Раздели моё одиночество

      После объяснений с главнокомандующим пришлось отдать мелкого на попечение четвёртого отряда, а ещё пришлось возразить, поспорить и доказать, что сообразнее отдать его именно им, а не двенадцатому, хотя на каждый довод дед вздыхал так, будто собирался прикончить их обоих на месте, никуда не отпуская. Но, вроде бы, убеждения, что в мальчишке нет больше никаких сил, а чтобы допросить его и вновь представить перед судом, ему нужно быть живым и способным отвечать на вопросы, чего он по неосторожности или намеренности исследовательского отдела с лёгкостью может лишиться, подействовали, или же, старик уже успел заиметь на этот счёт какие-то свои мысли, не шедшие в разрез с его попытками во что бы то ни стало спасти…       Почему он это делает? У него не было времени заглянуть настолько глубоко в себя, чтобы дать ответ на этот вопрос, сначала он просто спасал рандомного ребёнка, потом не смог взять на себя одного ответственность за судьбу того, чья неразрывно была связана с множеством других, не только с его собственной. Ну а теперь? Было ли ему, действительно, дело, до того, во что превратится Айзен после опытов Куроцучи? Или ему было просто жаль? Чувство, что он пытался спасти чью-то невинную, едва успевшую начаться жизнь, пока он не узнал его, было слишком ярким и не могло не примешаться к всепоглощающему желанию мести, размывая чёрный едва заметным количеством белого. Пусть это желание и мало стало отличаться от прежнего эгоистичного и беспросветно тёмного, но всё же стало серым из-за банальной нелепой случайности.       В чём Хирако точно был уверен, так это в том, что Куроцучи — единственный, кто раскроет его маленькую, а в каком-то смысле неподъёмную, ложь, что пряталась у него за пазухой. Ни в коем случае Хогьёку не должен попасть к нему в руки, он ни в чьи больше руки не должен попасть кроме тех, что в полный мере ощущали, на сколько тяжела эта ноша. Он не мог рассказать об этом никому… вообще никому.       Да, своим собратьям по несчастью — вайзардам — он доверял больше, чем остальным шинигами, но и среди них хватало легкомысленных, беспечных и отчаянных, как странно, что в этот раз он был не в числе их, а остальным он доверял и того меньше, как бы чисты и благородны не были их помыслы и образы. Даже сам главнокомандующий, в силе и мудрости которого сомневаться не приходилось, так или иначе подчинился бы совету сорока шести, а это непременно приведёт сферу в руки, что запустят виток новой истории, и никто не сможет дать гарантий, что она не будет ещё хуже прежней. А уж благородным домам, да чиновникам, он доверял куда меньше, чем военным, которым принадлежал сам, хотя, подобное чувствуют, наверняка, все.       — Что случилось? На тебе лица нет… да и хаори, — вкрадчивый мягкий голос, выражая искреннюю заботу и недоумение, вырвал его из оцепенения и нескончаемого потока собственных мыслей, вместе с рукой, коснувшейся плеча. Веса её он не почувствовал, а наоборот, лишь лёгкость, с какой и испустил продолжительный выдох, как вынырнувший из воды, перед этим очень долго задерживавший дыхание.       — Узнаешь, как только мне дадут слово, — невесело и дурашливо в своей манере бросил Хирако капитану, занявшему от него место с правой стороны.       Место слева уже тоже было занято, и, к несчастью, капитаном, габариты которого были раза в два больше его собственных. Да и того, другого, кого Хирако предпочёл бы чувствовать сейчас под вторым боком, с кем они также делили посуду и спали в обнимку по заброшкам последние сто лет, тоже превосходил, и поэтому рассчитывать на поддержку Кенсея, также, как на Роуза, не приходилось. Но на Комамуру, примчавшегося на совет по первому зову главнокомандующего, Хирако не был в обиде, к тому же, его всегда забавляло, что достаточно крупный по стандартным человеческим меркам Кенсей, на собраниях, стоя между Зараки и Комамурой, казался такой же шпаной как и он сам, потому капитан пушистик получал ещё больше очков в его личном рейтинге.       Первой в зал совета явилась капитан Унохана, потому как уже была в курсе происходящего, а потом постепенно начали подтягиваться и все остальные. Всё это время он прибывал в безрадостном подавленном состоянии, угнетённый собственными мыслями, лишь внешне сохраняя привычный лихой и придурковатый вид.       — Срочное собрание капитанов объявляется открытым, — начал Генрюсай, когда все были в сборе, — я созвал вас сегодня по вопросу, решение в отношении которого я не могу принять единолично. Дело касается преступника и предателя Айзена Соске.       Все взгляды невольно обратились к Хирако, и не понять по какому поводу, то ли в глазах большинства их имена и судьбы были неразрывно связаны, то ли вид его, единственного чёрного пятна на белом полотне капитанских хаори, притягивал к себе взгляды как паршивая овца в стаде.       — В подробности вас посвятит Хирако Шинджи, — закончил главнокомандующий и передал слово ему.       Хирако от и без того прикованного к нему внимания, теперь ставшим ещё более пристальным, настолько преисполнился, что сболтнул ерунду, которой у него даже в голове прежде не было, быстрее, чем осознал, что ляпнул:       — Он сбежал.       Скорее всего, он бросил это, перенервничав, привыкнув в подобные моменты отшучиваться самым глупым образом, а нервы последний год ему трепал только один надуманный повод — как бы вселенское зло не сбежало у него из-под носа. Его глупая шутка вызвала просто шквал возмущения и недоверия, но очень быстро его угомонил строгий крик старика.       — Хирако-тайчо!       — Да-да, — растеряно почесав загривок, пробормотал Хирако, так, будто это была сущая ерунда, — это шутка, — но затем ему всё же пришлось собраться с силами и со всей серьёзностью поведать капитанам, — но он действительно больше не в Мукене. За этот год Айзен лишился всех сил, печати полностью её поглотили. Утратил способность поддерживать свою духовную форму и превратился в обычную душу ребёнка.       — Это невозможно!       Правда вызвала не менее бурную реакцию и не меньше споров, чем его шутка, и поверить в неё было также сложно, пожалуй, что ещё сложнее, чем в простой побег. Громче всех возмущался Куроцучи, и так никогда не считавшийся с общепринятыми нормами и вежливостью, а тише всех были капитаны, которых он мог называть своими друзьями.       — Это правда? — тихо и серьёзно переспросил Роуз, что мог сказать это прямо ему в ухо.       — Это правда, — спокойно ответила капитан Унохана всем, кто задавался этим вопросом, хоть голос её и был тих и мягок, обладал какой-то чудесной способностью перекричать всех, не повышаясь ни на тон, — сейчас Айзен Соске находится в бараках четвёртого отряда под пристальным наблюдением медиков во главе с лейтенантом Котетцу Исане. Все меры предосторожности были соблюдены. Мы исключаем возможность гипноза, поскольку Кьёка Суйгецу был уничтожен, а сам Айзен не представляет угрозы, поскольку больше не является шинигами. Также я подтверждаю и то, что именно эта душа, ныне самая обычная, ранее принадлежала тому самому Айзену Соске, что был заключён под стражу в Мукен.       — Как это могло произойти?! — не унимался только капитан двенадцатого отряда, продолжая кричать, — Что всё это значит?! Печати нельзя просто так снять! Как тебе это удалось, олух?! Это моя личная разработка, и они никогда не поглощали рейацу, а лишь сдерживали её рядом с ним! Почему его доставили в четвёртый, а не в двенадцатый?! Я должен всесторонне изучить это дело! — упрёки сыпались один за другим, он сразу искал виноватого, потому как признать, что его изобретение просто не сработало, было чем-то невозможным, а если быть точнее Куроцучи искал причину, и Хирако понимал, что если он продолжит копать и допытываться, то обязательно дойдёт до истины.       — Понятия не имею, я же не грёбаный гений. Вот вы и разузнаете, что пошло не так, как только спуститесь в Мукен, а ему нужно сохранить жизнь…       — А вам, не всё ли равно, что с ним случится?! Обещаю оставить его в живых и сохранить примитивные навыки коммуникации, — говорил Куроцучи с такой интонацией, словно это было величайшим великодушием с его стороны, — В чём дело? Вас послушать, так вы за него переживаете, или вас мало унижали последнюю сотню лет?       Хирако услышал, как Кенсей проглотил яростное «ты», и как сжались кулаки Роуза, но он ответил быстрее.       — Не больше чем Киске тебя.       — Ах, ты ублюдок!       Маюри истерично вопил, совет превращался в балаган, а Хирако почувствовал себя и других вайзардов полностью отмщёнными, видя как сильно задели его слова капитана двенадцатого. Очень сильно, потому, как и его слова задели носителей масок не меньше.       — Отставить! — громогласно скомандовал командир, и когда страсти утихли, продолжил, — я спрашиваю ваше мнение, как вы считаете нужно поступить в этой ситуации.       Расклад выходил следующий: двенадцатый требовал немедленной передачи подопытного им и весьма вероятной смерти в результате исследований. Второй, третий, шестой, девятый и десятый — простого исполнения смертного приговора. Седьмой и одиннадцатый воздержались от ответа, один готов был поддержать решение главнокомандующего, каким бы оно ни было, другой, потому что ему было просто безразлично. За пересмотр наказания были капитаны четвёртого, восьмого и тринадцатого отрядов. Ничуть не удивительно, что одни из самых старых и мудрых капитанов были на одной стороне, а на другой самые молодые и безрассудные, и вновь выбор ложился непосредственно на его плечи.       Решение было однозначным только в одном случае, если и он, и главнокомандующий единодушно проголосуют за немедленное исполнение смертного приговора, но его это не устраивало. Пока другие обсуждали, пререкались и доказывали что-то друг другу, он мучительно осознавал, что не хочет быть в числе первых. Хочет принять сторону Уноханы, Кьёраку и Укитаке, и не потому что хотел примазаться к их мудрости, будто он тоже знает что-то такое, что другим не ведомо, а ещё он хотел, чтобы и капитан Ямамото оказался на их стороне. Подспудно он ждал, что дед поддержит своих воспитанников, хоть у них и случались разногласия последнее время всё чаще, но уверенности в этом не было, только желание.       — Думаю… всё же стоит пересмотреть приговор, — он снова приковывал к себе всеобщее внимание, удивлял, что условно вступается за злодея, принимая такое неожиданное решение, а ещё он тем самым вновь снимал с себя ответственность, оставляя выбор на старика, но всё же он поспешил добавить и оправдание, — без сил для него наказанием будет и самое обычное заключение… для него в принципе будет пыткой быть обычным, — словно не за спасение Айзена он хлопочет, а за более суровую кару.       Его поддержали и Укитаке, сердце которого было мягким, и он не смог бы принять факт казни ребёнка в принципе, кем бы он ни был, и Кьёраку, по-видимому, оценив утончённый изощрённый способ пытки, придуманный Хирако в попытках оправдаться.       — Так тому и быть, — подытожил главнокомандующий, по обыкновению обозначив ударом трости о пол конец собрания и принятие решения, — Айзен Соске останется под присмотром четвёртого отряда и капитана Уноханы, пока его состояние не стабилизируется, после его следует содержать в обычной камере. Прошу всех держать произошедшее, собрание и его результаты в тайне, дабы не сеять панику и не распространять дезинформацию до официального пересмотра дела и нового приговора совета сорока шести.       Всё-таки, командир принял его сторону, и Хирако не заметил, как шумно он выдохнул, будто всё это время не дышал вовсе.       Капитаны потихоньку покидали зал собраний, разбредаясь один за другим, а друзья дождались его у выхода, и первым не сдержался Кенсей.       — Что на тебя нашло?       Действительно, что на него нашло?       Роуз по натуре своей был мягче и тактичнее, но и он думал, наверняка, тоже самое.       — Что-то случилось?       Он спрашивал о чём-то, что не было озвучено на совете, возможно, случилось что-то ещё, что Хирако не захотел бы говорить вслух при всех, но ему нечего было сказать, поэтому он только неожиданно даже для себя самого выдал опасным и не готовым мириться с поблажками тоном.       — Хочу увидеть его лицо, когда он осознает, насколько жалок и беспомощен теперь.       Прозвучало это так кровожадно, что сомнений у его товарищей не возникло, лишь лёгкое удивление и абсолютное понимание.       Его маленькая фигурка, без хаори ещё больше потерявшая в объёме и выглядящая теперь невзрачно, как у любого другого младшего офицера, медленно начала удаляться, пока капитан третьего не окликнул его.       — Куда ты теперь?       — Заберу хаори, — небрежно кинул Шинджи, и, не оборачиваясь, махнул им рукой, а почему его на нём не было, он так и не сказал.       Он не торопился, но даже так смог нагнать Унохану, потому что и она, по-видимому, намеренно не спешила, знала, что пойдут они в одну сторону. Хирако молча присоединился, и они медленно пошли уже вдвоем, пока молчание не прервал он сам.       — Это всё взаправду?       Она подтвердила это всем на совете, но верилось всё равно с трудом, да и что ещё спросить, чтобы не поддерживать гнетущую атмосферу дальше, он не знал.       — Сомнений нет никаких, у него нет больше ни занпакто, ни рейацу. Даже если бы это была иллюзия, я смогла бы её распознать.       Её уверенность удивила, но невольно передалась и ему. Капитан Унохана была лучшим медиком Готея-13, одной из тех, кто дольше всех занимал свой пост, а ещё той, кто уже единожды был обманут Айзеном, и он вполне мог принять тот факт, что она придумала уловку, помогающую избежать абсолютного гипноза.       — Как он?       — Его существование вне опасности. Теперь он самая обычная душа без способностей шинигами, такая же, как и все остальные в Руконгаи. Ему требуется лишь немного времени на восстановление, но больше ему ничего не угрожает.       Она отвечала так, как ответил бы любой доктор, но почему от этого складывалось впечатление, будто он о нем беспокоится.       В бараке четвёртого отряда его отвели в палату для особых пациентов, больше похожую на камеру-одиночку, хоть она и выглядела как палата, но на окне была решётка, а возле двери была охрана. Котецу докладывала Унохане о состоянии пациента, а он впервые за последние несколько часов настолько глубоко провалился в себя, пока невидящим взглядом изучал больного, что не слышал и не замечал уже ничего вокруг.       Маленькое тело, четырех-пяти летнего ребёнка было худосочным и слабеньким даже на его возраст, единственное, что выглядело на нём здоровым и непомерно объёмным из-за худобы — шапка вьющихся каштановых волос. Мальца переодели в стандартную форму шинигами. Он лежал на постели, оставаясь по-прежнему без сознания, но дышал ровно и безмятежно.       Когда он проснётся… что ему сказать?       Что Хирако собирался со всем этим делать? Какую кашу он в очередной раз заварил? Куда его приведут эта беспечность и слепое следование течению? Вопросов было множество, а ответа не было ни на один, и чем усерднее он пытался разобраться в собственных мыслях, тем глубже и безжалостнее они его поглощали, как зыбучие пески Уэко Мундо. В какой-то момент они настолько его одолели, что он заорал.       — А-а-а, хватит уже! — он ожесточённо взъерошил собственные волосы, будто помимо них, мог и мысли взбить и прогнать, но только больше перепутал, и превратил идеально ровную стрижку в беспорядочный сеновал, где птицам в пору было вить гнёзда.       По всей видимости, он напугал лейтенанта, решившую, что прекратить он велел именно ей, а капитан четвёртого, хоть и сохранила невозмутимость, поддержала её в недоумённом молчании. Но когда Хирако прекратил этот демонстративный акт самоистязания, понял, почему все затихли. На него пялились уже три пары глаз.       Он совершенно не был к этому готов, да и обращаться к Айзену, когда он выглядел вот так, было как-то уж слишком… неестественно. Всё внутри него противилось мысли, что этот маленький ребёнок был высокомерным чудовищем, которого они не могли убить даже при всём желании. Существом, успевшим причинить не так уж и много зла, если начинать задумываться и перечислять, но всё равно погубившим не одну, и даже не десяток невинных жизней. Как мог он, глядя в эти огромные, занявшие добрую половину лица впалые карие глаза, наполненные страхом, сказать…       Чувство, что сковывало его сердце ещё в Мукене, с новой силой сжало мышцу, которой люди повсеместно предписывают ответственность за эмоции, не позволившую ему прикончить Айзена несколько часов назад. Чего он так боится? Бессилия? Того, что его жизнь находится теперь в руках Хирако? Или что другая его часть находится в его руках?       Никто не решался нарушить молчание. Айзен насторожено и внимательно скользил взглядом по присутствующим, оценивая обстановку и своё положение. Первой подала голос капитан Унохана.       — Как твоё самочувствие?       Мальчишка опустил взгляд, словно прислушиваясь к ощущениям, и слегка покачал головой, что можно было расценивать как «ничего не беспокоит».       — Почему я здесь?       Как же странно было слышать такой болезненно хриплый по-детски тонкий голосок, из уст того, кто ещё совсем недавно мнил себя Богом и ни за что не собирался отступить от своего мнения. Ответить на вопрос было, почему-то, ещё сложнее, чем соотнести образ Айзена с этим хилым блеянием.       — Ты лишился духовных сил. Мы поместили тебя в четвёртый отряд, пока ты не придёшь в себя, — совершенно спокойно с неизменной улыбкой вещала капитан Унохана, а на лице Котецу за её спиной был изображён такой непостижимый ужас, что захотелось треснуть, хоть это было и не в его праве отчитывать чужого офицера.       Мальчишка понимающе кивнул, а подумав ещё немного, серьёзно переспросил.       — Я шинигами?       Тут даже непробиваемая ничем, неизменная улыбающаяся маска Уноханы дала трещину и исказилась таким изумлением, что остальным и подавно можно было пообмирать от шока. Но она и быстрее всех остальных взяла себя в руки, с хладнокровием доктора присев на край кушетки и начав задавать пациенту вопросы, придерживая того за руку самым обыкновенным для врачей жестом, будто просчитывала пульс.       — Ты не помнишь, что с тобой случилось?       Малец отрицательно покачал головой.       — Но ты помнишь, что ты шинигами?       Он сначала кивнул, но неуверенно, а затем снова помотал головой.       — Догадался, — доверчиво поведал он доброжелательной женщине с мягким вкрадчивым голосом.       — Что ещё ты помнишь?       — Мало, — коротко ответил мальчик, — только то, что в Сейрейтее живут шинигами. Они обладают огромной силой и влиянием. Живут подобно богам в огромном белокаменном городе и не знают горя и лишений, — чуть погодя он добавил, — вы похожи на шинигами… на мне такая же форма… я… тоже?       У капитана Уноханы это вызвало вполне искреннюю, наполненную теплом улыбку человека, привыкшего общаться с детьми и идиотами соответствующего интеллекта, а у Хирако внутри вскипала такая гремучая смесь не понять чего, что он с трудом мог различать в этом коктейле отдельные составляющие и их значение.       Живут подобно богам, не зная горя и лишений? Так Соске думал когда-то? Он, что, откатился до состояния ребёнка не только в способностях, но и в воспоминаниях? За всеми этими вопросами внезапно последовал один, который возник в его голове буквально впервые… кто он такой?       — Да, мы шинигами, — продолжала женщина в белом одеянии, что не было медицинским халатом, — я капитан четвёртого отряда, Унохана Рецу, это — мой лейтенант Котецу Исане.       Мальчишка покивал, завершая вежливое знакомство с дамами, а потом перевёл взгляд на Хирако, стоявшего поодаль в полном раздрае, с шухером на бошке и без опознавательных знаков старшего офицера. Только теперь он спохватился и обратил внимание на аккуратно сложенный хаори со снежно-синей подкладкой, рывком схватил его, одним движением накинул и небрежно, в своей обычной манере представился.       — Капитан пятого отряда… Хирако Шинджи… а ты — Айзен Соске, если вдруг ты забыл собственное имя, мой бывший офицер.