Оттолин

В университетские годы они были просто Тич и Отто. Тич — потому что бесконечные учения и библиотека заместо мозгов. Она могла ответить на любой вопрос: иногда сразу, иногда спустя минуту, иногда без аргументации, но настолько убедительно, что сомнений почти не оставляла. Лекции Тич читала не только в аудиториях — она читала их повсюду: в очереди в столовой, на скамейке в парке, заглядывая в чужую тетрадь на парах и поправляя. Нравоучения, замечания и советы сыпались из неё так же легко, как у других — сплетни. И, разумеется, проще было звать её Тич, чем каждый раз перекрикивать аудиторию: «Людмила!» — и путаться в слогах. Поэтому для Отто она была просто — Тич. Только Тич. Оттолин — звучит странно для брезгливого славянского уха. Нет, Тич тоже не исконно русское — но всё же проще. Отто — коротко, ясно и удобно: «Отто, подойди», «Отто, красная книжка слева, да, на самой верхней полке!». Отто была бесконечно длинна и страшно худощава. Похожа на букву «Т» в своём имени (что ещё и дважды повторялась!). Снежная королева: короткие почти белые волосы, пунцовый горбатый нос и алые губы — будто ей постоянно холодно. Отто была так же холодна, безразлична — в её голове схемы, формулы, библиотека чуть ли не больше той, что была у Тич. А голос был низок и хрип, с этим странно-гипнотическим акцентом, от которого сердце Тич пропускало удар. И если Отто — лёд, то Тич была пламенем. Тич ниже Отто почти на две головы. Она любила болтать — говорить до конца, не оставляя мысль в тени. Ведь самые блестящие открытия, считала она, рождаются в бесконечном потоке слов — даже в разговоре с самим собой! Они были противоположностями — и именно это делало их непримиримыми соперницами. Две лучшие студентки университета, бывшие медалистки: Отто побеждала в механике, Тич — в языках. Их состязания были бесконечны: рефераты, зачёты, конференции — каждая победа одной становилась вызовом для другой. И чтобы уровнять шансы, они подтягивали друг друга в тех или иных аспектах. Тич ходила к Отто на дополнительные занятия по технике. И узнала, что, может быть, с одним конкретным языком у неё порядок. Отто ходила к Тич на лингвистику. И узнала, что, может быть, с одной особой техникой у неё всё более чем хорошо. Их соперничество длилось до тех пор, пока не настало время практики. Дальше они стали для друг друга доктором Клинг и доктором Лосевой. Оттолин Клинг — доктор технических наук. У неё папки с чертежами, планы на десятилетия и очередь на Нобелевку. Людмила Лосева доктор тоже. И не в одной области, а сразу в трёх. Не врач, нет, хотя докторская по биологии может с этим поспорить. У неё мечты, собранный руками Клинг новый компьютер — подарок, ресурс и инструмент одновременно. Но мечтам нужны время и деньги, а у Людмилы амбиции больше, чем текущие возможности. Они больше не встречались, как прежде. Уже не сидели на кухне общежития, не ели простые бутерброды с сыром, запивая чаем из потертых кружек. Не спорили до утра, размахивая руками над стопкой тетрадей. Теперь у них были дела, встречи, отчётные доклады, поездки. Теперь они стали просто Клинг и Лосева. Два фамильных глыбовых слова. Два самостоятельных острова, между которыми мосты падали медленно, но уверенно. Однако в редкие моменты, когда они оказывались рядом — не на конференции, в лаборатории, а в маленьком подъезде хрущевки — им вдруг снова становилось тесно в этих фамилиях. Взгляд цеплялся за взгляд, и на долю секунды казалось, что они вот-вот вернутся к старым именам. Тич. Отто. Но время неумолимо шло вперёд. И вернуть Тич и Отто уже было невозможно. Можно лишь приобрести новое. Лосяш и Пин. Лосяш — потому что это звучало лучше, чем юное «Тич», официальная пофамильщина или, упаси Эйнштейн, «баба Люся». Лосяш — это мягко, ласково и иронично. Лосяш живёт в маленьком доме среди больших деревьев, топает по деревянному полу, устланному ковром из шерсти непонятного зверя, а на крыше действительно красуются два огромных рога — сувенир от странной экспедиции. А Пин… Пин — потому механизмов больше, чем еды на полках, и столько же мечт о пилотировании. Потому что красный, как у пингвина, нос и ушанка-пилот вместо обычной дамской шляпки. Потому что дети еще не научились выговаривать такие тяжелые и длинные слова «От-то-лин» — Пин куда проще! Пин строит, чертит, рассуждает. Лосяш готовит бутерброды с сыром, который всё равно норовит расползтись по краям, и садится рядом — думает вместе. Они уже лет пятнадцать как Лосяш и Пин. И иногда, по старой привычке, Лосяш каждый раз зовет свою Оттолин. Не Отто. Не Клинг. Не Пин. Только Оттолин. Потому что Оттолин — это нежно. Оттолин звучит как клубника зимой или мандарины знойным летом. Потому что только Оттолин касается нежно, мурлычет тихо, глаза прячет смущенно. Оттолин всё так же щедушна и красна на лик — но Люсе нравится. Люся её такую помнит, такую любит. У неё торчат косточки и плечи до ушей, но язык, один конкретный, всё еще удивительно хорош. Люся так же пышна, немного несуразна, а водолазки с каждым годом всё больше теснят. Люся закалывает волосы ободком и маскирует синяки под глазами желтым тональным кремом. Она так же хорошо орудует пальцами, надавливая, изучая давно изученное, одаривая теплом до искр в глазах — техника всё еще на высоте. И только вместо: Тич и Отто. Клинг и Лосева. Лосяш и Пин. Люся прогибает спину и шепчет «Оттолин» громче. А Оттолин, поводя своим крючковатым носом по бархатным складкам, последний раз мурлычет «Люся», чтобы коснуться влажным языком алого бутона.