Красные кеды и Стайлз Стилински

Меня зовут Алина Хейл, и я обнаружила, что «нормальность» — это самая хитрая ловушка из всех возможных. Неделя после инцидента с менгиром и того… разговора со Стайлзом прошла на удивление спокойно. Никаких новых сверхъестественных угроз, никаких нападений злобных духов. И эта тишина была хуже любого вопля банши. Я сидела на заднем ряду на уроке истории, бессмысленно черкая в margins своего блокнота. Мистер Харрис бубнил что-то о Второй мировой войне, но его голос тонул в гуле моего собственного беспокойства. Я чувствовала его. Стайлза. Он сидел двумя рядами ahead и по диагонали, и его спина — худощавая, но напряженная — казалась, излучала какую-то энергию, которая не давала мне сосредоточиться. Он не писал мне больше. Не пытался заговорить. Но он смотрел. Всегда, когда я поднимала глаза, я ловила на себе его быстрый, аналитический взгляд. Это было не как наблюдение Дерека — тяжелое, защитное. И не как взгляд Скотта — открытый, дружелюбный. Это было… вычисление. Как будто я была сложным уравнением, которое он решил разгадать. После урока я быстро выскользнула в коридор, надеясь раствориться в толпе. Не получилось. «Хейл!» — его голос прозвучал прямо у меня за спиной. Я замерла, сжав зубы. «Стилински. У меня нет времени на твои психоаналитические сеансы». Он переступил с ноги на ногу, засунув большой палец за ремень своего рюкзака. «Отлично, потому что я не психоаналитик. Я… э-э-э… делегат от комитета по сбору средств для команды по лакроссу». Он вытащил из рюкзака пачку разноцветных бумажек. «Продаем шоколад. Ты хочешь купить? Или… продавать?» Я уставилась на него, не веря своим ушам. «Ты подошел ко мне, чтобы предложить продавать шоколад?» Он покраснел. «Ну, да. Ты выглядишь… предприимчивой». В его глазах читалась такая отчаянная, неуклюжая решимость, что у меня неожиданно вырвался короткий, хриплый смех. Он прозвучал так незнакомо, что я сама удивилась. «Ты ужасен в этом, понимаешь?» — сказала я, качая головой. «В чем?» — он нахмурился. «В попытках быть нормальным. Просто поговорить. Это больно смотреть». Его смущение мгновенно сменилось привычной ему саркастичной ухмылкой. «Окей, хорошо, сорвано. Ладно. Просто… Я подумал, что если я буду вести себя как придурок, ты вернешься в свою зону комфорта и начнешь меня оскорблять. А если предложу шоколад… ну, я не знал, что делать». Его прямоту было так же сложно отразить, как и его пристальный взгляд. Он разоружал. «Мне не нравится шоколад», — солгала я, потому что нужно было что-то сказать. «Вранье», — он парировал мгновенно. — «В прошлую среду я видел, как ты ела шоколадный батончик в машине у Скотта. Ты отламывала маленькие кусочки и выглядела при этом счастливой. Это было почти жутко». Черт. Он действительно все видел. «Шпионить за мной, Стилински?» — я подняла бровь, пытаясь вернуть себе контроль над ситуацией. «Наблюдать. Большая разница. Как ты сама так любишь говорить». Он переложил вес с одной ноги на другую. «Слушай, я не пытаюсь тебя раскусить. Я просто… хочу перестать ходить по яичной скорлупе вокруг тебя. Мы одна стая. Так или иначе. И если ты собираешься в следующий раз спасать мне жизнь, я бы предпочел, чтобы мы могли хотя бы нормально разговаривать». Он был прав. Черт возьми, он был прав. И это бесило больше всего. Я тяжело вздохнула. «Хорошо. Давай представим, что мы можем нормально разговаривать. О чем?» Он на секунду застыл, явно не ожидая, что его так далеко запустят. Его мозг, вероятно, лихорадочно перебирал варианты. «Э-э… Библиотека. Сегодня после уроков. Мы с Скоттом и Лидией пытаемся расшифровать эти руны с того камня. Твои… познания в древней мистике Хейлов могли бы помочь. Если ты не занята». Это был не приказ. Не просьба из вежливости. Это было предложение. Признание моей компетенции. Я смотрела на него, на его взъерошенные волосы и честные глаза, и чувствовала, как еще один кирпич в стене вокруг меня дает трещину. «Я подумаю», — сказала я и, развернувшись, пошла прочь. Но я не сказала «нет». *** Вечером я стояла перед дверью в школьную библиотеку, слушая их голоса из-за двери. Скотт, Лидия, Стайлз. Они спорили о латинских корнях. Я закрыла глаза, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Идти внутрь — значит сделать шаг. Признать, что я часть этого. Не на своих условиях, не из тени, а открыто. Я вошла. Трое за столом замолчали и посмотрели на меня. Скотт улыбнулся. Лидия оценивающе подняла бровь. Стайлз… он просто смотрел, и в его взгляде не было ни победы, ни удивления. Было ожидание. «Итак, где этот ваш камень?» — спросила я, подходя к столу и снимая куртку. Я повесила ее на спинку стула, сознательно выбрав место рядом со Стайлзом. Не напротив. Рядом. Мы просидели два часа. Лидия с ее сверхъестественным intellect выстраивала теории. Скотт пытался найти логику. Стайлз сыпал историческими фактами и безумными предположениями. А я… я молча водила пальцем по фотографии рун, которые Стайлз распечатал. «Это не просто защитные руны», — наконец сказала я. Все замолчали. — «Это запечатывание. Кто-то не пытался призвать эту штуку. Кто-то пытался удержать ее снаружи. Но печать ослабла». «Что это меняет?» — спросил Скотт. «Меняет все, МакКолл, — сказал Стайлз, его глаза загорелись. — Это значит, что мы должны не уничтожить ее, а найти способ восстановить печать. Это другой подход». «Бинго», — тихо сказала я, и наши взгляды встретились над столом, заваленным книгами. В его глазах было то же самое осознание, то же самое интеллектуальное возбуждение, что и во мне. Это было… приятно. Когда мы наконец собрались, было уже поздно. Скотт и Лидия ушли вперед, оставив нас двоих складывать книги. «Спасибо, что пришла», — сказал Стайлз, не глядя на меня, передавая мне стопку фолиантов. — «Ты была права. Это было… полезно». «Да уж. Теперь у нас есть еще больше вопросов», — я протянула руку, чтобы взять у него последнюю книгу. В тот момент, когда наши пальцы коснулись бумаги, они случайно соприкоснулись друг с другом. Я замерла. Ожидая привычного жжения, позыва отдернуть руку. Но его прикосновение было… просто теплым. Немного шершавым от постоянного контакта с бумагой и клавиатурой. Неприятным, но и не агрессивным. Просто… фактом. Я не отдернула руку. Я позволила контакту длиться доли секунды дольше, чем это было необходимо. Потом взяла книгу и положила ее на полку. Я почувствовала, как он затаил дыхание. Когда мы вышли на парковку, было уже темно. Его «Шевроле» и моя машина стояли рядом. «Итак… — он потер затылок. — До завтра?» «Не сомневайся», — я открыла дверь своей машины. — «Кто-то же должен следить, чтобы ты с мешком соли не полез на рожон». Он рассмеялся — настоящим, громким смехом, который эхом разнесся по тихой парковке. «Договорились». Я села в машину и смотрела, как он уезжает. В груди было странное, непривычное тепло. Не опасное. Не угрожающее. Просто… теплое. Долгий путь? Да. Но, возможно, на этом пути были не только шипы. Возможно, там были и моменты, подобные этому. Моменты понимания. И, черт возьми, возможно, я начинала хотеть их больше, чем хотела признаться даже самой себе.