, то, что станет её воспоминаниями. В них содержатся все её взгляды, реакции, симпатии и антипатии. Её мораль. Воспоминания проникнут в тело, станут нейронными связями, осядут в мышцах и клетках. Так появится её личность. Созданная по указаниям вашей хозяйки. — Вы можете гарантировать, что не будет сбоя? — Смотря как с ней обращаться. Это не первый удачный образец, но всё-таки экспериментальный. Я создал стабильную систему, управлять которой предстоит владельцу. Риппе делает знак рукой, и суровая немка протягивает Джине бумаги с текстом. Она бегло просматривает несколько листов, заполненных ненастоящей, но подробной биографией, и окончательно понимает свою роль в этом задании: среди вымышленных воспоминаний слишком часто повторяется её имя. Хозяйкой андроида будет Юдифь, Джина станет её якорем. Будет тем, что не позволит андроиду сбежать из Братства. Джине также становятся ясны реальные цели Риппе, стоит ему сказать: «Экспериментальный образец». Как она и думала, дело не только в деньгах, он хочет опробовать своё изобретение «в поле». А у самого наверняка ещё с десяток андроидов растёт в пробирках, каждый — сверхчеловек, следующий лучше предыдущего, и над всеми создателю захочется иметь контроль. Как контроля добиться — вот загадка. Дети, взрослея, обычно восстают против родителей, неужели сверхлюди не восстанут против своего родителя? Джина на его месте хотела бы узнать это до того, как счёт андроидам пойдёт на десятки. Значит, Братство, Юдифь, Джина — тоже часть эксперимента. Но если Риппе думает, что может обвести их, лжецов и предателей, воров и убийц, вокруг пальца… — Ника, значит? Интересный выбор имени, — говорит Джина, пряча бумаги в поясную сумку, и незаметно достаёт клинок. — Можем приступать? — Да. Риппе жмёт кнопки, и вся комната начинает тихо гудеть. На мониторе медленно ползёт шкала готовности, показатели — температура тела, пульс, дыхание — остаются прежними, ниже необходимых. Джина не понимает, что происходит, но, судя по торжественному виду Риппе, всё идёт как надо. — Вот так, — говорит он наконец. — Осталось только вдохнуть в неё жизнь и выпустить на свободу. — Позвольте мне? Хочется установить с ней связь. Риппе что-то жмёт сам, заканчивая настройку, затем подпускает Джину к панели управления и показывает нужную кнопку, сам отходит немного в сторону, не спуская глаз с капсулы, нетерпеливо подёргиваясь. Он ослеплён возбуждением и не видит ничего вокруг. Джина кидает клинок в немку, прямо в сердце, затем бросается к Риппе. Она душит его, пока он не перестаёт дёргаться, и с отвращением отбрасывает тело в сторону. Джина возвращается к панели, нажимает на кнопку. Что-то внутри хрустального гроба неуловимо меняется, показатели на панели медленно приходят в норму, становятся совсем человеческими. Крышка капсулы приоткрывается, Джина поднимает её окончательно, смотрит на тело — нет, на девушку. На Нику. Обнажённую, почти хрупкую. Неужели она и правда обладает силой машины? Джина отрывает липучки электростимуляторов от её тела, задерживается, опасливо всматривается: дышит, как живая. Рыжеватые ресницы подрагивают во сне. Джина касается её щеки. — Ника, — зовёт она, и ей на мгновение кажется, что они действительно знакомы почти всю жизнь. — Это я, Джина. Ника открывает глаза, голубые, светлые, как будто в них отражается небо, хотя никакого неба в лаборатории Риппе нет, только давящая полутьма и два трупа. «Глаза совсем как настоящие», — думает Джина. Ей вдруг не хочется, чтобы Ника видела трупы — и в ту же секунду сонливый покой во взгляде андроида сменяется испугом, тоже совсем настоящим. Ника подскакивает, в страхе хватается за Джину, льнёт к ней, не то ища защиты, не то стремясь защитить. Руки у неё и впрямь сильные. Джина приобнимает её, накидывает свой плащ, прикрывая наготу. — Где мы? Я ничего не помню, — говорит Ника. — Злые нацисты похитили тебя ради экспериментов, но я пришла за тобой, — врёт Джина. — Давай, пойдём скорее. Надо выбираться. Ника доверчиво кивает.

***

Сквозь туман и мелкий снег они несутся на Синкансэне из Токио в Аомори, там в порту их уже ждут свои люди. Вся их добыча — увесистая статуэтка, украденная из буддийского храма. За такой посылают новичков или способных учеников, чтобы те доказали свою полезность для Братства. За такой никак не могли послать Джину. — Переживаешь о чём-то? — спрашивает Ника. Джина отрывает взгляд от окна, заставляет себя улыбнуться. Ника не знает реальной стоимости статуэтки, как не знает ещё, что «свои люди» в порту Аомори предали Братство и должны быть уничтожены. Это задание в задании, убийство двух зайцев: избавиться от помех и испытать андроида в действии. — Просто задумалась, — отвечает Джина. В Аомори они садятся на паром. Трое мужчин — двое постарше, один на вид совсем ещё мальчик — встречают их дружелюбно, но Джине их гостеприимство только мешает. Если бы они отнеслись враждебно, хотя бы прохладно, было бы легче объяснить, почему пришлось от них избавиться, но если сейчас Джина ни с того ни с сего накинется на собственных союзников, какую реакцию это вызовет у Ники? И к каким последствиям в будущем приведёт? Может быть, Ника ей поверит. А может, внушение, полученное с искусственными воспоминаниями, окажется не таким сильным, и у андроида зародятся ненужные подозрения. Недоверие между ними нужно избегать любыми способами. К счастью, Джина знает, как добиться нужного результата. — Держись рядом, — шепчет она Нике. Та молча кивает и только позже, когда они оказываются на верхней палубе одни, тихо спрашивает: — Что-то не так? — Не знаю, — Джина хмурится, разыгрывая плохое предчувствие. — Повода подозревать их в чём-то нет, но… Что-то мне в них не нравится. Будь настороже. Ника кивает. За спиной слышатся шаги, Джина оборачивается и видит старшего из мужчин. Лицо у него морщинистое, в щетине проступает седина. Джина слышала, как двое других называли его «сэнсэем». Должно быть, его идея была связаться с Интерполом и начать расследование против Братства воров. Постарел, устал, захотел спокойной жизни… Неужели поверил, что ему удастся это провернуть? — Ну, как улов? — спрашивает он с добродушной улыбкой. — Отлично, — отвечает Джина и тоже улыбается. — Как идут ваши дела? — Неплохо, неплохо. Джина, облокотившись на ограждение, глядит на удаляющийся берег, напускает на себя обманчивую расслабленность и задумчивый вид, потом усмехается, как будто ей в голову пришла забавная мысль, и говорит: — Всё же даже спустя столько лет я поражаюсь, как так получается. — Что именно? — спрашивает Сэнсэй. Руки у него спрятаны под плащом. Джина тоже готова. — Мир такой большой, — говорит она, — но Братство найдёт тебя где угодно. Джина намеренно ловит его взгляд и мгновение спустя видит в его глазах, что он понял её правильно. Он вскидывает руку и стреляет, но Джина с Никой реагируют быстрее. — Сэнсэй! — доносится снизу. — Ника! — кричит Джина, выбивая у Сэнсэя пистолет, и Ника послушно спрыгивает на нижнюю палубу. Удары у Сэнсэя сильные, и Джина пропускает парочку, но когда выхватывает нож, всё быстро заканчивается. Он хрипит и булькает, рефлекторно тянется к горлу, но сделать уже ничего не может. Джина вытаскивает нож и вскакивает, чтобы найти Нику. И вместо того, чтобы спрыгнуть к ней на нижнюю палубу, остаётся наверху и наблюдает. Ника двигается быстро, легко, изящно, но не нападает, только уворачивается. Даже в её ударах есть какая-то сдержанность, осторожность — и всё-таки ей не удаётся удержать силу и от её сильного пинка мужчина отлетает в сторону. Ника не идёт его добивать. Джина смотрит. И Джина вздрагивает, когда слышит выстрел. Мальчишка! «Спрятался за грузом», — понимает Джина. Ника в два прыжка оказывается рядом с ним. Мужчина поднимается за её спиной, и Джина больше не ждёт, а пользуется возможностью: бросает нож, попадает ему между лопаток. Ника прижимает мальчишку к лееру. Джина на её месте уже выкинула бы его в воду, но Ника растерянно замирает. Она придушивает его, кажется, совсем несильно, держит некрепко, и всё-таки Джина видит в его глазах ужас и не сразу понимает почему. «Он же может вырваться, — думает она. — Почему позволяет ей себя удержать?» И вдруг понимает: он не может. И Ника не может решить, что с ним делать. Теперь Джина и сама теряется. Юдифь посчитала, что обтёсывать личность андроида нужно постепенно, и Риппе, следуя желаниям заказчицы, не дал Нике склонности к убийствам. Сперва такая осторожность показалась Джине излишней: Ника — прежде всего оружие, а разве оружие не должно показать себя сразу во всей красе? Но, поразмыслив, она решила, что подход верный. Клинком сначала нужно научиться управлять, потом — его заточить, чтобы направить против врагов и не пораниться самой. Только сейчас что ей делать? Джина знает, что Ника сделает всё, что она прикажет. Но она не может приказать убить мальчишку! Ника не должна переступать через эту границу, не сейчас. И приказать его пощадить Джина тоже не может: мальчишка уже стрелял в них, и он сделает это снова, теперь с большей решительностью, потому что наверняка уже понял, что его старшие мертвы. Джина не собирается умирать так глупо. Никто из них не двигается. Паром покачивается на волнах. Мальчишка издаёт громкий всхлип, и Ника вздрагивает. Быстро, быстрее, чем Джина успевает понять, Ника толкает его и выбрасывает его в море. Она пятится назад, путается в ногах и падает так неловко, будто ещё пять минут назад не выделывала на палубе акробатические трюки. Джина наконец спускается к ней, приобнимает, помогая встать и закрывая собой труп предателя. Ника трясёт головой, моргает, будто пытается восстановить зрение. — Всё нормально, — говорит Джина и зачем-то добавляет: — Он будет в порядке. Вон поплыл. Ника расслабляется, выдыхает. — Твоя интуиция правильно сработала, — говорит она. — Только с чего они на нас напали? — Не знаю. Может, хотели присвоить себе наш успех? — отвечает Джина шутливо. — Или им было что скрывать. Ника смотрит на макушку, плывущую к берегу, и говорит задумчиво: — У него ненастоящий пистолет был. — В смысле? — Он попал в меня, но не ранил. Думаешь, будет синяк? — Ника улыбается. Джина делает вид, что ей смешно: тоже растягивает губы в улыбке, слегка прищуривается, выдыхает носом в короткой усмешке. — Тебе разве привыкать? — говорит она шутливо. — Иди за штурвал. Будем добираться своими силами. А я приберусь. Оба пистолета, которые Джина подбирает, самые настоящие. Она проверяет магазины. Пули тоже настоящие. Перед глазами стоит испуганное лицо мальчишки, совершенно беспомощного под натиском нечеловеческой силы. Ника практически неуязвима. Она быстрее, чем человек. Сильнее, чем человек. Ника — поистине ценное приобретение. По спине пробегает холодок от мысли, сколько возможностей откроется перед тем, кто будет ей владеть. Когда они возвращаются в Братство, Джина сообщает Юдифи о своих опасениях. — Значит, ты считаешь, что, если андроид взбунтуется, сил всего Братства не хватит её усмирить? — спрашивает Юдифь. В голосе её нет скепсиса, только расчёт. — Я бы не хотела проверять свои догадки на практике, — отвечает Джина. — Кто знает, на что она будет способна, когда осознает свою силу? — Тогда она не должна осознать, — говорит Юдифь. — Только и всего. — Она ведь способна на анализ. Как долго мы сможем скрывать? — Неужели боишься, что не справишься с заданием? — удивляется Юдифь. — А я думала, ты готова получить сребреник. — Я готова, — отвечает Джина твёрдо. — Тогда ты должна скрывать от неё правду настолько долго, насколько возможно. Пока она не перестанет функционировать или пока ты не умрёшь. Сделай её частью Братства. Сделай так, чтобы она даже помыслить не могла выступить против нас. И потом сделай её нашим оружием. Ты ведь знаешь, как этого добиться. — Знаю, — говорит Джина. Она вспоминает глаза Ники, её открытый, доверчивый взгляд и почти чувствует дискомфорт и даже неясную жалость. Она отмахивается от этих мыслей. Разве не этого добивался Риппе? Беззащитная наивная красотка, заглядывающая в рот любому, чей образ окажется в её вымышленных воспоминаниях. Джина напоминает себе: Ника может убить её голыми руками — просто пока не хочет. Ника, если её не контролировать, несёт опасность для всего Братства, и Джине всеми силами нужно удержать её. Если Ника — клинок, Джина — фехтовальщица.

***

Когда в Китае им вдруг приходится сбрасывать погоню и путать следы, побег заводит их в Чунцин — город с неевклидовой геометрией, лучшее место, чтобы затеряться. Они обманом, по привычной схеме, занимают номер в отеле и используют время для передышки, чтобы утром продолжить путь. Ника засыпает. Джине не спится. Такое с ней случается. Раньше, ещё во время обучения, она часто выбиралась ночью из постели и отправлялась бродить по крепости Братства. Тренировки научили её скрываться и добывать секреты, ночные вылазки помогли отточить навыки. И даже несмотря на изнурительные дни, следовавшие за бессонными ночами, Джина считала, что такие вылазки приносили пользу: именно так её заметила Юдифь. Но теперь она мало чем может себя развлечь. Забавно: весь мир открыт ей, но в такие ночи она чувствует себя запертой в собственной голове. Джина выскальзывает из постели, не разбудив Нику — они попали в номер с одной кроватью — и подходит к своей сумке. В темноте, в приглушённом свете ночных огней мегаполиса, проникшего сквозь щель между занавесок, она нащупывает потайной карман, выуживает оттуда сложенную в семеро бумажку и, подойдя к окну, развоваривает её. Ей не нужно света, чтобы знать, что там написано: на мятой бумаге её собственный почерк, а написанные слова давно отложились в голове смутными, обрывистыми образами. В такие моменты Джина убеждает себя, что изучает Нику, стараясь ради сребреника, но голосок внутри раз за разом напоминает, что она уже выучила всё, что нужно. Джина отмахивается от него и снова перебирает воспоминания. В воспоминаниях Ники они тоже ночами уходили из спальни, вдвоём. Иногда сидели на крыше заброшенного флигеля и шептались, иногда поднимались на ближайшую гору. В воспоминаниях Ники они делили много счастливых моментов. Воспоминания Ники, в отличие от собственных, успокаивают. Братство лелеет и поощряет ложь, но в этот раз превзошло себя. Выдумка настолько хороша, настолько реальна, что Джина снова и снова возвращается к ней, жадно впитывает слова, описывающие ненастоящее прошлое Ники — прошлое их обеих. Снова и снова она думает: «Если бы Ника и вправду была тогда рядом со мной, то…» — и никогда не заканчивает мысль. Почувствовав, что сонливость возвращается, Джина напоследок позволяет себе насладиться коротким воспоминанием о том, как однажды жарким майским днём они сбежали из крепости к безымянной горной речке, спускавшейся с ледников, как построили там запруду из гладких, обтёртых потоком камней и не купались даже, а просто плескались, потому что вода едва доходила до талии. Жаркое солнце блестело в бегущей воде, в рыжих волосах, в голубых — ярче неба голубых — глазах… Когда Джина ловит себя на том, что почти верит, что так всё и было, она стыдливо сворачивает бумажку, прячет её в сумку и возвращается в постель.

***

Теперь каждое задание, на которое отправляется Джина, с двойным дном. Сначала нужно продумать общий план действий, затем вписать в него Нику: где она должна испугаться, где обрадоваться, в чём должна разочароваться и что должна уяснить. Это утомляет. И хуже всего, что Джина совсем не может отдохнуть, ведь даже отдых она планирует с подспудной мыслью: «Как это должно повлиять на Нику?» Так они проводят несколько месяцев, пока дела не приводят их в Париж. Это несложное ограбление, скоординированное с другими членами Братства. На подготовку уходит около двух недель, и бо́льшую часть занимают технические моменты: распределение ролей, подделка документов, поиск экипировки, репетиция трюков — за них отвечает, конечно, Ника — и план отхода. — Уже третий раз в Париже, а на башне так и не была, — задумчиво говорит Джина, глядя в окно арендованной квартиры на безлюдный переулок, пока Ника валяется в кровати и листает какой-то бестолковый потрёпанный журнал, оставшийся не то от хозяев, не то от прошлых гостей. Утро ясное, тёплое, но вид из окна совсем не открыточный и ни разу не романтический, как и вообще весь Париж, который они успели увидеть. Их Париж — сплошная работа. Даже сейчас, пока смотрит в окно, Джина работает: ждёт сообщения, подтверждения, знака. И не то чтобы она мечтает попасть на Эйфелеву башню, но она так утомилась, ей так хочется отдохнуть, хочется не притворяться туристкой, а хотя быть один разок по-настоящему ей побыть. До неё запоздало доходит, что она произнесла слова вслух. Тело напрягается в предчувствии опасности. «Уже третий раз», — сказала она и сказала это о себе одной. А Ника? Помнит ли Ника, что была в Париже вместе с ней? Хватит ли в ненастоящих воспоминаниях Ники лакун, в которые поместятся настоящие воспоминания Джины? Она подавляет порыв броситься к вещам, схватить костюм и найти спрятанную в нём шпаргалку. «Всё нормально, — говорит она себе. Она ведь всё знает и без бумажек. — Ника помнит, что была со мной в Рио, Найроби, Макао, Стамбуле. Без меня — в Санкт-Петербурге, Шанхае и Дубае. Даже если она не знает про мой Париж… Ничего страшного, я могу сказать, что была проездом или задания были мелкие…» Джина незаметно выдыхает. Да, ей больше ни к чему подсказки. Она знает Нику наизусть, знает о ней больше, чем кто-либо, даже больше, чем её создатель. В этом-то и загвоздка, в этом причина такой глупой ошибки: Джина забыла, с кем имеет дело, кто такая Ника на самом деле, Джина слишком привыкла к ней. Расслабилась. Непозволительная роскошь. — А хотела бы? — спрашивает Ника, совершенно не заботясь о её переживаниях. Затем откладывает журнал, тянется к разговорнику, лежащему на тумбочке, и читает с акцентом: — Жё сьюи а Пари пур ля прёмьер фуа. Коман алле а ла Тур Эфел? Джина улыбается, но не успевает ответить, взгляд выхватывает фигуру, завернувшую в переулок. — Идёт, — говорит она. Ника подскакивает, оказывается рядом. Их напарник, на котором лежали последние приготовления и который должен был подать сигнал, что всё в порядке, проходит под окнами. В руках у него — букет красных роз, будто он собрался на свидание. Джина хмурится. Красные розы они выбрали символом крайней опасности, угрозы всему их предприятию. Где она прокололась? — Не может быть, — говорит Ника. — Мы ведь всё продумали. «Неужели снова?» — думает Джина. Задание в Аомори было только началом, против Братства развернули целую международную операцию, и в последние месяцы Джине пришлось вычислять предателей в Европе. Братство на это время практически свернуло там свои дела, одна Джина — вместе с Никой, конечно — бегала по сельским краеведческим музеям, пышным дипломатическим приёмам и тайным встречам тайных организаций, притворяясь, что ищет что-то по-настоящему ценное, только для того, чтобы выманить предателей. Но парижское ограбление должно было стать совсем другим. Масштабным, сложным, заметным. Настоящим, в конце концов! С настоящим заказчиком, настоящей картиной и настоящими миллионами долларов, которые они за неё получат. И Джина думала, что теперь в Европе всё улажено, раз Братство одобрило этот заказ. Но, судя по всему, их с Никой отправили в Париж не потому, что там стало спокойно, а вовсе наоборот. И Джине не особенно нравится эта мысль. Напарник с букетом скрывается за углом, а следом за ним на пустой улице появляется ещё один мужчина. Неприметная одежда, короткие светлые волосы, лицо его смутно знакомо, но не более. — Ника, — говорит Джина. Ника молча кивает — кажется, даже раньше, чем Джина зовёт её. Иногда ей интересно: в Нику это заложено — их взаимопонимание? Или оно появилось уже потом, после того, как она «ожила», после почти полугода, проведённого бок о бок? Хочется верить, что собственная заслуга Джины тоже в этом есть. Будто она одна такая особенная и если бы вместо неё в воспоминаниях Ники нарисовали кого-то другого, ничего бы не вышло. Ника встаёт на подоконник, распахивает окно и, словно птица, выпархивает наружу. От подоконника к балкону, от балкону к выступам на стене, потом — через сальто на землю. Тихо, едва слышно. В Нике столько же изящества и красоты, сколько силы. А может, и больше. Джина следует за ней. Когда она догоняет Нику в тупике, та прижимает блондина лицом к земле. Он видит Джину, и гримаса боли сменяется злой улыбкой. — А вот и Джина, — говорит он. — Держи свою шавку на поводке. Джина оглядывается, проверяя, нет ли кого поблизости. Она блондина не знает, хотя, может, и встречала когда-то в Братстве, но он, очевидно, их с Никой знает хорошо. — Следишь за нами для полиции? — спрашивает Джина. — Забралась так высоко, а знаешь так мало, — отвечает он, смеясь. Смех у него нервный, но всё равно становится не по себе. — Что, неужели она не рассказала тебе правду? Джина и Ника переглядываются. Это издёвка, стены цитадели Братства тысячи лет не слышали ни слова правды, и Джине бы промолчать, но она зачем-то спрашивает: — Юдифь? — Не сказала… Значит, ты тоже шавка, Джина, — говорит блондин, тяжело произнося слова. — Откуда же ты вылезла такая? Захотела сребреник?.. Сребреник зарабатывают хитростью… Хитростью, а не убийством… братьев и сестёр. Но я тебе… и такого удовольствия… не доставлю. Ника реагирует быстрее Джины: суёт ему пальцы в рот, пытаясь что-то достать, но безуспешно. Глаза у него закатываются, по телу проходит судорога, и он длинно, будто с облегчением, выдыхает. — Идём, идём, — Джина, выйдя из оцепенения, хватает Нику за плечо, тащит за собой. Они немного петляют, опасаясь хвоста, возвращаются в квартиру, чтобы забрать сумки, и уходят по крышам. К счастью, отелей и хостелов в Париже предостаточно. Когда Джина запирает дверь их номера и они остаются наедине, Ника спрашивает: — О чём он говорил? — Я бы тоже хотела знать, — отвечает Джина. Она понимает, что он говорил о Юдифи, но что, чёрт бы его побрал, он имел в виду? Если он следил не для полиции, то для кого? Шавка, убийство братьев… Джина не убивала братьев, Джина избавлялась от предателей. Это его разозлило? Значит, он тоже предатель, никакой ошибки тут нет. И, конечно, не он один хотел сорвать их операцию. Тогда что известно его сообщникам? И почему он, в конце концов, знал её имя? Впрочем, ответ на последний вопрос ясен. Джина тоже знала имена своих жертв. Она трёт лицо, пытаясь собраться. — Всё в силе? — спрашивает Ника. — Нет, — выдавливает из себя Джина. Признавать поражение стыдно и мерзко. — Придётся всё отменить. Она берёт телефон, набирает номер. На том конце наверняка уже всё поняли. — Мы всё ещё можем… — слышится в трубке. — Нет, — говорит она твёрдо. — Оно того не стоит. Сейчас не важно, сколько у них противников. Не важно, сколько времени за ними следят. Джина знает одно: если её убьют, Ника попадёт не в те руки. И даже если Ника вернётся к Юдифи… Тем более. Юдифь с ней церемониться не будет, она и без того в последние недели критикует Джину и требует от неё результатов получше. Джина не может рисковать. «Давно ли ты стала переживать за Нику?» — говорит внутренний голос. Но дело не в переживаниях, отвечает себе Джина. Просто подход к Нике может найти только она. К тому же, она потратила месяцы на задание. И она не собирается его проваливать. — Уезжаем завтра рано утром, — говорит она Нике. — Отлично, значит, сможем выйти поужинать? — Что? — Я подумала… — Ника замолкает и улыбается. — Присмотрела одно местечко, пока мы с тобой бегали. — Ника, дело серьёзное… — Я знаю, знаю. — Ника подходит к ней, кладёт ладони ей на плечи. — В любой момент всё может пойти не так, но когда мы вдвоём, чего нам бояться? У тебя есть пистолет. У меня есть… Мускулы? — она улыбается, будто это в самом деле шутка, а не правда. — Всё будет хорошо. — Ладно, — выдыхает Джина. Ей действительно нужно расслабиться, может, спокойный ужин поможет. — Что за место? — Это сюрприз. Ужин сдвигается к ночи, и Джина подозревает, что Ника выведет её на пикник, основным блюдом которого станут пайки, которые они бросили в сумку на случай, если влипнут в какую-нибудь историю — то есть бросили не зря. Ника просит Джину одеться в их спецкостюмы, и та молча повинуется. И так же молча повинуется, когда они направляются к Эйфелевой башне. — Хочешь устроить пикник на лужайке? — спрашивает Джина. — Не совсем, — отвечает Ника с улыбкой. — Подожди, а теперь осторожнее. — Она придерживает Джину за руку. — Нужно пройти мимо патруля. — Ты что задумала? — Тише. Джина чувствует приятное шевеление в груди, облизывает пересохшие губы. Ника в самом деле решила забраться на Эйфелеву башню — и это совершенно бесполезно. Они ничего не украдут, не узнают ничьих секретов, не заработают репутацию. Какая глупость! Но Джина так давно не делала глупостей. Вообще-то Джина никогда не делала глупостей. За глупость Братство воров наказывало смертью, а ей хватило ума продержаться до конца обучения и ещё несколько лет после. Ей также хватило ума не заводить привязанностей, не верить во все эти разговоры о дружбе и любви, не ходить на ночные пикники просто так, потому что хочется. Но Нике она поддаётся. Они пробираются мимо вооружённого патруля и действительно карабкаются на Эйфелеву башню. Оказывается не так уж сложно, они бывали в ситуациях гораздо хуже. Добравшись до платформы, они усаживаются там и смотрят с высоты на Париж, и в ночи кажется, что он, расчерченный подсветкой, растянулся до самого горизонта. И хотя Джина забиралась и выше, бывала на небоскрёбах и телебашнях, восходила на горы, прыгала с парашютом, ей всё равно кажется, будто они на вершине мира. Она жуёт сухое печенье, запивает невкусный батончик несладким чаем из термоса и улыбается, когда Ника придвигается ближе и кладёт голову ей на плечо. Джина трётся щекой о её макушку. — Теперь я понимаю, почему нас хотели убить в Японии, — говорит вдруг Ника, и Джина хмурится. Ей совсем не хочется говорить об этом сейчас, но она должна знать, о чём думает Ника, поэтому приходится поддержать разговор. — О чём ты? — У тебя слишком много власти. Свободы в какой-то степени. Они тебе завидуют. Джина усмехается. — Да уж. Было бы чему. — Взять хотя бы близость к Юдифи. Ты получаешь задания от неё напрямую. Люди тебе завидуют, потому что у тебя даже без сребреника есть доступ к ресурсам, которого нет у них. И ты им мешаешь. — Может быть, и так, — уклончиво отвечает Джина. Ника права, только сама не знает насколько, но Джина уж точно не собирается ей объяснять, что она и есть тот самый ресурс. И, конечно, «близость к Юдифи» тоже несёт совсем не тот смысл, который вложила Ника. Джина не советница и не правая рука, а всего лишь преграда, которая мешает врагам подобраться к Юдифи. Стоит ей подумать об этом, что-то щёлкает внутри, как будто она сделала последнее движение отмычкой и вскрыла замок. «Вот оно что», — думает Джина, но сейчас у неё нет времени как следует поразмыслить ни над мотивами Юдифи, ни над мотивами «предателей»: Ника слишком долго молчит, и в этом молчании чудится какая-то недосказанность. — Тебя что-то беспокоит? — спрашивает она. — Да. — Ты можешь мне доверять. — Забавно: на мгновение она верит в собственную ложь. — Я хочу сбежать, — говорит Ника, и у Джины внутри холодеет. — Ты ведь знаешь, что из Братства нельзя выйти живой. Это знание хранится где-то в глубине Никиных воспоминаний, но теперь Джина думает: может, всё же стоило показать на практике? Джина ведь так и не призналась, что они всё это время охотились на предателей — не предоставилось случая. В Аомори она Нику только проверяла, потом — в Монако, Кракове, Таллинне — мешали обстоятельства. — Знаю. Я не собираюсь сбегать, я только хочу, — говорит Ника, ворочается у неё на плече, прижимается ближе и обнимает за руку. — Но если бы не ты, давно сбежала бы. Джина немного расслабляется. Значит, она всё делает правильно. Улыбка появляется сама собой и, хотя Джина кусает губы, силясь её прогнать, всё же пробирается в голос: — Неужели я одна могу тебя удержать? — Да, — отвечает Ника легко и искренне. Джина улыбается так широко, что болят щёки. Вот оно. Настоящий успех. Её план наконец претворяется в жизнь, Ника накрепко привязана к ней, и от осознания своей победы сердце начинает колотиться сильнее.

***

Прежде чем вернуться из Парижа в Памирские горы, Джина и Ника делают ещё пару остановок. Обходится без проблем: вместо большого парижского ограбления они устраивают ограбление поменьше, рассчитывая только друг на друга. Денег удаётся выручить не так много, как могли бы, но достаточно, чтобы искупить провал перед Братством, часть выручки сохранив себе. Джине бы выдохнуть. Ника на крючке, Юдифь будет довольна. Но вместо спокойствия она чувствует неясную тревогу. Она знает Нику вдоль и поперёк, но именно теперь, завоевав её доверие, Джина как никогда раньше боится оступиться. Что-то произошло в Париже. Что-то между ними и что-то с Джиной. Неужели успех так на неё подействовал? Лучше разобраться с этим побыстрее, чтобы вернуться в форму, но чувство не только тревожное — оно сладкое, и Джина не может от него отказаться. Как если бы кошка, с наслаждением терзая пойманную мышь, знала, что её добычу скоро отнимут, но не знала, что сделать, чтобы этого избежать. Да, Ника на крючке, и Юдифь будет довольна, когда об этом услышит. А что потом? Будто почувствовав её слабость, ночью, когда они лежат рядом на кровати в каком-то трёхзвёздочном отеле на окраине Стамбула, Ника вдруг спрашивает: — Что ты обо мне помнишь? Джина деревенеет, даже дышать не может. За окном чайки кричат, как будто хохочут. Они смеются над ней, не иначе. Ну, что, мол, Джина, загнали тебя в угол? Раскрыли тебя? — С чего такие вопросы? — говорит она, за насмешкой пытаясь спрятать страх. — Просто, — отвечает Ника. Джина знает, что ничего и никогда не бывает просто. Неужели она что-то заподозрила? — Вдруг я завтра умру? Хочу знать, какой ты меня запомнишь. — С чего такие вопросы? — повторяет Джина недовольно. — Ты не умрёшь. Я этого не допущу. — Знаю. Но это не ответ. Джина знает воспоминания Ники, будто собственные, но всё равно чувствует, что ступает на тонкий лёд. Один неверный шаг — и конец. — Помню, как приходилось тебя защищать. — Считаешь меня слабой? — Нет, — говорит Джина. — Просто слишком доброй. Ты слишком хорошая, Ника. — Это неправда. — Гораздо лучше меня. — Что ещё? — Что у тебя уши краснеют, когда ты смущаешься, а смущаешься ты слишком легко. Ещё помню, как лечила твои раны. И ты лечила мои. Помню, что мы всегда были вместе. Сбегали, не спали ночами. И вдруг сдержаться становится слишком тяжело. Джина говорит: — Помню, как чуть не поцеловала тебя на крыше, когда нам было по шестнадцать. Вероятно, Джина никогда и никого не целовала из искреннего желания. Атмосфера в Братстве не располагала. Первый поцелуй, не считая тех, «учебных», выполненных под присмотром обучающей соблазнению наставницы, случился на задании. Первый секс — тоже. И второй, и третий. Прошло много времени, прежде чем Джина научилась получать настоящее удовольствие. Иногда, оглядваясь на прошлое, она придумывала, как могло бы быть, будь у неё другая жизнь — а потом прятала эти мысли даже от самой себя. Когда ей было шестнадцать, Джина никого не хотела целовать. Но она хотела хотеть. И, может быть, если бы тогда рядом была Ника… Ника молчит. — Что, краснеешь? — улыбается Джина. Из темноты доносится сдавленное: — Нет. — Знаю, что краснеешь. Вдруг Ника оказывается над ней. Джина ощущает тяжесть её тела на своих бёдрах, и одного этого хватает, чтобы дыхание перехватило. Кровь приливает к лицу. — Если хотела, почему не поцеловала? — спрашивает Ника. — Я боялась, — шепчет Джина, продолжая придумывать прошлое, о котором мечтала. — Боялась разрушить нашу дружбу. Да, да, если бы тогда рядом была Ника, Джина хотела бы поцеловать её, но так и не решилась бы, потому что Ника — это Ника, самое близкое и дорогое, что у неё было, Джина бы не стала разрушать их дружбу вот так неразумно, не стала бы смущать и тревожить Нику по-настоящему, не в шутку, она бы сохранила это чувство в себе и пронесла через всю жизнь. Единственное светлое чувство, которое у неё было. Было бы. Если бы. — Почему… — Ника сглатывает, как будто у неё на самом деле пересохло в горле, как будто она волнуется. Как будто она не оружие, а человек. — Почему не поцелуешь сейчас? Джина приподнимается, тянется к ней и, обхватывая шею, притягивает к себе. Когда их губы соприкасаются, Ника замирает на мгновение, словно утверждаясь в своём решении, и Джина послушно ждёт — а потом Ника подаётся вперёд. Джина целует её, гладит её шею, плечи, и ей мало, мало, мало. Ника близко, но недостаточно. Джина слабо толкает её в плечо, они перекатываются, путясь в одеяле, и Джина раздражённо отбрасывает его в сторону. Она снимает свою футболку, помогает стянуть футболку Нике. Она сидит между разведённых ног девушки своей мечты. Она возбуждена. Возбуждена даже не от вида обнажённого натренированного тела в косом свете фонарей, не от поцелуя, не от поблёскивающих глаз; возбуждена от одного присутствия Ники рядом. Джина оттягивает момент, наслаждаясь удушающим предвкушением. Она делает последний вдох, словно перед нырком, и приникает к Нике, снова целует её, прижимается к ней всем телом, живот к животу, грудь к груди, гладит её талию, бёдра, спотыкаясь пальцами о резинку белья, и когда хочет отпрянуть, чтобы вдохнуть, чувствует, как сильные руки только притягивают её ближе. — Ника, — шепчет она, хватая ртом воздух. Её колено упирается Нике между ног, и та подаёт бёдра вперёд и вверх, потираясь. Джина давит сильнее, улыбается, сбиваясь с поцелуя, когда слышит тихий-тихий стон. — Ника, — шепчет она, целуя её груди, охватывая губами соски. Ногти остро и больно впиваются в плечо, и Джину это распаляет только сильнее. Ей хочется зацеловать, облизать, искусать всю Нику. Ей хочется спросить: «Кто тебя такую создал?» — и вдруг собственная же мысль приводит её в ярость. Джина снова поднимается за поцелуем, чтобы отогнать ненужные вопросы. Не сейчас, не сейчас. Ника нетерпеливо берёт её за руку, кладёт себе на лобок, и Джина седлает её бедро, а затем заводит пальцы под резинку её трусов. Она чувствует короткие жёсткие волосы и мягкую, нежную кожу. Джина ведёт глубже, собирая кончиками пальцев влагу, потом возвращается между складок вверх, к клитору. Ника громко вздыхает, хватается за неё, двигает ногой, на которой сидит Джина, явно пытаясь сделать что-то приятное в ответ, но этого слабого движения достаточно только для того, чтобы подразнить. — Расслабься, — говорит Джина. — Не переживай обо мне. — Но я хочу… Джина, я хочу… — Я знаю. Потом. И тогда Ника расслабляется, откидывает голову на смятую подушку. Одной рукой она хватается за простынь, другой — за Джину, но не останавливает её. Джина целует шею, лижет, гладит, проходится ладонью по половым губам, крутится кончиками пальцев вокруг клитора, нажимает сильнее, и Ника вздрагивает. Кто тебя такую создал? Джине прекрасно известно кто. Перед глазами встаёт воспоминание: лаборатория, стеклянный гроб с проводами… Чтобы прогнать видение, она приникает к губам Ники, ловит стоны — и не целует даже, а дышит ей. Риппе мёртв, но Джине хочется воскресить его и убить снова. Просто потому что он касался Ники, потому что видел Нику, придумывал Нику, хотя не имел никакого права просто думать о ней. Ревность настолько реальна, что у Джины темнеет в глазах. И в этот момент она готова убить Юдифь, готова сама умереть, если это освободит Нику. Ника крупно вздрагивает, напрягается всем телом. Джина не прекращает движений, только немного замедляет, поглаживает ласково, успокаивающе, всей ладонью, пока судорога оргазма не спадает. Ника обмякает, отпускает простыню и Джину — и счастливо смеётся. — Твоя очередь, — говорит она и ведёт горячими ладонями по талии Джины. У Джины поджимается живот. — Долго ждать не придётся, — говорит она, и это правда. Она так возбуждена, как не была никогда в жизни, и теперь, кажется, кончит от одного прикосновения. Она прикрывает глаза, покачиваясь на бедре Ники, и чувствует, как ладони подбираются к груди, боязливо сжимают, массируют. — Да, — говорит Джина, и прикосновения становятся смелее. Ника оглаживает её соски, щипает, играется, и Джина невольно ахает. Нужно ещё совсем немного… Рука Ники проходится по животу Джины и вдруг ныряет ей между ног — и она как-то жалобно всхлипывает, жмурится, замирает с открытым ртом и, когда дрожь проходит, наконец выдыхает. Ника раскидывает руки в стороны, и Джина ложится рядом. Обе вспотевшие, липнут влажной кожей друг к другу, но Джина не отстраняется, когда Ника обнимает её, а наоборот прижимается ближе в порыве редкой нежности. Они сплетаются ногами. Ника снова смеётся — шее щекотно от её дыхания. — Что смешного? — спрашивает Джина. — Ничего. Просто я тебя люблю. Джина знает, что нужно ответить, чтобы Ника осталась с ней, чтобы никогда не подумала бросить её. Её и Братство, конечно. Хуже того — Джина хочет это ответить. Искренне хочет. — И я тебя. И она совсем не хочет думать, что будет потом.

***

Джина надеется, что в логове Братства они надолго не задержатся. Она собирается доложить, что с Никой всё в порядке, отдать часть украденных денег и побыстрее свалить. Мысли о случившемся в Париже напоминают о себе, но Джина всё ещё сомневается: неужели это настолько важно? Она успевает хорошенько поразмыслить за время в пути, и к тому моменту, как они прибывают в цитадель Братства, кое о чём догадывается. Но догадываться — не значит знать. Джина застаёт Юдифь лежащей в подушках и раскуривающей кальян. Она коротко рассказывает, что с ними произошло, без подробностей сообщает, что Ника на их стороне окончательно и бесповоротно, и всё-таки не удерживается от вопроса: — В этом задании был какой-то подвох? Юдифь использует её, чтобы избавиться от предателей, с этим у Джины проблем нет, это она знала с самого начала. И до последнего времени она не ставила приказы Юдифи под сомнение. Да и нужно ли было сомневаться? Предатели — такие же, как Джина, а зачастую хуже неё. В Братстве нет хороших людей — среди тех, кто добирается до окончания обучения их попросту не остаётся, — и она никого из них никогда не жалела. Ника, конечно, исключение, но Ника вообще другая. Однако короткого разговора с тем блондинчиком хватило, чтобы выбить её из колеи, и Джина до сих пор не понимает, почему это её настолько беспокоит. Юдифь с безразличным выражением тянет дым, угольки загораются жаром. — Ты ведь взрослая девочка, Джина, — говорит она с нежностью учительницы. — Почему задаёшь такие глупые вопросы? Джина догадывается, что «предатели» действуют не против Братства, а скорее против Юдифи. Но это ничего не меняет: борьба за власть её не интересует, Юдифь без всяких проверок на верность знает, что ради сребреника Джина сделает что угодно, а ячейки, которые хотят выйти из-под контроля Братства, уже считают Джину врагом и, по-видимому, объявили на неё охоту. Так зачем переживать попусту? Но она же переживает. — Просто хочу услышать это от тебя, — говорит Джина. Юдифь насмешливо ведёт бровью. — Что услышать? — спрашивает она. Да, для Джины ничего не меняется. Но ведь думает она не о себе, верно? Она думает о Нике. Предатели не знают, что Джина — не последнее звено. Они, должно быть, думают, что, избавившись от неё, они лишат Юдифь силы, но не знают, что выйдет наоборот, потому что ещё не знают о Нике. Без Джины, сдерживающей её, Ника станет гораздо, гораздо опаснее. Не об этом ли думает Юдифь? Раз за разом она отправляет их туда, где действуют отступники Братства — зачем? Проверить пригодность Ники? Избавиться от Джины? Насколько далеко могут зайти эти проверки? Насколько далеко зайдут задания, когда Юдифь поймёт, что Ника уже готова? Вот что её тревожит. — Что услышать, Джина? Правду? — с издёвкой спрашивает Юдифь. — Что с тобой? Андроид плохо на тебя влияет? Вот о ком я бы хотела послушать подробнее, а не вести бессмысленные разговоры. Джина пропускает последнюю фразу мимо ушей. Как и безликое слово «андроид». — Я всего лишь хочу знать, какие приказы выполняю на самом деле, а не действовать вслепую. Что в этом такого? — Ты знаешь ровно столько, сколько должна знать. — Если бы я знала, что предатели Братства не просто сдают нас копам, а развели борьбу за власть, в Париже не произошло бы осечки. — Я вполне довольна результатами, — голос Юдифи становится жёстче. — Прежде чем лезть в мои дела, разберись со своими. И с той правдой, которую скрываешь ты сама. Перед внутренним взором Джины вновь картина: стеклянный гроб в тёмной тесной лаборатории, обнажённое тело, испуганный взгляд, собственная ложь, так легко слетающая с губ. — Или, может, роль няньки для андроида тебя всё-таки тяготит? — продолжает Юдифь. — Я могу решить эту проблему. Только намекни. Джина прикладывает все силы, чтобы сохранить лицо. Ну, конечно. Вот чего хочет Юдифь: отобрать у неё Нику. Джина сыграла свою роль, стала якорем и теперь должна отдать Нику хозяйке. А если Джина будет сопротивляться, Париж повторится. — Нет, — отвечает Джина. — Роль няньки для андроида меня вполне устраивает. Это весело. Юдифь удовлетворённо улыбается. — Боже, да ты к ней привязалась. Не рассчитывай на многое, она ведь не останется с тобой навсегда. Джина пожимает плечами как ни в чём не бывало: — Люди привязываются к домашним животным, старым машинам и рваным футболкам. Почему странно, что я привязалась к Нике? Ей немедленно хочется извиниться за эти слова, отменить их, вернуться назад во времени и никогда не произносить. Ника — не вещь. — Вовсе не странно, — Юдифь снова подносит трубку к губам. — Странно то, что ты совсем не хвастаешься достижениями в воспитании своего питомца. А мне хочется услышать подробности. Что она умеет, каких успехов достигла? — Как я и сказала, она хорошо усвоила правила Братства и не думает сбегать. — Она уже сумела кого-нибудь убить? — Для этого ещё рано. Она ведь только-только привязалась к… Братству. Джина чуть не говорит «ко мне». Заминка незаметная и незначимая — будто не Юдифь сама требовала запрограммировать Нику на привязанность к Джине! — но страшно, что её заметили. — А когда она будет готова? — спрашивает Юдифь, глядя пристально и требовательно. Джина и сама хотела бы знать. Она может пообещать что угодно, может даже выполнить эти обещания, самые невероятные, но что-то мешает ей открыть рот, издать звук, сложить слова. Сделка с Юдифью почти исполнена, цель так близко — сребреник почти в руках у Джины, а она не способна сделать последний шаг. Но разве может она так поступить с Никой? Отдать её в руки Юдифи, лишить свободы, которую она не успела увидеть? Решение ещё не оформилось, не созрело, но Джина уже знает, что нужно сделать сейчас. Она даёт ответ, который хочет слышать Юдифь, ответ достаточно честный и достаточно хитрый. Ответ, который, возможно, подразумевает её гибель. — Скоро. В самое ближайшее время. — Собираешься уехать сегодня? — спрашивает Юдифь напоследок. — Нет, — говорит Джина. — Хочу немного перевести дыхание.

***

Сердце Братства воров — это старая крепость, у которой, как у любой старой крепости, есть свои секреты. И Джине они известны. Ей известны подземные ходы, тайные коридоры, скрытые двери. Она знает, как проникнуть туда, куда не имеет права проникать — если бы не знала, долгие годы жизни в Братстве со всеми страданиями и несчастьями, считай, прошли бы зря. — Всё-таки мне это не нравится, — говорит Ника, следуя за ней по узкому, освещённому только фонариком ходу. — Не бойся, — говорит Джина, хотя вообще-то это у неё от страха заходится сердце. — Я не боюсь. Просто плохое предчувствие. Ты уверена, что нам туда надо? Ещё можно повернуть назад, и это и впрямь соблазнительная идея, но Джина упрямо идёт вперёд и ведёт за собой Нику. Всё должно решиться сегодня. — Да. Я уверена. В конце коридора их ждёт тупик, но Джина знает, куда запустить руку, где нажать, где потянуть, и стена, казавшаяся непреодолимой, отходит в сторону легко, будто картонная. Они попадают в архив: стеллажи заполнены безликими папками, надписи — на арабице, а Джина знает только алфавит, но первый шаг сделан. — Это архив Братства? — спрашивает Ника. Джина слегка колеблется, но в конце концов решает сказать правду. Раз уж она решила раскрыть карты. — Это архив Юдифи. Она протягивает Нике ещё один фонарик. В темноте трудно понять реальные размеры комнаты, но Джина умеет здесь ориентироваться. Ника хмурится, но молча следует за ней. Джина не находит ни папку под заглавием «Ника», ни папку «Андроид». Но она уверена, что что-то здесь есть. Не может не быть! — Ты хоть знаешь, что ищешь? — спрашивает Ника с дружеской усмешкой, явно пытаясь разрядить обстановку, но у Джины нет смелости ей ответить. Слабачка. Не «Ника», не «Андроид»… Джина проверяет себя. Папка на неё есть. В перепутанных записях рядом с сухим перечислением заслуг есть и что-то личное: характер, близкие отношения, даже личные предпочтения в одежде, еде, девушках. Короткая подпись «Дело Риппе». Всё не то. Джина мысленно делает шаг назад, возвращается к самому началу. Лаборатория, тело, картинки на мониторе. Не Ника, не андроид. Дело Риппе, дело Риппе… Когда она берёт его папку, руки её подрагивают. — Ты нашла? — спрашивает Ника. Будто зная, что ей нельзя смотреть, она держится на расстоянии. Джина листает. Переписка, схемы, отчёты. Ника. Джина медленно вдыхает. — Нашла. Тебе нужно увидеть. К Джине вдруг возвращается чувство, которое она не испытывала с подростковых лет — с тех времён, когда она не имела никакого контроля над своей жизнью. Стеллажи и стены кажутся ненастоящими, Ника же, наоборот, слишком реальная, слишком выделяется на их фоне. А сама Джина будто бы и не здесь вовсе. Время замедляется до такой степени, что она может рассмотреть пылинки, парящие в одиноком луче света, увидеть, как подрагивают Никины ресницы, различить мельчайшие движения её лица. Время движется хотя и медленно, но неумолимо, и Ника движется вместе с ним, пролистывая бумаги и читая о самой себе. Джина наблюдает за всем издалека: как листы друг за другом сыплются из дрожащих рук Ники, как она растерянно наклоняется за ними, но потом возвращается к недочитанному, как она хмурится, усмехается, спрашивает, не шутка ли это, как наконец замирает — вся. Джина запоздало понимает, что только что ответила ей: — Не шутка. Ника оборачивается на ней, смотрит. В её взгляде смешались неверие, растерянность, гнев. Джина не успевает среагировать, Ника настигает её быстрее. И Джина вообще-то не хочет сопротивляться, но тело само делает свою работу: она готова умереть и, ещё входя в архив, она знала, что иного исхода ждать не стоит, но её тело — тело, большую часть жизни учившееся выживанию, наученное быть инструментом, не вполне принадлежащее ей — отчаянно хочет жить. И всё же Ника оказывается сильнее. Она лежит на полу, Ника смыкает ладони на её горле, и Джина рефлекторно хватает её за руки. В глазах вспыхивают пятна, и, когда Джина чувствует, что вот-вот отключится, возникает единственная чёткая мысль: «Как в темноте можно видеть чёрные пятна?» И вдруг она снова может вдохнуть. Воздух обжигает горло и лёгкие, Джина кашляет и хрипит. Ника, хотя и ослабляет хватку, но руки держит у её ворота, будто на готове. — Почему ты остановилась? — сипит Джина. Темнота молчит. Может, она всё-таки отключилась? Может, ей всё это кажется? Ника выходит из оцепенения, берёт её за грудки, спрашивает: — Неужели всё было ложью? — Нет… Да. Какая разница?! — злится Джина. — Убей меня и уходи. — Всё было ложью? — Теперь ты всё знаешь. Братству ни за что тебя не достать. — Я ничего не знаю! Я ничего не знаю, Джина! — Уходи. — Я не могу уйти без тебя! Джина поджимает губы. — Я не могу уйти без тебя! — повторяет Ника и в отчаянии бьёт кулаками по полу, прямо рядом с её головой. Джина чувствует, как возвращается в тело. У неё ноют бока, саднит разбитая губа, во рту привкус крови. Но ей не страшно. Ника ничего ей не сделает. — Даже после твоего вранья я не могу… — Ника замолкает. Джина наощупь, видя один лишь силуэт Ники, тянется ладонью к её лицу, гладит пальцами её щёку, касается мягких губ. Ника приникает к её ладони. — Конечно, можешь, — говорит Джина. — Но ты… Ты ведь хотела поцеловать меня? Когда нам было шестнадцать и мы сидели на крыше? Слеза, скатываясь по щеке Ники, касается пальцев Джины, и та стирает её большим пальцем. — Да, — отвечает она. — Я этого хотела. — А чего хотела я? — У тебя будет время, чтобы придумать. Ника наклоняется к ней — волосы щекочут лицо — и касается губами губ Джины. Ранка отзывается болью. Джина закрывает глаза и некоторое время лежит не шевелясь. Она чувствует на себе фантомную тяжесть чужого тела, призрачное прикосновение чужих волос, чужой запах. Но когда она открывает глаза, когда поднимается, когда берёт фонарик и обходит с ним комнату, в архиве никогда больше нет. Джина остаётся одна.

***

Джина, конечно, не может прийти к Юдифи и сказать: «Слушай, тот андроид, за которым я должна была следить и всё-такое — она сбежала, так что, похоже, твоё задание я не выполнила. Без обид. Давай новое». И тем более она не может сказать: «Ну вообще это я помогла ей сбежать». И поэтому Джина тоже сбегает из Братства. Если уж от неё избавятся в любом случае, то она предпочла бы, чтобы это случилось как можно позже. Побег приходится планировать наскоро, но у неё есть фора: Юдифь не сразу поймёт, что случилось. Сначала она не сможет связаться с Джиной, потом окажется, что Джина слишком долго не появлялась в крепости. Когда Юдифь отправит кого-нибудь на её поиски, этот человек тоже исчезнет. А когда Юдифь не сможет найти Нику, она наконец поймёт, что худшие её подозрения оказались правдой. Джине придётся скрываться не только от полиции и людей, решивших отомстить ей за смерть товарищей, но ещё и от самого Братства. Но вздрагивать она будет не от тени преследователей, следующих за ней по всему миру. Иногда она будет видеть ярко-рыжие волосы, будет ловить на себе взгляд светлых, небесно-голубых глаз, будет замечать в толпе знакомую походку, слышать знакомый голос, чувствовать знакомый запах — и никогда она не увидит девушки, которую на самом деле ищет, только её черты, которые, стоит присмотреться повнимательнее, на деле окажутся неумелой подделкой. Как ил в потревоженном пруду, поднимутся воспоминания и то, что так и не стало воспоминаниями, и так же, как ил, они рано или поздно осядут на дно.