Раздели моё одиночество

      Это превратилось в привычку, своего рода ритуал… если его не соблюсти, обязательно случится что-то плохое. Словно, если он не будет смотреть, то предмет его наблюдений исчезнет, а если этого не будет делать он, то никто не сделает. По крайней мере, в последнем он был уверен… найти второго такого помешанного невозможно.       Прошёл уже год? Два? Точно не скажешь. Для него это случилось как будто вчера, а учитывая едва ли не еженедельные визиты, по ощущениям прошёл от силы месяц, не более.       Он не собирался за ним «следить». Первый раз случился спонтанно, и не без проблем. Он сам вызвал больше подозрений, чем заключённый, в бессвязных попытках объяснить главнокомандующему, зачем ему потребовалось наведываться в бараки первого отряда каждую неделю, но в итоге разрешение всё-таки было получено, пусть и пришлось выдержать суровый взгляд старика, который открывал глаза и устремлял его также редко, как обнажал меч.       Его запросто можно было бы арестовать по подозрению в предательстве, но зная их общее прошлое, поверить в подобное было сложнее, чем в беспричинное со всех сторон навязчивое желание убедиться в реальности.       Восьмой подземный этаж. Мукен. Последний круг ада. Предел мучений.       Массивные двери, открыть которые незаметно, не обозначив своё присутствие, не возможно, скрывают за собой бесконечное ничто, мрак и один единственный предмет, служивший распятием одному единственному человеку.       Он здесь уже не впервые… но привыкнуть к подобному трудно. Потому он и называется пределом мучений, на то он и последний круг ада. По затылку вниз и дальше по позвоночнику непроизвольно бегут мурашки. От одного визита все кости начинает ломить от невыносимой пытки ничем… здесь нет ни запахов, ни звука, ни света, если не считать открытую дверь и то, что она пропускает, здесь нечего ощущать, здесь нет ничего. А ведь он находится здесь постоянно, скованный духовными лентами без возможности пошевелить даже пальцем, без возможности видеть, слышать, осязать и дышать, хоть вокруг и нечего было чувствовать. Подумать только, двадцать тысяч лет…       В непроглядной темноте, что ощущалась как густая вязкая тьма, увидеть что-то было практически нереально, но постепенно зрение привыкнет. Робкие лучи, которые мрак с удовольствием пожирал, едва ли могли помочь, разве что очертить силуэт предмета и человека внутри. Даже рейацу нащупать не получится, включая собственную, что уж говорить о той, которую с усилием поглощали уже более года. С каждым приходом он ощущал её всё слабее и слабее, а в этот раз он как будто…       — Что… за?       Посетителя с головы до ног прошибло ознобом, жидким ужасом по загривку стекла ледяная вязкая смола, будто мрак пытался забраться ему и под одежду, под кожу. Сердце в моменте остановилось и пропустило пару ударов, но ему показалось, что оно перестало биться вовсе, настолько долго длились эти мгновения.       То, чего он так боялся, то, что побуждало его раз за разом спускаться в ад, то, что будило его ото сна посреди ночи, что виделось ему в кошмарах, и болезненной тревогой в одном из желудочков сидело и разъедало душу поболее, чем пустой, с которым он успел ужиться, хотя бы потому что происходило это бесконечно долго по сравнению с процессом пустификации, сейчас предстало его взору. Он напрягал зрение до рези в глазах в отчаянной попытке развидеть кошмар наяву, развеять морок и престать галлюцинировать, но картина не менялась… распятие опустело.       Даже здесь, в аду, закованный настолько надёжно, насколько это в принципе было возможно, подавляемый и духовно, и морально, и физически, он умудрился… он смог сбежать!       — Быть этого не может… — в каком-то тупом бессилии и обречённости он сделал то, чего никогда не делал прежде — пошёл вперёд, поначалу медленно, но чем дальше, тем быстрее, не осознавая, что делает и для чего. Глубоко в душе он надеялся, что это всего лишь иллюзия, и, если он прикоснётся к наваждению, оно исчезнет, рассеется!       Но чем ближе он становился, тем сильнее сердце сковывало отчаянием — ни следа рейацу, ни намёка на чужое присутствие, только клочок ткани, прибитый к распятию и опустевшие чёрные ремни.       Хотя что-то в этой картине всё же было не правильно, его воспалённый внезапной паникой мозг отказывался обрабатывать детали, или же верить в них, если уже сложил пазл происходящего в отличие от носителя.       На расстоянии трёх шагов спонтанный, гонимый паникой порыв, оборвался, заставив капитана замереть и всматриваться в ещё сильнее сгустившуюся темноту уже куда более настойчиво и настороженно.       Ремни, что на время заключения превратились в условное одеяние узника, опустели, но всё равно до боли странно и неправильно сохраняли очертания форм чужого тела. По логике вещей они должны были сжаться и стянуть распятие, а значит повторить его форму, но… что-то осталось внутри, и это пугало ещё больше. Мозг твердил очевидное, а сердце отказывалось верить в ужас происходящего. Ублюдок не просто сбежал, он использовал, по всей видимости, самый старый и самый грязный трюк в своём арсенале — заменил собственное тело чужим, создав иллюзию заблаговременно, очень сильно заранее. При чём такую, что одурачила всех: и людей, и арранкаров, и шинигами, и весь Готей-13, и совет сорока шести, и, будь он проклят, заменил собственное тело телом ребёнка, который ни при каких обстоятельствах не смог бы выжить в подобном месте!       — Будь ты проклят… — почти беззвучно одними губами произнёс шинигами, в какой-то немой обречённости, но вместо звука собственного голоса услышал едва различимый предсмертный хрип.       Вероятно, его воображение решило сыграть с ним злую шутку, ведь пропустить хоть какой-нибудь звук ленты не должны были, но он повторился.       — Эй, — поначалу нерешительно капитан притронулся к тому, кто скрывался за плотными чёрными ремнями, в попытке почувствовать хоть что-то, крупицу рейацу, или пульс, но, естественно, не почувствовал ничего. Вновь этот звук, похожий на последний вздох, врезался ему прямо в воспалённый мозг, в хаотичном порядке пытающийся привести чувства в мысли, а их к единой картине и верному решению. Но что бы он сейчас не предпринял, он в любом случае совершит ошибку. Ни при каких обстоятельствах он не сможет сделать правильный выбор, а его нужно было сделать. Как и всегда он ложился на его плечи…       Что прикажете ему делать? Сердце настаивало на помощи, но разум твердил, что он бессилен перед обстоятельствами. Он не знал запретных техник, за которые мог бы присесть несколькими этажами выше, но которые могли бы помочь. Не обладал гениальным интеллектом, способным придумать план, благодаря которому его узник и сбежал. Не обладал даже силой, какой обладали другие за неимением всего того же, чего не имел и он. У него не было даже и одного ключа от девятнадцати печатей, что сковывали заключённого. Снять хотя бы одну, чтобы освободить нос или рот бедолаги, не способного дышать… Был только один ключ от врат, спрятанный в его собственном сердце и который сейчас абсолютно ничем не мог помочь.       — Чёрт! — с такой горечью и обидой он крикнул это, что эхо его голоса раздалось от несуществующих стен пространства бесконечной пустоты, и подивило бы в иной ситуации, не будь он в такой панике.       Попытка была провальной с самого начала. Безысходность подтолкнула его в сторону безрассудства и тупого безумия, к отчаянному необдуманному шагу, о котором он обязательно пожалеет в будущем… в прочем, он пожалеет в любом случае, какой бы выбор не сделал. Занпакто покинул ножны и одним взмахом прошёлся по всем оковам снизу вверх на треть правее левой стороны распятия. То, что случилось следом, не укладывалось в голове, и не вписывалось ни в какие законы, которые он знал. Ленты печатей, истончённые в месте разреза до предела, одна за другой, как старая, истлевшая от времени резина, словно двадцать тысяч лет уже прошли, расползлись в стороны. Тело, что они всё это время удерживали, безвольно упало лицом вперёд, и зашлось в таком страшном кашле, словно до этого и не умирало от удушья, а собралось отдать концы только теперь, выхаркав собственную жизнь.       — Эй-эй-эй, — капитан взволнованно, но уже не до полусмерти, подскочил к хрупкому, болезненному, слабому до того, что не держали руки и ноги, телу, содрогавшемуся от приступа предсмертного кашля. Лечебными техниками он тоже не владел, да и помощь вполне физическую оказать не мог, потому как не мог понять, что с мальчишкой, он то ли походил на едва не утонувшего и нахватавшегося воды, то ли на поперхнувшегося, да и в любом случае, даже определив причину, он всё равно не придумал бы что делать, он уже сделал всё, что мог и то, по счастливой случайности, которой не мог осознать.       Единственное, что пришло на ум его светлой головы, это укрыть болезненно содрогающееся тело, в глупой попытке не то согреть, не то просто прикрыть, чтобы смочь к мальчишке прикоснуться, ведь тело было полностью нагим. Единственное, что было доступно для подобного жеста — его капитанский хаори, и он одним движением снял его с себя и укрыл ребёнка. На удивление сработало и это. Последние несколько минут были уж очень богаты на сюрпризы и с такой силой навязывали чувство важности и неотвратимости происходящего, что до тошноты было дурно.       Последний спазм был самым долгим и мучительным, и в результате мальчишка действительно что-то отхаркнул — удивительно гладкий и правильный в своей форме сферический комок тёмного нечто, перепачканный чёрными и багровыми сгустками не понять чего.       Кто-то другой, возможно, не понял бы всей важности момента. Кто-то другой, не смог бы во мраке на тёмной поверхности бездны разглядеть столь же тёмную сферу в непонятной субстанции. Кто-то обязательно принял бы это просто за внутренности мальца, не более, а в каком-то смысле это так и было секунду назад. Кто-то не испытал бы и того ужаса, который испытал он, в момент убрав от мальчишки руки, будто того охватило адское пламя.       Шинигами отпрянул от бездыханного и неподвижного теперь тела, лежащего лицом вниз, и скрытого его хаори, не в силах поверить в происходящее. Он… не исчез… он всё ещё был здесь, в нём не было ни капли рейацу, и он… превратился в ребёнка?       Поверить в иллюзию было гораздо сложнее, ведь реальность, которую он только что изрыгнул из себя, лежала здесь же, рядом, буквально на расстоянии вытянутой руки. Притягивала взгляд, будто не чёрный растворился в чёрном, а тлеющий пламенем уголь сиял во мраке. Звезда несчастья и разрушений на сумрачном небосводе расширялась и разгоралась красным гигантом.       Хогьёку покинул его.       По-видимому, желание самого Хогьёку не совпадало более с желаниями Айзена, и цели более не совпадали с его целями, больше они не были единым целым.       Сфера притягивала к себе не только взгляд, но и волю. Рука, против желания хозяина, сама потянулась к предмету, и когда подушечки пальцев уже почти коснулись её, поверхность идеально правильной формы изогнулась, потянулась навстречу с таким всепоглощающем желанием, что способно было переломить не только волю, но и сущность, уничтожить одним единственным прикосновением, если только он позволил бы этому случиться.       Он отдёрнул руку. Дыхание потяжелело как после забористого удара. По нервам прошёлся разряд, заставляя всю кожу покрыться мурашками и каждый волосок на теле встать дыбом. По вискам, загривку и пояснице сбежало несколько капелек пота. Единственная мысль, которая сейчас пришла ему в голову, была не лучшей, впрочем, других у него отродясь не водилось, но она была единственной. Поэтому он и сделал то, что сделал — стянул с шеи шарф, накинув на руку таким образом, чтобы он защитил ладонь, и набросил на сферу, будто пытался поймать какого-то мелкого вредителя, мышь или насекомое. Она издала неприятный протестующий звук, или же воображение дорисовало его, но тем не менее он поспешно схватил мерзкий комок, и заматывал в шарф до тех пор, пока не закончилась длина.       Со лба пришлось отереть пот, по ощущениям он сделал что-то невероятное, да и за пазухой теперь тянуло и жгло так, будто он украл только что раскалённый для ковки асаучи из кузни Короля Душ. Но теперь он остался один на один с другой проблемой, которая во всех постижимых и непостижимых смыслах напрямую касалась его самого.       Он слишком хорошо был знаком с тем, кто оставался неподвижно лежать рядом с ним. Слишком хорошо знал, на что тот способен. Слишком хорошо… и в тоже время не знал ничего ни об Айзене, ни о Хогьёку, ни об их способностях, что вместе, что по отдельности, и всё же… был ли другой человек более тесно связанный с этим предметом и с этим человеком?       От тела, скрытого хаори, не исходило признаков жизни, да и в целом сомнения, что там что-то есть, были не беспочвенными, настолько оно было крошечным и хрупким. Капитан сделал над собой усилие и перевернул ткань вместе с содержимым. Сомнений больше не оставалось. Это был Айзен Соске, точнее жалкие остатки былого величия, маленькая, едва узнаваемая в деталях копия того шинигами, которого он когда-то знал. Если бы не Хогьёку, он сам не поверил бы, что это его бывший враг, общий для всего общества душ враг, и некогда его бывший лейтенант, которого он до дрожи в мозге костей боялся, ненавидел до зубного скрежета, и презирал его… и себя, если и продолжал отрицать последнее, за всё, что случилось с ними и всеми, кто был вокруг них.       В нём не было ни капли сил, ни духовных, ни физических, в нём едва теплилась жизнь, хоть он и походил на труп больше, чем на живого, одно движение решило бы все его проблемы, одно небольшое усилие решило бы не только его проблемы, но и все проблемы, которые он городил столетиями. Даже не придётся ещё раз доставать катану из ножен, он сможет сделать это голыми руками, ведь Хогьёку его покинул…       — Чёрт бы тебя побрал, Соске… — кажется, он уже произносил подобную фразу сегодня, только с совершенно иной интонацией.       Он совершенно не знал, как быть с ним… точнее, знал наверняка, но отказывался действовать. В тот момент, когда он может отомстить и за себя, и за других, разве станет подобное убийство актом отмщения? Было ли это из тщедушия и собственной слабости, из отказа в очередной раз взять на себя ответственность, или из более тёмных желаний. Из чувств, скрытых очень глубоко в самых дальних уголках его души, решивших, что смерть — лишь избавление от мучений, которые он определённо заслужил и не удосужился в полной мере вкусить, но он не стал добивать едва живое существо. Вместо этого он взял мальчишку на руки и в каком-то оцепенении, всё ещё не до конца принимающем реальность, словно в тумане, добрёл и до входа в Мукен, и поднялся на поверхность, и вошел в бараки первого отряда.       «Библейская, блять, картина: дева Мария с младенцем на руках…», — подумал он, в окружении лейтенанта, капитана первого отряда, и поднятой на уши стражи, направляющей на него оружие,— «какого хера ты делаешь, Хирако Шинджи?»       В голосе главнокомандующего зазвенела ярость:       — Что всё это значит?       — Понятия не имею.