Азалия в снегу

      

      

Wake... from your sleep

The drying of your tears      

      — Улыбаться. Ты должен улыбаться. Дыши. Продолжай дышать, потому что ты ещё можешь.       Эту фразу Натаниэль помнил яснее, чем собственное отражение в зеркале. Она не повторялась каждый день, как это бывает с наставлениями, что вбиваются в память от бесконечного повторения. Ему хватило одного-единственного короткого приказа и наказания за ослушание. Одного раза, чтобы понять: здесь не нужно задавать лишних вопросов и не стоит показывать, что тебе больно. Ему хватило одного тяжёлого, холодного взгляда отца и глухого хруста сломанного ребра, чтобы эти слова въелись в него глубже, чем шрамы и синяки.       Он всё же пытался, по детской наивности и глупой вере в то, что на свете есть справедливость, узнать ответ на единственный вопрос: «Папа, за что ты так жесток?»       Каждый раз он получал в ответ не слова, а звонкий, обжигающий щёку удар.       Один раз — сломанные рёбра.       Два раза — вывихнутые пальцы.       Три раза — отец был настолько зол, что бросался на мальчика с ножом.       И если кто-то спросит, где в это время была мать, которая должна была встать между ним и этой безумной яростью, то ответ будет прост и горек: она лежала, сама до полусмерти избитая, слишком слабая, чтобы даже поднять руку.       Если и после этого вопросы останутся, то нет, она не бежала. Не могла. Мэри Веснински была не просто матерью, а такой же пленницей этого дома, такой же жертвой, загнанной в угол. Её собственная жизнь была чередой нескончаемых побоев и унижений. До брака она жила в семье, где каждый день становился повторением предыдущего: отец поднимал руку на мать, а мать молча терпела. Ежедневно девушка молила Бога о часе, когда сможет уйти от этого нескончаемого потока боли и страданий, но Бог не был с ней милостив. Или же оказался глух к её просьбам.       У Мэри никогда не было примера того, какой может быть любовь без боли, крика и страха. И потому, когда в её жизни появился человек, который поначалу был ласков, она не узнала в нём будущего мучителя. Она цеплялась за его редкие добрые слова, верила в иллюзию, пока она не рассыпалась под тяжестью ударов.       Сколько Натаниэль себя помнил, столько его отец, Натан Веснински, был зависим от азартных игр, проигрывал последние деньги и пропивал всё, что ещё могло иметь хоть какую-то ценность. Но прежде чем говорить об этом, стоит задаться вопросом: а что ценного можно было найти в доме, где иногда даже куска хлеба не хватало на утренний завтрак? Где слово «шампунь» звучало как что-то из чужой, далёкой жизни, а одежда без дыр казалась роскошью, которой здесь никогда не будет.       Это был дом, в котором не существовало простых, вроде бы очевидных вещей — тишины, в которой можно уснуть без страха; уверенности, что утро наступит, и за окном будет то самое привычное солнце, а не очередной серый день с запахом дешёвого алкоголя. Здесь не было места для любви, только холод стен, пропитанных криками и глухими ударами, и воздух, в котором витала усталость, а не забота.       Натаниэль рос в этих стенах, но не знал, что такое дом. Для него это слово никогда не значило тепло или безопасность. Оно было лишь адресом: точкой на карте, в которую он неизменно возвращался, но никогда не стремился попасть.       — Ну где же ты, Натаниэль? Выйди, сынок, папа хочет с тобой поигра-а-а-ать.. — протянул, было, Натан с ощутимой безумной улыбкой, которую Натаниэль чувствовал даже за дверями этого тёмного и тесного шкафа.       Он сидел, вжавшись спиной в холодную стенку, словно пытаясь стать частью неё. Две маленькие ладони, дрожащие и влажные, закрывали рот так плотно, что ногти впивались в кожу. Нужно было сдержать звук, утопить его в горле, иначе крик прорвётся наружу и выдаст его. Внутри рвались рыдание, истерика, отчаяние, но он давил это изо всех сил, пока в голове стучало: не издавай ни звука… ни звука…       Перед глазами стояла мать. Лежащая неподвижно в собственной луже крови, густой, почти чёрной в тусклом свете. Она казалась безжизненной куклой, брошенной на пол. Он даже не был уверен, жива ли она. Слёзы текли без остановки, обжигая щёки, смешиваясь с солёным вкусом страха во рту. Но что он мог сделать, когда шаги отца уже звучали совсем рядом? Звук скрипящего пола и тихие, осторожные шаги приближались, как и последние минуты жизни маленького мальчика. Он почти что рыдал, страх охватил его с ног до головы. Поджавшиеся колени неумолимо тряслись, как бы сильно Натаниэль не успокаивал себя. Старший Веснински шёл с ножом.       Причиной такого поведения отца стало то, что младший разбил чашку и разбудил тем самым старшего. Натаниэль успел выскочить в другую комнату до того, как отец почти что разрезал ему щеку. Он видел, как тело матери обездвижено упало на пол. Видел, как отец хватается за рукоять ножа и направляется к нему, безумно улыбаясь.       Натаниэль не верил в призраков, но он видел демона.       Сегодня, проснувшись рано утром до того, как отец успеет сделать что-то, Натаниэль вскочил с кровати и тихо вышел с дома. Он никогда не переодевался в ночную одежду, специально предназначенную для сна, потому что в любой момент хотел быть готовым к побегу. Да и переодеваться толком не было во что. На улице веял приятный тёплый ветер, который грел холодное и худое тельце юноши. Натаниэлю было четырнадцать лет, но из-за того, что он не доедал и не питался так, как нужно питаться молодому организму, он выглядел, дай Бог, на десять. На календаре стояло лето, но оно будто заблудилось по дороге — потеряло свой зной и привычное, ленивое тепло. Вместо палящих солнечных дней в этом году оно принесло холод, колючие порывы ветра и бесконечные, тянущиеся дождями недели. Небо чаще было свинцовым, чем ясным, и казалось, что солнце лишь случайный гость, появляющийся ненадолго, чтобы напомнить о своём существовании.       Юноша был слабеньким, поэтому раз за разом, когда обстоятельства вынуждали его покинуть свой дом и в этот момент лил дождь, он каждый раз возвращался с температурой и соплями. Но никто в этом доме не жалел ребёнка, как того требуют периоды протекания болезни. Мама не гладила заботливо его голову, а отец не заваривал горячий липовый чай, где плавала долька очень кислого лимона. Он лежал в своей тёмной, покрытой плесенью и витающей в воздухе сыростью, комнате. Один, тяжело поднимая и опуская свои лёгкие, когда те наполнялись горячим, по ощущениям, воздухом. Такими темпами он должен был умереть, не дожив до своего совершеннолетия, но он всё ещё тащил на спине груз тяжёлой жизни.       В этот раз он отправился на улицу в поисках своего завтрака. По понятным причинам дома каждый раз не хватало нормальной еды. Это уже давно перестало быть неожиданностью. Со временем Натаниэль перестал даже заглядывать в холодильник, там никогда не ждали ни молоко, ни хлеб, ни что-то горячее, пахнущее домом. Только пустые бутылки из-под дешёвого пива, иные — из-под мутного, едкого на запах алкоголя, название которого он даже не знал. Сухой, кислый дух перегара будто въелся в стены, в одежду, в дыхание дома. Отец любил повторять, что, будь его сын постарше, всё было бы куда удобнее, тогда можно было бы оставить его в живых, чтобы он приносил домой бутылки без лишних проблем и вопросов. Эти слова произносились почти буднично, с такой же лёгкостью, как кто-то мог бы сказать о походе за хлебом. И, если честно, Натаниэль не видел причин доживать до совершеннолетия. А зачем ему это? В лучшем случае отец продаст его на чёрном рынке, выручит за него мелочь, которую тут же пропьёт. В худшем — просто убьёт. А может, отправит куда-то ещё, в угоду собственным грязным целям.       Натаниэль не был рожден из любви, нежности или долгожданного желания. Он был случайностью. Ошибкой. Необдуманным решением, за которое никто не хотел отвечать.       Он направлялся к недостроенным домам, чьи владельцы по каким-то причинам передумали здесь проживать или строить дома. Большие, пустые и безжизненные здания обросли большим количеством зелени и теперь издалека казалось, что это не деревья тут поселились, а кто-то решил спрятаться от целого мира за ними. Спрятаться и жить спокойно. Натаниэль открыл для себя это место давно и с тех пор прибегал сюда, когда хотел исчезнуть сам. Площадь была огромной, и, найдя свой уголок, он почти никогда не сталкивался с другими. Не то чтобы он не знал, что здесь бывают люди — наоборот, он изучил каждый метр этих заброшенных зданий, когда искал самое тихое, самое закрытое, почти невидимое место. И когда оно нашлось, он начал потихоньку обживать его, словно это был его маленький мир, в котором он мог распоряжаться всем по-своему. Он притащил сюда старые, рваные пледы, найденные на помойках, а однажды даже украл с чужого балкона цветок в глиняном горшке — кажется, это была азалия. Цветение этого куста пленило его так сильно, что, впервые за долгое время, его глаза загорелись теплом и тихим восхищением. Ему хотелось заботиться об этом цветке, потому что, наверное, он был единственным живым существом, которому здесь действительно было место. В его маленьком, не слишком уютном для постороннего глаз уголке лежали журналы и выцветшие фотографии далёких, мерцающих звёзд. Здесь, среди пустых бетонных стен, впервые в жизни он мог распоряжаться чем-то так, как хотел сам. Хоть и скромно, хоть и бедно, но это было его.       Недалеко от его укрытия тянулись ряды старых, давно одичавших деревьев. Теперь они росли сами по себе, запутавшись ветвями в густой листве. На одних висели мелкие, терпкие яблоки с зелёной кожурой, на других сладкие вишни, которые к этому времени года уже начали темнеть, наливаясь густым бордовым цветом. Чуть дальше виднелась перекошенная груша, с обломанными ветками, но всё ещё упрямо дававшая свои мягкие, чуть зернистые плоды.       Эти деревья становились его спасением в те дни, когда желудок предательски урчал, требуя хоть какой-то пищи. Иногда он срывал яблоко и ел прямо под деревом, чувствуя, как сок холодит зубы; иногда забирался выше, чтобы достать самую спелую грушу, пахнущую сладко и солнечно. Вишни он складывал в подол рубашки, чтобы съесть потом, растягивая удовольствие, как редкое сокровище.       В этот раз он пришёл сюда не только за тем, чтобы поесть, но и за тем, чтобы прожить ещё одно утро, которое прошло без побоев. Таких утр было слишком мало, чтобы воспринимать их как должное. Дома сегодня стояла тишина. Вероятно, отец не ночевал или же валялся в кровати, спящий мёртвым сном после вечера и ночи, пропитанных непрерывным пьянством. Мать, по его догадкам, могла быть либо на подработке в круглосуточном магазине, либо лежать рядом с ним, безмолвная, с закрытыми глазами. Иногда она пила вместе с отцом. Порой он заставлял её, порой она сама охотно тянулась к бутылке, будто искала в ней возможность забыться. Делала вид, что алкоголь затуманил голову, и всё, что происходило в её жизни, было не реальностью, а лишь побочным эффектом горькой жидкости.       Когда-то Натаниэль слышал, что крепкий алкоголь помогает забыть страдания. И, ведомый глупым, наивным любопытством, однажды он позволил обжигающей жидкости коснуться своих губ. Обжёг горло, словно проглотил жидкий огонь. Мать тогда избила его так, что руки горели болью, а затем долго отпаивала водой, но её удары он почти не чувствовал — градус уже срезал с ног его слабое, юное тело. С тех пор он только сильнее удивлялся, как можно было желать этой гадости настолько, чтобы отдать за неё последнее. И в тот же день дал себе клятву — никогда, ни при каких обстоятельствах не прикасаться к этому яду.       Сегодня, пересилив чувство наполненности желудка, он продолжал безостановочно тянуть к губам горстями маленькие, тёмно-бордовые вишни. Он никогда не оставлял еду только потому, что насытился до тяжёлого, мешающего дышать состояния. Завтра, а то и целую неделю, в его рот мог попасть разве что чёрствый кусок хлеба. Летом он обещал себе наесться как можно больше, чтобы меньше болеть, чтобы не так остро скучать по единственным сладостям, которые когда-либо предлагала ему жизнь.       Понимаете, дети, которые живут в вечном недоедании, не знают понятия «оставить на потом». Они думают иначе: а если в следующий раз такой возможности не будет? И тогда они готовы запихивать в себя до отказа, пока горло не сжимает от тяжести и желудок не ноет от переполненности, лишь бы протянуть подольше. Потому что потом этот один-единственный несъеденный кусочек будет сниться в кошмарах, а его вкус — вспоминаться в самые тёмные, одинокие дни.       По этой причине, Натаниэль всегда оставлял себе пару ягод вишни. На тот момент, когда не останется ничего.       В кустах послышался шелест травы. Лицо Натаниэля быстро перекосилось из спокойного, наслаждающегося на тревожное и перепуганное. Он не боялся, что его побьют, он боялся, что сейчас у него отберут еду и найдут единственное пристанище, которое он мог назвать домом. Он перестал не то, что жевать, а даже дышать до того момента, пока не увидел белую макушку и злое лицо такого же юноши, как и он. На вид ему было так же, как и Натаниэлю, но единственное, что заставляло сомневаться в этой догадке — рост парня. Он был маленьким, но очень опрятным. Видимо, из хорошей семьи.       — Что ты здесь забыл? — отозвался блондин со злым выражением лица.       Его лицо было покрыто почти незаметными веснушками, но кожа не была солнечной, медовой, как у Натаниэля. Она была настолько бледной, что на миг рыжему показалось, будто бы стоящий напротив даже не жилец, а всего лишь галлюцинация глупого Натаниэля. Глаза были карими, но от них исходил холод и отчуждённость. Натаниэль застыл, боясь открыть рот.       — Эй, с тобой разговаривают. Немой что ли? — двинулся вперёд парень.       Натаниэль, не думая, бросился бежать. Он слышал, как парень бросился за ним, поэтому в спешке стал думать, куда бежать, чтобы его не нашли. Потеряв бдительность, он не увидел, как перед ним был бордюр, поэтому в следующий момент Натаниэль уже валялся на холодном бетоне ойкая и айкая. Нога, которой он ударился теперь вспыхнула колючей болью. Если это перелом, то что тогда? Никто его лечить не будет. Ему не наложат гипс, нога срастётся неправильно, он не сможет нормально ходить и не убежит от отца, когда тот захочет его убить. Тревожные мысли одна за одной, как звон колоколов, нарастала в мыслях Натаниэля, но в один миг он стал поднимать голову вверх и увидел перед собой запыхавшегося блондина, который облокотился на колени и теперь пытался захватить ртом как можно больше воздуха. Что с ним сейчас сделают? А если этот негодяй приведёт своих друзей и все узнают о его маленьком уголке? Он только нашёл своё маленькое пристанище, только открыл для себя, что на самом деле может быть домом, как ему опять это придётся потерять. Эта мысль очень пугала Натаниэля.       — До чего же ты быстро бегаешь. Клянусь, если бы ты не грохнулся прямо здесь, то я бы никогда в жизни тебя не догнал. Это же безумие какое-то, — с небольшим удивлением и даже азартом говорил блондин, который еле отдышался. Натаниэль всё так же смотрел на него, ничего не понимая. Что ему нужно? В следующий миг перед ним оказалась небольшая, но по ощущениям мягкая на ощупь ладонь.       — Чего разлёгся? На бетоне удобно лежать что ли? Моя мама говорит, что этим летом на земле лежать опасно — заболеешь быстро, — возразил юноша.       Натаниэль боялся брать его руку и дотрагиваться до него. Почему вдруг к нему проявили заботу и повышенное внимание. Потом с него что-нибудь потребуют? Не дожидаясь, пока юноша придумает что-нибудь ещё, он сам нашёл в себе силы и поднялся с болью в левой ноге. Когда он стал на неё, то боль оказалась вдвойне неприятной, от чего он шикнул и отпрянул от бетона. В следующий миг, стоящий рядом парень, обхватил его талию рукой и положил чужую руку себе на плечо, чтобы помочь опереться рыжему.       — Что ты делаешь? Что тебе от меня нужно? — взорвался Натаниэль и даже нашёл в себе силы пулей отлететь от шокированного кареглазого.       — Бешеный что ли? Сдался ты мне! Нога же у тебя болит, стоять не можешь, чего шарахаешься, как молния? — с возмущением пролепетал малец.       Натаниэль и правда больше не мог нормально стоять. Нога болела очень сильно, опереться на неё было просто невозможно, поэтому вскорости после того, как между ними повисла тишина, он чуть не грохнулся опять на землю.       У блондина, стоит отметить, была развита ловкость, поэтому Натаниэль не успел приземлиться на задницу и получить ушиб. Крепкие подростковые руки теперь ощущались на его талии. Это было далеко не то, что руки рыжего. У него они были слабые, худые, с торчащими костями, как и все остальные части тела.       Этот парень не выглядел тощим, он был опрятным, с нормальным весом и под глазами не было синяков, которые предвещали проблемы со сном и здоровьем в целом. Оглядев его с ног до головы и делая анализ в остальном, он приметил, что следов от побоев тоже не видно. Шрамов от оружия или другого применения наказания не было, значит, этот парень действительно был выходцем из нормальной семьи, по первым впечатлениям. Тогда что он тут забыл? Что нормальные дети тут делают? Разве у них нет забот получше: круглосуточный отдых, наслаждение вкусной едой и ощущение тёплого, без дырок, пледа. Если бы у него была возможность, он бы пересмотрел множество мультиков, которые не мог позволить себе глянуть в детстве.       Никто не говорил Натаниэлю, что он и сейчас ребёнок. Вынужденное взросление не делает тебя взрослым.       — Что ты здесь забыл? Ты же с нормальной семьи? — подал слабый голос Натаниэль, когда парень повёл его на выход с заброшенного здания.       На него покосилась пара удивлённых глаз, в которых читалось непонимание вышесказанного.       — Что значит «с нормальной семьи»? — он продолжил идти. — Тебя волнует только то, что я здесь забыл? Если ты дал дёру настолько быстро, значит тебя должно волновать, куда мы с тобой идём.       Проницательность этого парня была то, что надо. Натаниэль не верил в сверхъестественное, но какую магию только что использовал этот белобрысый? Ответа от рыжего не последовало, поэтому, взглянув на него, блондин лишь тяжело выдохнул и сказал:       — Когда я увидел тебя, ты меня ещё не заметил. Ты ведь пришёл сюда поесть, так ведь? И тот бомжатник, в котором ты сидел, на самом деле обустроенное тобой жилище?       Бомжатник? Что, простите? Да если бы у Натаниэля сейчас были силы и храбрость, то он бы тут же дал смачного кулака в нос этому негодяю. Натаниэль так старательно выстраивал по-возможности каждый уголок своего дома, а этот хмырь называет его «бомжатником»? Рыжий только скривился и белобрысый, видимо, подумал, что это из-за боли в покалеченной конечности, поэтому, ухватив его сильнее, стал идти бережнее.       — Прости. — На этом слове Натаниэль замер и ноги будто бы подкосились. — Я не хотел задеть тебя, но теперь понятны твои странные вопросы о семье и почему ты так запихался теми грушами.       Натаниэль не обращал внимания на то, что он говорит. После слова «прости» всё стало неважно. Он заслужил на прощение? За всю свою жизнь, до этого момента, он ни разу не слышал этого слова в свою сторону. Что говорить о себе? В его семье в принципе не могло быть ничего того, что существует в рамках понятия нормальных людей. Новое слово приятно, в то же время, больно било по сердцу. Он не заслужил. За что перед ним извиняются?       После очередного долгого молчания, он всё-таки решился заговорить:       — Так.. куда ты меня ведёшь? — он осмелился поднять свои светлые, будто бы сверкающий лёд на солнце, глаза на блондина. — У меня правда ничего нет, оставь меня в покое и я больше тебе не помешаю. Я уйду и ты меня не увидишь, только.. не трогай меня.. — его голос затих к концу.       — По-твоему, я похож на убийцу или мученика?       Вообще-то да, похож. У Натаниэля не вызывал чувства безопасности никакой человек в мире, так с какой стати с ним что-то должно поменяться за те несчастных полчаса, за которые они успели поиграть в догонялки на жизнь и смерть. У рыжего чуть сердце не остановилось, но, похоже, этот белобрысый не несёт никакой опасности на данный момент. Избавиться от него тоже не получится. Попасть в детскую колонию означало потерять какую-либо надежду на нормальное будущее, шансы на которое и так были слишком малы.       Спустя несколько минут они пришли к многоэтажке, которая находилась в приличном районе. Натаниэль никогда не был здесь, но именно по той причине, что видел настоящую нищету, смог понять положение парня. Не хватало ещё, чтобы заботливые взрослые увидели, в каком состоянии он находится и вызвали органы опеки.       Стоило отметить ещё одну важную деталь, которой обладал Натаниэль Веснински. Несмотря на то, как с ним обходился его отец и как он ненавидел себя за собственную слабость — он никогда не думал о том, чтобы покинуть свою маму, которая, в общем-то, не слишком-то о нём и заботилась. Возможно, виной этому является то, что и его мать была слишком слабохарактерна, иначе, он бы давно сбежал. Его бы не искали: он знал, что родителям, особенно отцу, было на него плевать. Но та частица, за которую он пытался ухватиться — иллюзия, шептавшая: «Не проверяй, иначе разочаруешься в себе, убедишься в собственной никчёмности», — держала сильнее всего.       Поэтому он старался никогда не попадаться на глаза взрослым, которые сжалятся над бедным, побитым судьбой, и не только, ребёнком, и решат обратиться к органам опеки. Он думал о маме, которая останется одна. Думал и надеялся, что хотя бы один человек в его крошечном, бесполезном мире, будет по-настоящему за ним тосковать. Несколько раз он брал лезвие в свои руки и проводил небольшим нажимом по трясущимся рукам. Не для того, чтобы умереть, а для того, чтобы на него обратили внимание, чтобы взяли за измазанные в крови руки, и сказали, что его жизнь не бесполезна, что он не ошибка, что он нужен. В его жизни и так была тьма, он не хотел обрекать себя на вечный сон, но хотя бы немного, совсем малость, почувствовать себя любимым — хотел, больше всего. На руках так и остались тонкие следы от острого лезвия. Детские руки были покрыты белыми полосками, а хотелось бы, чтобы их накрыла тёплая, ласковая, мамина рука.       Очнулся он от своих мыслей лишь тогда, когда они переступили порог просторной квартиры на первом этаже. Уже с прихожей здесь чувствовалось — место тёплое, обжитое, не показное, но сделанное с любовью. В воздухе витал аромат свежей выпечки, вплетаясь в мягкие нотки ванили и чего-то домашнего, трудно описуемого, но вызывающего желание остаться.       Пол в коридоре был выложен светлым ламинатом, на котором не было ни пылинки. По стенам — фотографии в деревянных рамках: семейные, с солнечными лицами, и несколько чёрно-белых, будто из старого альбома. Из комнаты справа выглядывал удобный диван с вязаным пледом. На подоконниках стояли цветы в глиняных горшках, листья которых чуть колыхались от лёгкого сквозняка.       Это было место, где каждая мелочь казалась на своём месте, а само пространство будто обнимало вошедшего.       — Зачем ты привёл меня к себе? — задал очевидный вопрос Натаниэль.       Блондин завёл его в просторную комнату, стены которой были увешаны разными плакатами — от музыкальных групп до абстрактных изображений. Несмотря на это, в комнате чувствовалась не подростковая хаотичность, а продуманная практичность и стремление к удобству. Цветовая гамма держалась в сдержанных тонах — от белого до глубокого серого и чёрного.       Слева, у самого входа, возвышался вместительный шкаф с аккуратно развешенной одеждой. Посередине дверцы было вмонтировано зеркало во весь рост. «И зачем такому коротышке настолько большое зеркало?» — успел подумать Натаниэль, но тут же усмехнулся про себя: разница в росте между ними была всего пару сантиметров.       Кровать стояла у дальней стены, аккуратно заправленная, с ровно уложенным пледом. С правой стороны к ней примыкала тумбочка с парой предметов первой необходимости: очки в тонкой оправе и небольшая стопка книг. Остальные книги занимали полку над изголовьем — их было так много, что казалось, полка вот-вот прогнётся.       У окна располагался просторный рабочий стол, заваленный тетрадями, листами и канцелярией. Здесь, судя по всему, он проводил вечера, выполняя школьные задания.       Натаниэля усадили на кровать и стали перед ним, скрещивая руки на груди:       — Что значит «зачем»? Чтобы накормить нормально, а не объедками из деревьев. Моя мама готовит очень вкусно, поэтому ты должен попробовать её еду. А ещё у тебя нога больна, — указал он взглядом на ногу, которая тут же отдала болью, — и лоб разбит, сам видел, в каком ты состоянии? — до этого Натаниэль даже не подозревал о том, как сильно на самом деле стучит его голову. Преподнеся руку ко лбу, он почувствовал на пальцах горячую кровь. Чудесно, к сломанной ноге не хватало только побитой головы.       Видя, что гость замешкался и испугался собственных мыслей, блондин быстро выдохнул и наклонился к Натаниэлю, смотря прямо в глаза. Их лиц разделяли пару несчастных сантиметров. От этого рыжий смутился и отвёл взгляд.       — Но ты не бойся. Переломы я лечить не умею, но вот правильно забинтовать до осмотра специалиста смогу. Мой брат, Аарон, хочет стать врачом, поэтому я часто становлюсь его подопытным, — внедрился в объяснения белобрысый. — Меня, кстати, Эндрю зовут, а то я тебя в дом привёл, а имени не сказал, — он неловко почесал голову.       — Белобрысый, — тихо ответил Натаниэль, когда Эндрю отошёл к шкафу, а на его «а?» ответил лишь отвёрнутой головой. — Тебе не противно приводить такого, как я в свой дом, где всё чисто, красиво и богато?       Эндрю копошился в своём шкафу, но когда услышал эти слова, то медленно развернулся и опёрся о шкаф, прекращая свои обыски. Он долго смотрел на Натаниэля с непониманием, но позже отвернулся и продолжил своё дело:       — Твоя грязная одежда описывает твои личные качества? — последовал вопрос — Отстирать постель я могу, но как можно исправить внутренний мир человека, где всё сгнило? Сгнившие изнутри продукты выкидывают, даже если оболочка кажется нормальной, — с этими словами он нашёл то, что искал, и закрыл шкаф.       Подойдя к Натаниэлю, который раздумывал над его словами, он грубой силой втиснул в слабые руки чистую одежду:       — Прими душ и переоденься. Одежду можешь не возвращать. После душа я тебя накормлю и мы обработаем твою рану.       С этими словами он вышел с комнаты. Натаниэлю не хотелось оставаться одному, но он не знал, что делать в таких случаях. Что делать, когда к тебе просто так хорошо относятся? Нет, за этим точно что-то стоит. За что он, отброс общества, ошибка природы, вина глупого случая, заслужил такое доброе отношение и заботу? Готовиться нужно к худшему, но как это сделать со сломанной ногой? Нужно найти острый предмет и защищаться, если вдруг на него нападут или решат забрать. Он последовал за Эндрю. Мозги и здравый смысл, а может, постоянное чувство опасности, подсказывали ему, что нужно бежать, но что-то внутри так приятно и тепло разливалось. Это «что-то» дало почувствовать себя в безопасности с Эндрю.       Зайдя в душевую комнату, перед ним открылся незнакомый вид. Половина из того, что было в этой комнате, стало для Натаниэля чем-то новым и неизвестным. Столько всего? Сколько же оно стоит и до чего богата эта семья? Он смотрел на Эндрю беспомощным взглядом, когда тот собирался выйти из комнаты. Набравшись храбрости, Натаниэль схватился за руку Эндрю и остановил его:       — Я.. не знаю, как всем этим пользоваться, — он прикусил губу. — Не мог бы ты мне показать?       Глаза Эндрю становились больше с каждым разом, отчего кожа Натаниэля покрылась тысячей мурашек. Некомфортно. Хочется отвернуться и сбежать. Позор. Никчёмный. Сейчас над тобой будут смеяться. Стыдоба, но Натаниэль изначально не зарекомендовал себя умным.       Эндрю, видимо, всё понял. Ну же, пожалуйста, не задавай никаких вопросов. Будь умнее. Он подошёл к душу и начал показывать, что и за чем включать.       — Давай просто вымоем твои руки и ты уловишь суть, — с этими словами они приступили к действию, а когда Натаниэль понял, Эндрю покинул душевую, облегчённо выдыхая.       По ощущениям Натаниэль провёл в этой комнате целую вечность. У него никогда не было душа, только тазик, наполненный почти всегда грязной, а если и чистой, то холодной водой. Он никогда не ходил в нормальный туалет и от него всегда неприятно пахло. Он знал, самому было неприятно, но этот запах настолько въелся в кожу, что теперь, даже принимая душ два часа, казалось, что он всё ещё с Натаниэлем. Чистая, опрятная одежда, которая была слишком велика ему, сидела хоть и неудобно из-за размера, но очень приятно. Натаниэль обнял себя за плечи и почувствовал нежность приятной ткани. Выйдя из комнаты, его возле стены ждал измученный временем Эндрю:       — Ты решил на три года вперёд вымыться? — зевнул он. — Пошли, я приготовил нам поесть.       Эндрю был не совсем эмоциональным или дружелюбным человеком, но его доброта крылась в поступках и взглядах, которые, отчасти, привила мама.       Натаниэль не знал, что такое «добро» и «зло» — он не мог, не имел права о таком рассуждать. Разве можно рассуждать о чём-то, если видел только одну сторону медали? В его понимании «добро» проявлялось во всём хорошем отношении к нему. Если его вот так вот накормят, не побьют по расписанию, не наорут, когда упала вилка, значит, он готов был склониться перед этим человеком. «Зло» же преследовало большую часть его жизни. Его били, над ним издевались, его не любили, его не желали — кажется, что зло полностью и с головой поглотило его. При этом ненависти не было. Он принимал свою судьбу такой, какой она есть. Ненавидел он только себя, потому что был не в силах что-то поменять. Его не научили бороться за себя. С рождения он видел такое поведение у матери и принимал это как должное, думал, что так правильно.       Но почему-то этот самый блондин, который ведёт себя моментами грубо, ни разу не сказал Натаниэлю, что от него плохо пахнет. Он ни разу не скривился. Он осторожно, с бережностью и с заботой довёл его до дома, посадил на чистую кровать и дал замухрышке чистую одежду, понимая, что такие банальные вещи для него будут божьим дарованием. Ему не было противно брать его грязное тело и помогать. Ему просто хотелось помочь. Эта мысль не давала покоя Натаниэлю, но думать не было когда, потому что они оказались на кухне. Здесь на столе уже стоял вкусно пахнущий завтрак, которого у рыжего никогда не было. Он всегда питался объедками или чем-то похожим на еду, которую не доедали дома.       — Я приготовил яичницу с сосисками, салат с помидоров и огурцов, а также тосты с клубничным джемом? Тебе нравится такое? Я не знаю, что ты ешь.       Нравится ли ему такое? Он за свои четырнадцать лет жизни ни разу не пробовал клубничный джем.       — Я никогда не пробовал джем, — сказал он быстро и честно.       Не было смысла врать, хоть Веснински и был достаточно хорош в этом. Ложь была его способом выживания в опасной среде. Где был, что делал, почему не сделал то и другое — ради того, чтобы тебя не побили, оставив в полуживом состоянии, нужно было учиться говорить без сомнений, даже если это очень отличалось от реальности. Но тут он не ощущал потребности в этом. Эндрю выгонит его, если тот ему не понравится.       Пара глаз смотрела на него то ли с сожалением, то ли с безразличием. Это были два полярных, очень разных понятия, но взгляд Эндрю будто бы метался из крайности в крайность:       — Значит, тебе повезло, что ты встретил меня, — без лишних церемоний, чтобы не смущать Натаниэля, он присел на стул и приступил к пище первым.       Было понятно, что Натаниэль набросится на еду, как бешеный, как будто бы её у него отберут. Несколько раз он давился и Эндрю подавал ему стакан воды. Два раза он говорил ему, что нет потребности в спешке, но на третий и следующий разы он просто молча стучал по спине, понимая, что для такого случая, как Натаниэль, это были слова, влетевшие в одно ухо и вылетевшие через второе.       Когда трапеза была закончена, они выпили чай и Веснински понял, насколько же волшебный этот напиток. Впервые за всё время его глаза светились таким счастьем. Эндрю замер, вглядываясь в эти лучезарные, глубоководные очи. Он смотрел долго, не отрываясь. Ничего сейчас в этом мире не было настолько прекрасно и интересно, чем витающее счастье в глазах рыжего мальчишки.       После этого они пошли в комнату и Натаниэль забился в самый дальний её угол. Комната Эндрю была практично обустроена, где каждая вещь занимала специально отведённое для неё место, поэтому для него до сих пор является загадкой то, как Натаниэль смог найти в ней угол.       — Что ты там делал? — начал, было, Натаниэль, но быстро осёкся, когда пара заинтересованных глаз начала прожигать в нём дыру. — Я имею в виду, что такой как ты делал в том месте, таком как я?       — А ты считаешь себя брошенным жизнью человеком? — последовал ответный вопрос.       Натаниэль в этот раз был не таким молчаливым, как пару часов назад, поэтому почувствовал нужду продолжить разговор:       — Ты думаешь, что жизнь очень благосклонна ко мне? И это не ответ на мой вопрос.       Подождав немного, Эндрю решил, что сейчас время откровений, если столь неразговорчивый человек, человек-загадка, смог найти в себе силы сам начать разговор:       — Я просто гулял, потому что брат с мамой уехали по делам.       — Просто гулял по заброшенным постройкам, которые находятся кто знает где? — намекнул Натаниэль на абсурдность данной отговорки.       — Надо же, за маской такого трусишки прячется весьма умный человек, — сдался Эндрю. — Сегодня у мамы день рождения. Её зовут Бэтси. Она любит пирог с вишней, поэтому у нас с Аароном был договор, что они уезжают по магазинам в качестве отвлекающего манёвра, а меня оставляют дома, потому что у меня болит, — он выставил руки в жесте кавычек, — живот. Вот меня и оставили дома на пару часов. Аарон сжёг бы не только кухню, но и весь район. Правда теперь у меня точно не получится приготовить ей подарок.       Ну вот. Натаниэль даже тут, по зову судьбы, оказался лишним и мешающим обстоятельствам фактором.       — Извини. Мне лучше уйти. Думаю, что если мы сделаем это сейчас, то ты успеешь ещё порадовать свою маму, — он быстро пересёк расстояние от своего укромного места до двери и уже хотел выйти, как Эндрю схватил его за руку и остановил.       — Тебя никто не выгонял. Прекрати додумывать чушь там, где её не было. Я бы не привёл тебя сюда, если бы ты мне мешал. Они сейчас придут, увидят тебя, и я ей всё объясню. Она понимающая.       В секунду же на Натаниэле исчезло всё лицо, а на смену пришёл страх. Никому нельзя, чтобы его видели, чтобы знали с какой он семьи и что с ним там делают. Тогда его точно заберут, мама останется одна и отец убьёт её в порыве злости. Лучше пусть он срывается на нём, но не на ней. Если не будет Натаниэля, то жертвой для избиений будет Мэри, в этом нет сомнений.       В миг он нашёл в себе силы и кинулся на пути к выходу. Нога опять стала болеть и он сразу же скривился, как только сделал пару рывков вперёд. Внезапно, кто-то схватил его и отшвырнул далеко. Это не мог быть никто, кроме Эндрю, потому что всё это время в квартире были только они.       — Да что на тебя нашло, бешеный? — он подбежал к нему и схватил за шиворот. — У тебя нога, скорее всего, сломана или вывихнута, я не знаю! Голова кровит, мы даже перевязку не сделали, куда ты бежишь?       — Не понятно разве? — завопил Натаниэль, чувствуя, как горячие слёзы вмиг обожгли его глаза и покатились вниз по щеке. — Если ты не заметил, то меня избивают, меня готов в любой момент убить отец, а если кто-то из взрослых увидит это, то обратятся к органам опеки! Меня заберут, а мама останется одна! Одна.. Одна с тем.. тираном, — кричал Натаниэль сквозь пелену слёз.       Он подтянул руки к своей голове и уцепился пальцами в корни волос, пытаясь их выдрать в истерике. Эндрю сразу же схватил его запястья и попытался аккуратно отнять руки, понимая, что если рванёт крепкую хватку Натаниэля, то, в лучшем случае, тот останется без хорошего клочка волос.       — Да понял я, понял! — гаркнул на него Эндрю. — Никто о тебе не узнает, кроме меня, только отпусти голову!       Натаниэль стих, но в комнате всё ещё раздавались громкие всхлипы и рыдания. Хрупкие плечи тряслись, а колени прижимались всё ближе к слабому телу, которое отчаянно искало утешения. Веснински редко плакал, потому что знал, что слёзы горю не помогут. То есть, хотел знать. Ну не помогут они беде и что с того? Почему кто-то должен запрещать плакать только по той причине, что иногда к нам приходит безысходность? Когда поплачешь, тогда становится легче. Тогда ты видишь то, чего не было видно за пеленой слёз и за бочкой, переполненной скрытыми эмоциями.       Эндрю присел рядом. Он больше ничего не делал, а просто разделял нарушаемую тишину Натаниэлем. Он не кричал на него за то, что нужно быть тихим и не собирался бить за непослушание. Эндрю молча принимал Натаниэля таким, каким тот являлся: грязным, неаккуратным, грубым, бедным, сыном алкоголика, наркомана и зависимого от игр, сыном чудовища, ребёнком дьявола. Если его отец был дьяволом, то кто такой Натаниэль? Он олицетворение греха, порождение дьявола. Но Эндрю, видимо, не верил в дьяволов, либо же не видел их. Не видел их в Натаниэле.       — Я дьявол, я грех.. — раздался тихий, почти неслышный голос из-под руки, в которой прятал своё лицо Натаниэль. Это привлекло внимание тихо сидящего Эндрю.       — Я не верю в дьяволов, но если ты грех, тогда я самый большой грешник, — он смотрел прямо в глаза Натаниэлю. Не думал, что тот на него посмотрит — знал. Он смотрел уверенно, наперекор всему и всем, будто бы его слова были продиктованы чем-то великим, священным и безоговорочным. В этой уверенности крылось всё то, чего так не хватало Натаниэлю, поэтому рыжий замер, слушая, как гул его сердца раздаётся слишком громко. Эндрю это слышит?       — Ты в своём уме? — удивлённо, будто бы услышал самую большую чушь в мире. — Мы с тобой знакомы несколько часов, о чём ты, чёрт возьми, говоришь?       — Но мы будем знакомиться дальше. Если я принял такое решение, а ты величаешь себя грехом, то разве это не значит, что я добровольно совершаю грех?       Этот вопрос ввёл Натаниэля в тупик. Прекрасные карие глаза, в которых читались спокойствие, тишина, говорили, что выслушают, что поймут.       У него было время думать об этом, потому что рыжий даже не заметил, как оказался в той самой комнате Эндрю, но уже с аккуратно забинтованой головой. Он сидел напротив большого зеркала, поэтому, повертев головой из стороны в сторону, отметил, что повязка держится довольно туго.       В этот момент в квартире, где витала лишь тишина и громкие взгляды двух юношей, раздался щелчок замочной скважины. Эндрю на это никак не отреагировал по привычке, но у Натаниэля сработал защитный рефлекс. Он в панике поднялся с кровати, где только что нагрел себе место и думал, что он был бы самым счастливым в мире ребёнком, будь у него возможность каждое утро просыпаться в такой. Первое, что пришло у него в голову, было спрыгнуть с первого этажа, но, благо, Эндрю смог предотвратить это, поняв, к чему близится ситуация, поэтому в спешке просто затолкал его под кровать.       — Сиди здесь тихо. Никто не зайдёт в мою комнату без ведома, но Аарону придётся об этом узнать, потому что он почти всегда дома, — прошептал Эндрю и показал жестом, что нужно молчать в ответ на то, как запаниковал Натаниэль от одной этой идеи.       Эндрю быстро сократил расстояние между кроватью и дверью, в следующий миг оказавшись за пределами комнаты. Натаниэль остался сидеть сам. Ему не впервой, он мог просидеть так несколько часов и даже сутки. Если бы Эндрю не знал о существовании Натаниэля, то он бы никогда не подумал и не заподозрил, что под его кроватью может кто-то прятаться. Он не верил в монстров под кроватью, но это единственный случай, когда монстр правда там находился. Натаниэль считал себя порождением зла, потому что от семени плохого человека не может родиться благородный. Его никто и никогда не переубеждал в обратном.       Он не имеет понятия, сколько прошло с того времени, как Эндрю покинул комнату, но неожиданно дверь распахнулась и кто-то вошёл внутрь. Натаниэль вжался в стенку сильнее, будто бы хотел слиться с ней в одно целое. Внезапно вошедший встал на колени и перед Натаниэлем возник Эндрю, но что-то в нём было не так. Веснински чувствовал опасность, но ведь с блондином в первую встречу он тоже не ощущал себя в безопасности. Глаза, смотрящие на него в медленном темпе становились всё больше и рыжий точно убедился в том, что здесь что-то пошло не по плану.       — Миньярд! Потрудись объяснить, что «это», — блондин встал и обратился к кому-то сзади, но вошедший шикнул и тот рефлекторно сделал голос тише, — такое?       Миньярд? Это фамилия? Что, чёрт побери, здесь происходит. Почему Эндрю так быстро поменялся. Натаниэль ничего не понимал, в его голове творился хаос. Нужно было одновременно думать, как отсюда уйти, и что вообще происходит. Больше всего незнание наводило страх.       — Я напоминаю, что у нас с тобой одна фамилия.       — Это главная ошибка в моей жизни, — съязвил блондин.       Со стороны послышалось шуршание и в этот же миг перед глазами Натаниэля показался тот самый безобидный взгляд, который он пару часов считал утешительным. Эти глаза он не мог спутать ни с чьими, даже если они выглядели одинаково. Эти смотрели на него с желанием уберечь. Никто и никогда не смотрел так на Веснински и никогда не посмотрит.       — Бешеный, тебя очень сильно напугал этот придурок? — показался Эндрю на глаза перепуганного рыжего.       — Бешеный? — переспросил Аарон. — Ты кого сюда притащил вообще?       Эндрю устало выдохнул и уже пожалел о том, что решил рассказать их тайну своему недальновидному брату.       — Включи мозги и закрой рот. Не успел зайти в комнату, а уже ведёшь себя как истеричка, — начал Эндрю. — Я нашёл его на заброшенных постройках. Он был голоден, напуган и побитый. Накормил, отмыл и промыл раны. Нужно, чтобы ты посмотрел, правильно ли я сделал перевязку. С тебя требуется только молчание, мама не должна об этом знать.       — Ты просишь меня скрывать его присутствие, ввязываться в сомнительную авантюру, толком ничего не объяснив? — возразил Аарон и присел на кровать, пока Эндрю вытаскивал из-под неё зашуганного Натаниэля.       Младший Веснински сразу же рефлекторно встал за спину Эндрю, ища в нём защиты. Со стороны над этим было смешно наблюдать, потому что разница в росте всё же присутствовала, но Аарону было не до смеха. Его взгляд сразу же поменялся. Он хотел спорить с братом о том, что это нелогично, глупо и странно, но как только увидел шрамы юноши на руках, перебинтованную голову и синяки на ногах — все мысли тут же замолкли. Это стало для Эндрю спусковым крючком.       — Как тебя зовут? — первое, что вылетело из уст неприятного блондина.       Натаниэль не хотел отвечать, поэтому вцепился в руку Миньярда сильнее. Эндрю перевёл на него взгляд, который тут же смягчился, и кивнул в одобрительном знаке. Он будто бы говорил глазами: «Никто не посмеет обидеть тебя в моём присутствии». Конечно, Натаниэль поверил:       — Меня зовут Натаниэль Веснински, — коротко и понятно.       Взгляд Эндрю опять остановился на нём. В этот раз рыжий посмотрел прямо в его глаза. Интересно, о чём он думает? Почему нельзя залезть в голову человека и посмотреть, о чём он думает, что ощущает. Чувствует ли он тоже подступающую тошноту к горлу, когда слышит эти инициалы. К нему редко обращались по имени, не говоря уже о полном, но самого знания того, кем он является, хватало сполна.       Аарон молчал. Он просидел пару минут перед тем, как встать и быстро преодолеть расстояние между ними. Эндрю исполнил обещание: он тут же выставил руку вперёд, показывая тем самым, что даже его брату, его точной копии нельзя подойти к тому, за кого он поручился. Аарон в ответ посмотрел на своего близнеца. Они молчаливо перебросились словами, после чего Эндрю опустил свою руку в одобрительном жесте.       Натаниэль невольно задумался: насколько близким должен быть человек, чтобы ты понимал его без слов?       Аарон ухватил руку Натаниэля и когда тот попытал удачу вырваться, Эндрю шепнул:       — Не бойся. Пока я тут, никто не причинит тебе боль.       Натаниэль затих и неприятный из Миньярдов легко, почти невесомо приподнял длинную ткань свитера. Бледная кожа обоих Миньярдов на секунду стала ещё бледнее. На лице Аарона всё так же был ужас, а на лице Эндрю любопытство, но не ехидное. «Что же ты пережил? Кто ты, Натаниэль Веснински?»       

Натаниэль Веснински. Что же крылось за твоими шрамами и синяками?

      — Папа, я правда усвоил урок, мне больно! — кричал мальчик, нет, правильно сказать, вопил. Истошно, нечеловечески, пронзительно, отчаянно. Голос уже почти сорвался, но он всё равно душераздирающе орал. Почему никто не слышит? Хоть кто-нибудь, пожалуйста, спасите меня..       Мамочка, мамочка, где же ты? Не оставляй меня..       Лезвие ножа тонко выводило узоры по мягкой детской коже. Капли крови, будто бы красные нити, расползались по животу и груди, но боль не прекращалась. Глаза дьявола были налиты кровью, удовольствием. Он наслаждался и не каялся. В глазах Натаниэля стало темно. Его поглотила абсолютная, непроглядная тьма. Лезвие остановилось где-то в районе сердца:       — Я могу лишить тебя твоей никчёмной жизни. Смотри, Натаниэль, твоё сердце так отчаянно борется за жизнь прямо здесь.       Но Натаниэль уже ничего не слышал. Он не помнит, что с ним было дальше, но проснулся он в своей комнате, полностью забинтованный. Первый раз в своей жизни он пожалел, что его глаза открылись. Мгновенно из них полились слёзы, но криков не было. Они текли медленно и тихо. Если он проснулся, значит сегодня ещё не конец. Значит, тьма его ещё не поглотила.       Они простояли молча и Аарон без слов отпустил его, больше не осмеливаясь задать хоть один вопрос. Натаниэля сжимала эта тишина, она его душила. Всё внимание было приковано к нему, но он хотел спрятаться.       — Я не хочу, чтобы обо мне знали. Здесь я оказался по простой случайности и если бы знал, что встречу Эндрю, то не пришёл бы туда. Если обо мне узнает кто-то, значит обратятся к органам опеки, — он устал об этом говорить. — Он не сжалится над матерью и убьёт её. Лучше я, чем она.       Глупо было надеяться, что после этого кто-то издаст хоть звук. Ему было неприятно. Сжав свой локоть рукой, он лишь скривился и опустил голову. Внезапно за дверью раздались приближающиеся шаги и нежный голос женщины, которая потеряла своих детей из виду.       Не сосчитать раз, сколько за сегодня сердце Натаниэля готово было выпрыгнуть из груди от страха. Он бросился под кровать, но Аарон был быстрее. Блондин подался к двери и поспешно покинул комнату. Плечи Эндрю расслабленно опустились, но тут же напряглись, чтобы прекратить попытку Натаниэля спрятаться. Неужели они выдадут его? Не нужно было показывать свои шрамы и вызывать жалость. Только испортил эти всё. Натаниэль застыл от голоса, говорившего за дверью:       — Да, ма, с Эндрю всё хорошо, просто мы решили посчитать, что нужно докупить к новому учебному году, вот и задержались. Мы вернёмся на кухню, кушать хочется!       Не выдал? Глаза Натаниэля перестал тревожно биться в оковах, как птица в клетке. Дверь скрипнула и в неё зашёл спокойный Аарон, который смог уговорить Бэтси не заглядывать к Эндрю.       — Садись, лучше меня даже моя точная копия перевязку не сделает. По порядку расскажите мне всё с чем вы столкнулись.       Роль оратора на себя решил взять Эндрю. Он, как истинный нелюбитель разговоров, был довольно краток, поэтому поведал только основные моменты их встречи, которые непосредственно касаются его ушибов.       — Может ты не такой уж и безнадёжный случай, Эндрю. Перевязка хорошая, лучше сделать рентген и посмотреть, нет ли у тебя сотрясения. Перелома у тебя точно нет, разве что сильный ушиб. Иначе, ты бы так не бегал, — коротко проанализировал Аарон, не забыв съязвить, на что Эндрю лишь закатил глаза. — Но тебе всё равно долго здесь не пробыть. Сегодня от мамы долго мы не сможем скрывать твоё присутствие, она нас ждёт, ещё и за этого фантазёра переживает. Тебе стоит пойти в боль.. — быстро осёкся, когда Эндрю дал пинок локтем.       Если в больнице увидят этот ужас, то они могут хоть сейчас показывать Натаниэля Бэтси.       — Смогу ли я как-то незаметно выйти отсюда?       Эндрю задумался:       — Аарон отвлечёт её, а мы тихо покинем квартиру и я отведу тебя.       Аарон только неприятно скорчил лицо, но у него не оставалось выбора. Он не хотел окончательно становиться похожим на истеричку, видимо, это было серьёзной проблемой, которую он сам заметил. Сделали так, как и было решено. Неприятный из Миньярдов стал жертвой их плана, а Эндрю и Натаниэль смогли тихо покинуть дом этой семьи. Спускаться было недалеко, ведь это первый этаж, но Эндрю всё равно заботливо и крепко держал руку юноши.       Они вышли с района и многоэтажные дома давно скрылись за горизонтом остальных, поэтому сейчас смысла скрываться уже не было. Хотя бы немного, но плечи Натаниэля опустились.       — Мы сможем видеться? — внезапно спросил Эндрю.       Видеться? Это навлечёт беду не только на Натаниэля.       — Не думаю, — он решил идти по крайностям. — У тебя друзей что ли нет? Мне не интересно, найди себе нормального.       Интересно. Останься. Я ненормальный, но сделай вид, что это не так.       — Меня не интересует нормальное.       — А я не вещь, чтобы быть интересным или наоборот.       — Мне не нужно, чтобы ты был интересным. Такого тебя достаточно. Завтра утром на том же месте, откуда ты бежал.       Отказываться смысла не было. Он всё равно придёт туда поливать цветок, завтракать, греться на солнышке и слушать стучание спокойного летнего дождя. Это единственное место, где он может так спокойно что-то делать. Дальше они разговаривали о многих вещах, но поскольку Натаниэль почти ни в чём не мог поддержать разговор, то инициатива по большей части исходила от Эндрю. Когда кареглазый начал задавать вопросы, касающиеся как-то его состояния или семьи, Натаниэль тут же сворачивался в клубок, как будто бы обожжённый. Блондин не настаивал и чётко считывал его реакцию, поэтому сразу же переводил разговор в другое русло.       Уединившись в своих мыслях Натаниэль зацепился за эту, казалось бы, незначительную, но для него — слишком важную деталь. Ему четырнадцать лет и нет времени думать о таких глупостях, но что значит найти для себя того самого человека? В том ли кроется секрет, что он не станет допрашивать тебя и давить просьбами дать все ответы? В том ли счастье, что он никогда и ничего не скажет за твой внешний вид, понимая обстоятельства, что прикоснётся, не думая, что это мерзко и неприятно? В том ли счастье, что человек в любой момент прикроет тебя своей рукой и скажет: «Пока я тут, никто не причинит тебе боль»? Вопросов было слишком много, но ответами на всё было единственное имя. Имя того, кто сдержанно улыбался, выдавая яркие эмоции глазами, которые наливались мёдом при попадании лучей солнца; того, на ком взгляд Натаниэля впервые останавливался с таким интересом.       — Чего уставился? У меня что-нибудь на лице?       Натаниэль впервые искренне выдал что-то похожее на улыбку.       Они приблизились к месту жительства Натаниэля. Тяжело было назвать это домом. Просто место, куда он всегда возвращался и откуда сбегал.       — Тебе дальше нельзя, — выставил перед Эндрю руку Натаниэль.       Миньярд сначала замешкался, но позже отступил и выдал следующее:       — Я не причиню намеренно тебе боль. Покажи мне, где находится окно твоей комнаты. Это на всякий случай.       Натаниэль долго взвешивал все «за» и «против». Если так подумать, то он множество раз находился на пороге смерти.       

«Почему никто не слышит? Хоть кто-нибудь, пожалуйста, спасите меня..»

      Он встряхнул головой, пытаясь выбросить тот момент из головы. Никто ведь не заметит, если Эндрю тихонько придёт под окно? На его сторону выходила только собственная комната. Всё остальное было по другие стороны дома, так что, вряд ли кто-то заметит,если они будут очень осторожны. Приняв для себя все решения, Натаниэль показал Эндрю, где он сможет его найти, но ещё несколько раз предупредил, что по-настоящему значит бдительность и осторожность.       На этом их встреча закончилась. Они обменялись единственным «пока» в надежде, что ещё встретятся.       Стоит ли упоминать о том, что случилось позже? К разбитой голове, где оказалось сотрясение лёгкой стадии, и ноге, где был простой ушиб, добавилась пара огромных синяков и разбитая губа. Натан здорово поиздевался над своим сыном за то, чем они рисковали, появившись в больнице. Мэри сидела молча, делая перевязку своему сыну и терпя оскорбления, которыми бросался в неё муж.       «Посмотри на меня, мамочка, прости, пожалуйста. Я очень бестолковый», — молил взглядом юноша, глаза которого были полны жгучих слёз. Мать будто бы специально пыталась избегать взгляда своего ребёнка.       «Прошу тебя, один раз, ты так для меня важна», — и она будто бы услышала. Её взгляд потеплел, а руки, будто бы в иллюзии, нежно сжали голову мальчика. Этого хватило для того, чтобы Натаниэль позабыл о войне, в которой живёт.       Когда это закончилось, его тут же отправили в свою комнату, где он вскоре заснул от таких насыщенного дня, ощущая приходящую усталость.       Пришедший день был лучше остальных только из-за того, что ему хотелось увидеть Эндрю. Он объяснял себе этим так, что раньше никто с ним не гулял и у него не было друзей. Хотя, если так говорить, это не совсем будет правда. У него был один друг, но он давно скармливает червякам своё тело. Это не то, что Натаниэль хотел сейчас вспоминать и тогда, когда на горизонте увидел мирно покоящегося Эндрю. Сегодня он был в чёрной одежде и с очками на лице, потому что в его руках была большая книга, название которой Натаниэль не разобрал на таком расстоянии. Издалека Эндрю не смог заметить Веснински, так как был слишком увлечён своим занятием, но вскорости, когда второй преодолел расстояние, его глаза отвлеклись от столь увлекательной работы. Он был сосредоточен и серьёзен. Прошлой улыбки, которую рыжий хранит в памяти по сегодняшнее утро, больше не было, но и в глазах не читался холод. Его определённо смог заинтересовать худощавый юноша, стоящий напротив.       Он пришёл намного раньше Натаниэля? Если да, то сколько он уже здесь сидит? Настолько сильно хотел увидеться с ним или это всего лишь больные бредни ненормального?       Эндрю подозрительно долго разглядывал лицо Натаниэля, изучая все новые ссадины, которых не было вчера. Он медленно закрыл книгу, аккуратно положил её возле куста азалии и встал напротив юноши. Мгновенно холодная, бледная, но нежная рука оказалась на подбородке Натаниэля. Они не сводили глаз друг с друга, пристально считывая эмоции и реакцию. В этот момент Натаниэль перестал дышать, что-то в нём сжало лёгкие и воздух перестал поступать так хорошо, как раньше. В прошлом такое часто с ним случалось, но не по причине того, что кто-то к нему касается вот так вот нежно, смотрит с интересом и изучает каждый миллиметр. Сейчас близость между ними была особенно ощутимой, потому что глаза Эндрю были такими пленительными, а глаза Натаниэля наоборот — волнительными. Горячий палец Эндрю переместился на уголок губ, где красовалась ссадина и рана от разбитой губы:       — Это сделал он? — чётко и без лишних слов.       Натаниэль не хотел отвечать, потому что по его опущенному взгляду и лёгкому кивку и так было всё понятно. Он больше был сосредоточен на том, как аккуратно и приятно ощущается палец Эндрю на его губах. В следующую секунду палец исчез, а его голову подняли за подбородок. Зачем это, если он и так выше него?       — Никогда не опускай голову. Ни перед кем, — строго вымолвил Эндрю.       Это заставило Натаниэля усмехнуться:       — Ты так легко можешь напомнить мне о собственной никчёмности, — он так же легко улыбался, смотря прямо в глаза. — К моим ногам привязаны камни, мне не суждено подняться.       Миньярд долго и изучающе рассматривал его выражение лица, а позже отпустил подбородок и вернулся к месту, где только что сидел, будто бы этой мимолётной сцены не было в реальности. Будто бы Натаниэля вовсе не существовало.       — Моя мать могла бы тебя усыновить.       Что, простите?       — Ты ей что-то говорил? — резко сократил между ними расстояние Натаниэль и приблизился вплотную, нависая сверху.       Эндрю эта ситуация позабавила и мысленно он пообещал себе найти повод, чтобы побесить рыжего. Приподняв руку, он ухватился за подбородок Натаниэля:       — Чего ты панику развёл? Никто не говорил, — Натаниэль выдохнул. — Пока что, — и напрягся.       — Я начинаю жалеть о том, что мы встретились.       — Правда? — вопросительно поднял брови, демонстрируя своё недоверие к этой фразе. — А я принёс тебе много вкусной еды, но раз уж ты жалеешь, то мне стоит пойти домой и отдать это Аарону..       Издёвку Натаниэль не понял, потому что его взгляд сразу же поменялся. Ещё чего? Какой Аарон? Он съест тысячу таких завтраков, но ни с кем не поделится. Хватка Веснински ослабла и он неловко отстранился, блуждая неуверенным взглядом.       — Я пожалею в следующий раз, а сегодня, раз ты тут, так уж и быть, жалеть не буду! — отмазался Натаниэль и схватил пакет вкусно пахнущей еды, когда блондин самодовольно принял свою маленькую победу.       Они кушали вдвоём, но больше еды Эндрю оставил Натаниэлю, так как сам был не голоден. Было приятно наблюдать за тем, как твою еду кушает кто-то другой с таким рвением. Понимая, что даже помои для него, скорее всего, будут приятным бонусом, но он не собирался портить себе настроение этой поганой мыслью. Огорчала вовсе не напускная самонадеянность Эндрю, а то, что в мире существует настолько огромная несправедливость по отношению к людям. Его жизнь тоже была непростой, но по крайней мере сейчас, у него есть шанс изменить свою судьбу к лучшему. У него любящая мама, которая несколько раз в день спросит о самочувствии и что кушал; придурошный брат, который поможет с заданием по химии или предложит отмазать его, когда тот болеет; несколько хороших друзей, которые с радостью согласятся на любую авантюру, только бы провести время вместе. Но почему кому-то достаётся в этой жизни всё, а кто-то, как он, страдает от отсутствия самых банальных вещей. Равновесие? Но кто решает, кому страдать, а кому веселиться? Он не хотел далеко заходить в философию, потому что был далёк от идеального мышления, но над данным вопросом задумываешься, когда перед тобой человек жадно запихивается каждый куском еды.       Закончив с трапезой, они легли на тёплые одеяла и начали простой разговор. Натаниэль спросил Эндрю о звёздах и тот начал свой небольшой рассказ из тех знаний, которые уложились в голове, мысленно обещая притащить в следующий раз какую-нибудь энциклопедию. Натаниэль, как оказалось, был весьма любопытным, но Миньярд списал это на отсутствие каких-либо знаний в той или иной сфере.       — Так просто не интересно обсуждать звёзды, когда не видишь их. Мы должны делать это ночью, — устал говорить Эндрю и подытожил длинный разговор.       Поддавшись на несколько уговоров Эндрю, Натаниэль улёгся головой на его колени. Когда рука Эндрю первый раз дотронулась до кожи головы, Натаниэль невольно и рефлекторно отпрянул. Незнакомое чувство. Эндрю же, в свою очередь, понял намёк и пожалел о своём необдуманном действии. Спустя несколько минут, когда Веснински обдумал ощущения и принял их за приятные, он взял руку Эндрю за запястье и вернул к своим кудрям.       Кудрям, да. У него были красивые рыжие кудри. Волосы завивались сами по себе, поблёскивая на солнце огненно-горячим оттенком. Они прекрасно резонировали с холодным оттенком его глаз. Когда Эндрю впервые показались эти глаза, они были напуганными, но сейчас в них сверкало спокойствие. Он не мог досконально передать тот цвет, который смотрел в его карие глаза. Это будто бы синий ледник, сверкающий на солнце. Будто бы холодная вода прозрачного океана зимой.       — ..И тогда я взял этот цветок. Он мне очень понравился, но, по правде говоря, после того, как я его забрал, он почти не цветёт. За ним нужно ухаживать, ему нужны хорошие условия, а я такого дать не могу. Зря взял, — отчаянно проговорил Натаниэль, но в его голосе будто бы не было сожаления, о котором он говорил. Эндрю прислушался.       — Азалия. Но ты ведь не жалеешь, что взял его, почему тогда делаешь вид, будто бы так лучше?       Натаниэль поднял взгляд вверх и встретился со спокойным выражением лица.       — Ты прав. Просто мне жаль, что из-за меня она долго не проживёт. Я пошёл на поводу своих эгоистичных желаний и не подумал о ней.       Блондин не упрекал его в попытке притвориться тем, кем он не является, а уж тем более во лжи, хотя он был ярым её ненавистником. Натаниэля хотелось узнавать, хотелось им интересоваться, а если он сейчас начнёт давить и учить то, что давно запущено, то с лёгкостью его отпугнёт. Лучше постепенно приближаться и дать ему возможность не ощущать потребности во лжи. Его догадки оказались правильными, ведь Натаниэль без проблем признался и не стал усугублять положение бесполезным враньём.       — Это просто цветок. Хоть раз ты должен был сделать то, что нравится тебе, а не угождать остальным. Другие вполне себе эгоистичны по отношению к тебе.       Эндрю говорил правду. Правду, которой так долго не хватало Веснински. Приятное чувство щекотало рёбра, потому что ему не нужно было искать слова для оправдания и перебирать сценарии, при которых его ложь будет не такой заметной.       — А у тебя? — спросил он, но получил вопросительный взгляд в ответ. — У тебя есть любимый цветок?       — Нет, мне не нравятся цветы.       — Почему?       Хороший вопрос.       — Я считаю бесполезной такую трату ресурсов и убийство природы, если речь идёт о цветах, которые дарят в обёртках. К цветам в горшке у меня просто нет никакой привязанности.       Натаниэль привстал на локтях и посмотрел на Эндрю, который не прекращал его гладить. Он лежал у него на бёдрах, поэтому сейчас был гораздо ниже и для того, чтобы увидеть его полностью, пришлось поднять голову.       — А что ты читал? Что ты любишь вообще?       — Сузь масштаб. Читал я законодательство страны, потому что мне интересна юриспруденция.       — Ты хочешь быть юристом?       — Мне по душе работа адвоката или криминалиста. Для этого нужно много учиться.       Натаниэль вернулся на своё прежнее место и обдумывал то, что они обсудили. Мысленно он всё равно вернулся к цветам.       — Тебе никогда не дарили цветы?       Бровь Эндрю не устала от того, что её вечно нужно поднимать для выражения своего удивления?       — Цветы дарят девушкам или любимому человеку, а я не подхожу ни под то, ни под другое, — спокойно ответил Эндрю.       — Ты бы обрадовался? — не останавливался рыжий.       — Нет, они мне не нравятся, но это приятный знак внимания, думаю. Я пытался поставить себя на место мамы, которой часто дарят цветы. Видя её реакцию, я не понимаю всей прелести этого поступка. Да, это говорит о некой симпатии человека, но внутри я не ощущаю того восхищения, — у него затекли ноги и он начал шевелиться, тем самым поднимая Натаниэля. — Тебе когда-нибудь что-то дарили?       Очевидно, что нет. Кому было важно выразить к нему, как сказал Эндрю, симпатию?       — Нет. Я не симпатизировал никому и своим родителям тоже.       Кареглазый не нашёлся с ответом, лишь невозмутимо перебирал складки одеяла, на котором они сидели.       — У тебя и друзей никогда не было?       Натаниэль остолбенел. Он только утром подумал о том, что не хочет заморачиваться над этим, но сейчас Эндрю задал этот вопрос и попал в точку.       — Был, но это не совсем приятный для меня разговор.       — Понял, если хочешь, мы не будем это обсу..       Он не дал договорить Миньярду:       — Когда-то нужно, так ведь? Скажи, Эндрю, я действительно могу тебе верить? — он посмотрел своими стеклянными глазами на сидящего рядом.       При таком взгляде Эндрю остолбенел и замер. Что изменится от его ответа? Неужели он будет настолько наивным, что поверит человеку, который скажет «да»? И ладно, если Эндрю точно уверен в себе, то как поручиться за других? Если он попадёт не к очень хорошим людям? Они ведь разрушат то хрупкое доверие, ту частицу, которая каким-то удивительным способом оставалась жить в Натаниэле. С мыслей его вырвал тихий, почти неслышный голос:       — Был, потому что его больше нет. Мы жили по соседству. У него не было отца, только мать, которая изо всех сил старалась обеспечить сыну достойное будущее и вырваться из лап нищеты. С матерью, как видишь, ему повезло гораздо больше, чем мне, — приостановился Натаниэль и попытался улыбнуться, но быстро убрал корявую попытку. — Наш райончик не славится хорошей репутацией, потому что детей могут похитить, избить просто потому, что бегают или по конкретной причине. Он попал не к очень хорошим людям, а если коротко, то его изнасиловали, — на этом моменте воздуха в его горле категорически не хватало.       Эндрю слушал и не перебивал. Он не показывал внешне своих эмоций, но это было похоже на фильм ужасов в реальной жизни. От этого рассказа бегали мурашки по коже и становились волосы дыбом. Никто не обратил внимания, но он чувствовал, как его кожа приобретает бледный, слабовато-зелёный оттенок.       — Несколько мужчин. Он понимал, что с ним делают, но не признался маме, сказал мне. Она и так тяжело работает на нескольких работах, приходит домой замученная и валится с ног. Куда ей лишние переживания? Он думал, что сможет пережить это. Думал, но не смог, — голос стал тише. — Его голову нашли повешенной в петле. Маленькое, бездыханное тело висело там, но когда я увидел выражение лица, то не заметил на нём сожаления. Он избавился от валуна, который нёс на себе. Полностью всего я не могу вспомнить, но вой матери стоит в ушах до сих пор.       Жуткая картина, такое даже представлять не хочется. Сколько ещё скелетов в шкафу прячет этот, убитый горем, парень? Эндрю на секунду замыслился о том, что дальше было с бедной женщиной, которая жила ради ребёнка, сделала его своим смыслом жизни, а потом всё.. Всё. Его больше нет. Всё, и ты видишь бездыханное тело своего ребёнка в холодном сарае. Всё, и что-то внутри тебя оборвалось. Ради чего жить дальше? Куда идти, где просить помилования?       Откуда вернуть своего ребёнка?..       Его зарыли в землю и больше мать не увидит его светлых очей, лучезарной улыбки, ради которой находила силы подниматься каждое утро.       — Что стало с матерью? — осторожно спросил Эндрю.       Последовала длительная тишина.       — А ты как думаешь?       Конечно, он догадывается.       — Пошло расследование. На нём были разрывы, стали искать дальше, но нашли только одного. Такое безумие в глазах человека я видел редко, но она смогла его передать. После этой новости она стала ходить как сама не своя. Пару раз приходила ко мне и, будто бы ничего не было, улыбалась.       Двери отворились: на пороге стояла тётушка Хелен.       — Натаниэль, солнышко моё, ты почему перестал приходить. Мы с Эдвином всё ждём. Пошли завтракать, — она махнула рукой, зазывая к себе.       Рыжий юноша стоял, мягко говоря, будучи в шоковом состоянии, но одновременно с этим ему так было жаль Хелену. Даже представить нельзя, что она переживает. Несмотря на такое поведение, Натаниэль всё же последовал за ней.       В доме было всё, как всегда: бедно, странно, но уютно. Уютно потому, что тут была любовь. Настоящая, материнская. Натаниэль был согласен на самые ужасные злыдни, пусть бы он умер с голода, но только на ласковых коленях матери и на нежной руке отца. Думать о нежном отце было вовсе глупо и неправильно.       — Присаживайся, Эдвин заждался уже. Жалуется мне постоянно, что ты не приходишь к нему. Мол, забыл совсем.       Было несколько вещей, повергших в Натаниэля в шок. Первой было то, что он давно не приходил на могилу к Эдвину. Так было проще. Проще не думать о том, что они теперь порознь. Он сидит на его могиле, оперевшись о холодный могильный камень, а он лежит на два метра под уровнем земли. Это было не так далеко, можно разрыть и прикоснуться к бездыханному лицу, но он не откроет глаза. Он был где-то там. Там, где поют ангелы и рукой можно дотронуться до звёзд. А сейчас он его зовёт? Натаниэль мысленно дал себе смачного ляпаса.       Второй вещью было поведение госпожи Хелены. За столом на месте Эдвина сидел его любимый динозавр. Потёртая зелёная ткань, которая выгорела и затаскалась, оторвавшаяся пуговица вместо глаза. Это не просто динозавр, это любимая игрушка Эдвина. Он засыпал только с ней. Пару раз Натаниэль приходил ночевать к ним, потому что у себя это было сделать невозможно. Мать Эдвина не посмела бы нажаловаться на семейство Веснински, потому что тогда, вероятнее всего, Эдвина тоже заберут.       — Я приготовила твои любимые блинчики со сгущёнкой, милый, — пролепетала женщина и накрыла стол на всех, включая Эдвина.       Натаниэль пытался держать вилку нормально, но что он мог сделать, когда рука тряслась, а слёзы градом лились по щекам. Но женщина была рада, она была счастлива, что вот так вот может сидеть вместе со своим сыном за одним столом.       В следующие несколько дней госпожа Хелена не появлялась, а спустя неделю, когда она перестала выходить на работу, её нашли с перерезанными венами в кровати мёртвого сына.       Эндрю от этого было ещё хуже. Всё, как он думал. Он уже начал жалеть о том, что заговорил об этом. Эдвин имел для Натаниэля большое значение, но его больше нет. В его жизни есть хоть что-то не связанное со смертями и издевательствами? Хотя бы один миг.       — Ты ходишь на его могилу?       — Да. Когда не с кем поговорить. Он правда приходит во снах и обвиняет в том, что я его забыл. Ещё он говорит, что я не должен оставаться один.       — Он бы этого не хотел.       — Нам не суждено узнать о его желаниях. Его больше нет.       — Но он есть в твоей памяти. Не стоит избегать этого. Тебе полегчало спустя несколько лет?       — Определённо.       После этого они замолкли надолго. Больше никому не хотелось говорить. Эндрю сказал, что идёт на тренировку в парк, а Натаниэлю не нужно было предупреждать, где он пропадает, потому что никто о нём не волновался.       Так стали пролетать дни за днями. Осень сменила лето, зима осень, а там пришла весна и долгожданное лето. Спустя три года, когда им было по семнадцать они выглядели совсем иначе. Это уже были не те юноши, которых видели раньше. Эндрю стал ходить в спортзал и постепенно набирать мышечную массу, а Натаниэль поскорее устроился на работу в местную кофейню, куда часто приходил Эндрю, чтобы увидеться после работы. Аарон усердно учился и не покинул своего желания стать врачом, поэтому нагрузка стала ещё больше.       В их жизни изменилось слишком многое, перевернулось почти что на сто восемьдесят градусов. Эндрю недавно сделал себе пирсинг и теперь в его нижней губе была серебристая серёжка, не говоря уже о том, что уши тоже были проколоты. Сначала Натаниэль не понял, почему блондин так сильно хочет это сделать, но в очередной вечер, когда он забрался в комнату Эндрю через окно, то увидел жадную ухмылку, которая так и светилась ехидством. В пухлой нижней губе сверкало маленькое колечко, которое блондин то и дело постоянно дёргал языком.       — Ты..       — Что, нравится? — игриво и нагло перебил его блондин.       Нравится? Это слишком горячо. Натаниэль ничего не ответил, потому что отвёл взгляд, но не сдержался и прикусил губу. Он пытался сделать так, чтобы Эндрю не заметил этого жеста, но за все эти годы отвык притворяться рядом с ним. Сейчас он спиной чувствовал, как блондин самодовольно улыбнулся и продолжает прожигать его взглядом.       Со взрослением он стал замечать в себе ещё некоторые вещи. Особенно это выражалось в присутствии того самого виновника театра, который сейчас развалился на кровати. Он слышал кое-что о том, что подростки особенно чувствительны на фоне бушующих гормонов, но он не ожидал, что это будет случаться в присутствии Эндрю.       Для них в порядке вещей были касания, поглаживания, долгие объятия в кровати и желание согреться в них, когда январский мороз особенно не щадил. Натаниэль привык к тому, что Эндрю может вжаться в его шею и опалять горячим воздухом и для него нормальным было желание дотронуться пальцами к лицу, которое находилось в паре сантиметров от собственного. Но иногда от этого по телу Натаниэля проходился жар. Пару раз он одёргивал себя от мысли, что хочет ощутить на себе мягкость этих губ, потому что видел, как Эндрю прижимает к стенке незнакомого парня. Тогда в нём первый раз проснулись настоящие жадность, собственничество и зависть. Хотелось оттащить этого парня от его Эндрю, размазать его лицо по той стенке, в которую он был вжат, чтобы никто не смел притрагиваться к тому, что его. К его дому, его семье, его Эндрю.       Он слышал от Эндрю о том, что такое гомосексуальность и почему Эндрю нравятся парни, но ещё он слышал глупого Аарона, который только и фыркал каждый раз, когда видел незнакомое лицо в их компании. Их компания состояла из двух Миньярдов, Веснински, Кевина Дэя, Рене Уокер и Ники Хэммика. А если по правде, то это не совсем его компания. Правильнее будет сказать, что это школьная компания Эндрю и Аарона, а Натаниэля туда втянули потому, что старший Миньярд без него не ходит.       Он не думал о том, что самому может нравиться свой пол. Ему вообще никто не должен нравиться. Он не представлял себя в отношениях ни с девушкой, ни с парнем. Отношения подразумевают встречи, свидания, подарки, желание что-то дать своему человеку, а в будущем познакомить с родителями и создать семью. По всем пунктам Натаниэль проигрывал.       С Эндрю было иначе. Эндрю молча сидит с ним на стадионе, когда не хочется говорить, обнимает в холодные и жаркие ночи, лезет в его окно поздной ночью, где они читают книги и о чём-то тихо говорят. Эндрю не видел Натаниэля всяким, но этого не нужно, чтобы быть уверенным в этом человеке. Он пытался представить себя в отношениях с Эндрю и понял, что ничего не изменилось бы, будь они в них. Если с другими пришлось бы заново открываться и ждать предательства, пройти через несколько кругов ада на шагу к пониманию, то Эндрю уже знал его. С Эндрю не нужно было проживать каждый момент прошлого заново, потому что он и есть часть его прошлого. Помимо этого, он просто не хотел подпускать к себе кого-то другого. Ему была противна мысль того, что сзади вжимается и обнимает не этот прекрасный блондин, а кто-нибудь другой. Себя, обнимающего девушку, он тоже не представлял. Он с ними никогда и не контактировал толком. Пару раз ему пытались всучить свой номер красивые, как говорил Эндрю, девушки, но каждая салфетка оказывалась через секунду в мусорке.       — Не умеешь ты играть, — говорил Эндрю, пока Натаниэль раздражённо сжимал тряпку в руке, желая зарядить ей по лицу этому глупому придурку.       Из всего этого Натаниэль сделал один большой вывод, по окончанию которого грубо выругался: ему нравится старший Миньярд. Не просто нравится. Он хочет его любить, оберегать, быть с ним и желать его.       — Нас позвал Кевин в бар, мы идём или останемся дома? Я могу включить тот сериал, что не досмотрели и принести закуски, — перебил его мысли Эндрю.       При других обстоятельствах, не думай он об этом, он бы принял предложение Эндрю остаться дома, но мысли были настолько противными, а на душе так паршиво, что ему нужно было место погромче его собственной головы. Что-то, что может на некоторый период успокоить.       Насчёт обещания, данного в детстве. Он его нарушил. Да, нарушил в тот момент, когда дома была очередная ссора, следствием которой стали избиения. А тут Эндрю. Нет, он не предлагал ему выпить, а наоборот всегда отговаривал. Но недавно Натаниэль повёл себя как капризный ребёнок, которому вдруг захотелось ослушаться предупреждения хотя бы раз. В безопасной для него обстановке. Потому что он знал, что Эндрю ничего с ним не сделает. Ему не нужно было бояться последствий и тяжёлого наказания. Значит, можно немного выйти за зону своего контроля. С тех пор, он стабильно, на каждой их гулянке, мог проглотить немного алкоголя. Немного, просто чтобы стало легче. Становиться отцом было неприятно даже в мыслях.       — Нет, я хочу проветриться.       — Окей, — разговор был краток и понятен.       Аарон с Эндрю вышли, как нормальные люди — через дверь, и обошли со стороны, встретив возле окна Натаниэля. У дороги их уже ждал Ники, поэтому, поприветствовав друг друга, они сели в машину и уехали навстречу ночным приключениям.       В баре, куда они постоянно приезжали, как всегда было много людей, несмотря на то, что это далеко не самое большое место, куда могла бы свободно поместиться такая толпа. Фиолетовые фонари, сменяющиеся красным, розовым, синим и даже зелёным окружили всю толпу и каждый уголок этого заведения. Кто-то зажимал своего партнёра возле стены, страстно предавшись горячему поцелую, кто-то полностью отдался громким басам, которые били по ушам, а кто-то пил не первую стопку, пытаясь трезво устоять на ногах. Каждый находил здесь то, за чем приходил, и у каждого эти обстоятельства были разными.       Они заняли свой привычный большой столик — тот самый, за которым собирались уже столько раз, что у каждого из них была своя «постоянная» сторона и любимое место. Даже садились почти синхронно, как будто по невидимому сценарию, и это привычное, почти ритуальное действие каждый раз невольно успокаивало. Аарон с Кевином, едва присев, тут же поднялись и направились к барной стойке, чтобы взять компании то, что они обычно здесь пьют. В этот раз никто даже не удосужился выдвинуть возражения или пожелания, а это в их компании означало только одно: пить будут всё то же, что и всегда, и в тех же пропорциях.       Натаниэль, как обычно, не притронулся бы к слишком крепкому алкоголю и, уж тем более, не пил его в тех количествах, которыми гордился Кевин. Организм категорически отказывался мириться с такими дозами — ему всегда становилось плохо. Поэтому в такие вечера за ним обычно приглядывал Аарон. Тот поначалу честно пытался контролировать количество выпитого Кевином, а потом, ближе к ночи, уже с громкими, образными матами тащил его к себе и откачивал дома, не забыв при этом пару раз обозвать друга идиотом. Бэтси, как рассказывал Эндрю, всегда шутила над этим, утверждая, что в глубине души Аарон — редкостный заботливый тип, просто тщательно маскирует это под ворчание.       Что же до самой Бэтси, матери близнецов, то тут ничего не менялось. Женщина жила в собственной квартире и, судя по всему, даже не подозревала, что в её отсутствие вот уже почти три года фактически проживает молодой юноша. Аарон и Эндрю держали слово, данное Натаниэлю, и не выдавали его присутствия. Поэтому спустя пару месяцев доверительных отношений он перестал дергаться при каждом упоминании её имени и перестал ждать, что дверь распахнётся и всё откроется.       Аарон, впрочем, относился к нему всё так же пренебрежительно — но, если честно, вёл он себя так со всеми, кроме разве что самого Эндрю. И, если вдуматься, зачем ему вообще быть к Натаниэлю благосклонным? Он отобрал у него внимание брата, поселился в его комнате, а каждую ночь прижимался к его груди своей спиной, искренне полагая, что так делают все друзья. Но ведь и Эндрю, по всей видимости, так думает, если не возражает?       Вопрос оставался для Натаниэля не просто открытым — он был таким глубоким и непостижимым, что напоминал ему Марианскую впадину: можно смотреть сверху, можно догадываться, что там, но до конца понять — невозможно.       Эндрю, пока их ждали, лениво прокрутил в пальцах пустую соломинку, что-то разглядывая за спиной Натаниэля. По залу пронёсся шумный смех, бармен громко ударил шейкером о стойку, а из старых колонок в углу лился какой-то давно заезженный рок. Натаниэль поймал себя на том, что всё это стало для него привычным шумом — как фоновая музыка к чему-то, что он пока ещё не понимает.       Кто-то, не имея власть под выпитым градусом, уже давно ушёл танцевать, а кто-то, как Кевин, продолжали испытывать свой организм на прочность, чтобы потом выслушивать ругань Аарона. Натаниэль никуда не спешил. Он приехал сюда, чтобы отвлечься. Чтобы музыка стала пробками для его ушей, а выпитый алкоголь смог заглушить процесс мышления. Мысли слишком часто не позволяли ему жить нормально. Сейчас он вырос и знает множество ответов на свои вопросы, которыми задавался в детстве, но на миг Натаниэль хотел бы вернуться в то время, когда некоторые вопросы были недоступны для его раздумий.       Он стал появляться дома всё реже — только потому, что ему было интересно посмотреть, что изменится после его ухода. Разочарование поглотило с ног до головы. Он улыбнулся сам себе, но эта улыбка давалась ему так сложно, потому что он оказался прав. Всё то, чего он так сильно боялся, было правдой. Если он исчезнет, никто о нём не вспомнит. Возможно, в памяти отца и матери даже не останется такого мальчика по имени Натаниэль Веснински. Ничего в их жизнях не поменяется, сердце не кольнёт и болеть не будет. Он сжал кулаки и уже хотел вылететь из тёмного коридора своего кошмара, как вдруг сзади раздались слабые шаги. Он узнает их с тысячи, с пяти, с десяти. Никто не сможет их подделать.       Мама упала пару лет назад. Теперь она постоянно хромает и каждый шаг для неё кажется тяжёлым. Натаниэль застыл, не в силах повернуться назад или уйти, как того желал несколько секунд назад. Обернувшись назад, он увидел, как Мэри держится за стенку, слабо улыбаясь, будто бы всё происходящее кажется ей бредом.       — Прости меня, сынок, я не смогла стать тебе достойной матерью, — она сползла по стенке, пытаясь найти опору для своей больной ноги и спины.       Натаниэль не мог пошевелиться, потому что это второй человек в его жизни, который извиняется перед ним. К глазам подступили горячие, обжигающие слёзы. Пелена застелила весь взор вперёд, а мысли в голове перемешались. Внутри него заговорил маленький ребёнок, которому так отчаянно не хватало этих слов от мамы раньше.       Он так хотел подбежать к ней и сказать, что ничего страшного, что на самом деле это он плохой сын, а не она плохая мать.       Он хотел соврать во благо Мэри, только бы создать иллюзию того, что на самом деле всё хорошо.       Он готов быть виноватым во всех смертных грехах, только позвольте слышать каждый день заботливый голос мамы.       Но он сбежал. Сбежал, как последний трус и пообещал, что вернётся сюда только тогда, когда его ногами вперёд вынесут.       — Прости меня, мой мальчик. Я очень тебя люблю.. — было сказано в тишину. В тишину, которая была громче всяких слов. Но никто, кроме самой Мэри не слышал эти слова.       Может быть, это к лучшему. Поздно возвращаться туда, где всё разрушено. Невозможно склеить разбитую вазу, потому она всё равно будет протекать.       Опустошая горький напиток, Натаниэль, словно нырнувший слишком глубоко, вынырнул из вязкой толщи своих мыслей и шумного фона бара. Да что ж такое? Даже эта горечь сегодня не справлялась с задачей — не умела подкрасться тихо и выбить из головы всё, что тянуло вниз. Обычно она делала это легко: пара глотков — и мир становился чуть дальше, чуть расплывчатее. Но сегодня каждый глоток возвращал его обратно, как резинка, привязанная к щиколотке.       Он оторвался от стакана и только тогда заметил, что напротив пусто. Эндрю исчез. Не то чтобы это было чем-то новым, но всё же… Какого чёрта он ушёл, даже не предупредив?       Натаниэль поднялся с уже нагретого им места, чувствуя, как ткань стула чуть прилипает к джинсам, и начал пробираться сквозь тесную, шумную толпу. Воздух здесь был густой, пропитанный запахами дешёвого алкоголя, сладковатых коктейлей и чужого пота. Свет резал глаза, то вспыхивая, то погаснув от неоновых вывесок. Он вглядывался в спины, лица, плечи, надеясь выцепить знакомую блондинистую макушку.       Эндрю, как правило, можно было заметить рядом с одним человеком, который часто бывал здесь в качестве гостя. Именно с ним он мог запросто зависнуть в углу, болтая так, будто они знали друг друга всю жизнь. Сердце Натаниэля неприятно сжалось, будто кто-то сжал его пальцами. Опять он? Почему он, а не Веснински? Ведь Натаниэль торчит рядом с ним уже столько времени. Разве не логичнее, не безопаснее держаться с теми, кто проверенный, с кем не нужно каждый раз строить заново доверие? А может, всё дело в том, что проверенные — это скучно?       Он чуть глубже втянул воздух, чтобы сбить эту глупую мысль, и продолжил скользить между людьми. Шум усиливался, слова сливались в гул, от которого гудело в ушах. И вдруг, горячий, громкий, почти касающийся голоса у самого уха:       — Не меня ли ты ищешь?       От неожиданности он дёрнулся так резко, что едва не сбил кого-то стоящего за спиной. Обернувшись, он столкнулся взглядом с тем, кого искал. Эндрю. Мысленно Натаниэль выдохнул, как человек, которому только что сняли тяжёлый груз с плеч. Но показать это? Ни за что. Миньярд не должен был даже догадаться, что его отсутствие могло его хоть немного задеть.       — Ты не идёшь к тому придурку? — фыркнул Натаниэль.       Навстречу ему последовал любопытный взгляд.       — А тебя что-то в нём не устраивает? — Эндрю наклонил голову, разглядывая метающиеся из стороны в сторону глаза Натаниэля.       — Много чего. Откуда ты знаешь, что он хороший человек. Не лучше ли будет оставаться с теми, кто с тобой дольше, с теми, кого ты давно проверил, кто..       Эндрю не спешил, он будто бы выжидал, что дальше может сказать Натаниэль. Может быть количество выпитого алкоголя пробудили в нём такую смелость, но он пытался сдержать себя, чтобы не наболтать лишнего.       — А ты хочешь, чтобы я был с тобой? — рубит, как с плеча.       Это поставило Натаниэля в тупик. Хочет ли он, чтобы Эндрю был с ним? Конечно, хочет. Он заменил ему семью, стал его семьёй. Каждый тяжёлый момент был прожит с ним, в крепких объятиях, в долгих разговорах и в слишком интимных взглядах. Натаниэль осмелел вместе с Эндрю, ему открылись новые стороны своей личности — те, которые не позволяли посторонним людям обидеть его. Эндрю считал, что Натаниэль безнадёжный случай, и принял его таким, какой он есть, но это не понравилось самому Веснински. Он не хотел висеть на шее у Миньярда, потому что боялся, что в итоге тому станет скучно и в один из дней он его выгонит. А если такое случится, то куда идти Натаниэлю? Он больше никогда и никому не сможет открыться. Его доверие было настолько хрупким, несформировавшимся, загнанным в тупик, что такой человек, как Эндрю — кто-то настолько важный, абсолютно и бесповоротно полностью уничтожит Натаниэля.       — Ты стал для меня семьёй, — запнулся Натаниэль. — Твоё присутствие важно..       — Но мы говорим не о семейных взаимоотношениях. Тот парень мне не семья, он сексуальный партнёр, — перебил его Эндрю, без прежнего интереса повторяя дальше. — А ты говоришь именно о нём, — его взгляд пополз по Натаниэлю вверх. — Определись, чего ты хочешь от меня. От нас.       Он покинул Натаниэля и растворился в громком шуме музыки. Колонки в баре играли настолько громко, что тяжело было услышать друг друга, но сейчас они будто бы стихли. Натаниэль опять оказался в глубинах своих размышлений. Почему это с ним случается только тогда, когда ситуация касается Эндрю. В большинстве случаев, о многом он задумывался из-за его вмешания.       Чего он хочет от Эндрю? Он не знал. Его никогда не спрашивали, чего он хочет, потому что всегда принятие решение было не за юношей. Натаниэля не спрашивали, что ему нравится, а что нет, чего он хочет, а что ненавидит. Сейчас он тоже не знал, что ему нужно. Он так долго жаждал человеческого спокойствия, что сейчас полностью растворился в жестокой реальности.       Группа не собиралась оставаться здесь до самого утра, потому что уши всё равно уставали от громкой музыки, которая, судя по всему, должна была бить в колонки до рассвета. Каждый из них, если и не валился с ног, то явно был подвыпившим, а в таком состоянии никто не рисковал садиться за руль. Аарон, как ожидалось, шёл рядом с Кевином, который, на удивление, был не таким пьяным. Рядом с ним шли весело болтающие Рене и Ники — у них часто были общие темы для разговоров, поэтому их не интересовало, что там происходит у остальных. Натаниэль поспешил за Эндрю, поэтому вскорости сравнял расстояние между ними и шёл рядом, мирно наслаждаясь глубокой ночью. Это всё ещё была ночь, но проблески утра виднелись на звёздном, кое-где хмуром, небе.       Никто не договаривался, куда они идут, но все знали, что это будет парк. Там они часто отдыхали, когда не было вариантов, где отдохнуть. Зелёная, шелковистая трава приятно щекотала ноги, а прохладная земля под ней приятно охлаждала тело после гулянок и жаркого дня.       На улицах почти не было людей, что очень удивительно, потому что город большой, кто-то постоянно ездит в своих делах, но сегодня, на редкость, было тихо. Настолько, что можно было услышать редкие голоса птиц, что прячутся в ветвях старых деревьев. Все приземлились возле небольшого фонтана, а Кевина попёрло проверить воду на температуру, на что Аарон, закатив глаза, полез за ним. Ники решил последовать их примеру, поэтому в следующую минуту мокрыми были все, кроме хохотающей Рене. Эндрю с Натаниэлем вовсе решили отдалиться от всей группы. Это не было для них новостью, потому что они часто удалялись и наслаждались компанией друг друга. Друзья никуда не уйдут, никуда не денутся, а если и так, то Эндрю и Натаниэль исчезали для всего мира, оставаясь лишь друг для друга. Они словно были из другой реальности, где не существовало никого больше, и в их глазах отражался только один-единственный образ.       Натаниэль, порой, думал, что ему слишком повезло с таким человеком. Сейчас, подперев руки коленями, он спрятал половину лица и с оживлённым удовольствием, с неподдельным интересом смотрел на Эндрю, который рассказывал о звёздах. Эндрю сдержал своё обещание, поэтому в следующие встречи, после того, как они сдружились, часто рассматривали энциклопедию, посвящённую астрономии. В то время Натаниэль сильнее, чем прежде, жалел о том, что придётся возвращаться домой — настолько сильно ему хотелось проводить каждую минуту в компании Эндрю.       — Смотри, Большой Ковш, — указательным пальцем указал на небо Эндрю, куда и устремился взгляд Натаниэль, не хотевший отрываться от блондина. — Сейчас его особенно хорошо видно, потому что облаков нету.       Они молча рассматривали каждую звёздочку на небо. Натаниэль настолько сильно увлёкся этим моментом, что не заметил, как Эндрю исчез с поля бокового зрения. Отвлёкшись от рассматривания звёзд, Натаниэль бросил все силы своими глазами на поиски Миньярда. Долго искать не пришлось, потому что Эндрю лежал на траве, подперев голову руками и смотря прямо ему в глаза. Веснински застыл и почувствовал, как его щёки с ушами начинают краснеть. Раньше такой особенности он у себя не замечал, но всё поменялось с тех пор, как Эндрю начал смотреть на него таким взглядом. Таким, что Натаниэль вмиг начинал чувствовать себя особенным, не грешным, прекрасным и нормальным. Эндрю смотрел на него так, будто бы Веснински был самым прекрасным творением этого мира.       Хотелось прикоснуться руками к его лицу, нет.. К губам, к глазам. Обвести подушечками пальцев каждый уголок, измерить расстояние между губами и носом, ощутить на мягкость эти щёки.       Ну не смотри на меня так, не смотри. Я начинаю думать, что мне можно.       — Я.. — начал Натаниэль и запнулся, сомневаясь в том, стоит ли это говорить. — Можно мне прикоснуться к тебе?       Что-то во взгляде Эндрю поменялось. Раньше он прожигал его взглядом, будто бы пытался найти ответы, но сейчас его лицо сменилось удивлением, а позже вовсе смягчилось. Оно всё равно было нахмуренным, но за счёт появившейся ухмылки, сердце Натаниэля ёкнуло сильнее.       — Можно.       — Ты не спросишь где?       — А ты хочешь прикоснуться там, где нужно разрешение?       Натаниэль сжал губы и уставился на Эндрю, пока тот довольно улыбался. Что за вопросы такие? Почему он постоянно загоняет рыжего в краску? Не дожидаясь, пока Эндрю придумает что-нибудь ещё, что доведёт Натаниэля до белого каления, рыжий пододвинулся ближе и навис над Миньярдом. Это было так интимно, так близко, так горячо. Он горел не от желания, какое бывает по рассказам другим — ему нравилось, когда Эндрю смотрит на него, а он на Эндрю. Когда целый мир блондина принадлежит одному ему, а он без сожалений готов отдать всего себя Миньярду.       После мыслей его рука потянулась к бледному лицу, которое под тенью стало тёмным, но глаза будто бы светились ярче обычного. Он ни за что и ни за какие гроши не готов продать то чувство, которое окатило его, когда почувствовал холодную кожу щеки под своей ладонью. Он накрыл пальцами скулу Миньярда и попытался большим пальцем погладить её. Не то чтобы он никогда такое не делал с ним, но сейчас, под осознанием своих чувств, под пристальным взглядом кареглазого, ощущения были острее обычного.       — Тебе будет удобнее, если сядешь на меня, — прошептал Эндрю по причине того, что лицо Натаниэля находилось в паре сантиметров от его собственного, но было в этом голосе ещё что-то. На слух это похоже на ощущение, когда во рту сухо и не хватает воды, поэтому ты пытаешься глотнуть то ли больше слюны, то ли воздуха. Потому что горячо.       У него срывается голос? Но по какой причине? Это было первое, о чём подумал Натаниэль, но дальше до него дошёл смысл сказанного Эндрю. Что, чёрт возьми, он только что предложил? Долго раздумывать он не собирался: то ли под влиянием выпивки, то ли от атмосферы, что витала вокруг него, то ли от того, что он сам этого хотел, но не мог признаться самому себе.       Ухмыльнувшись, Натаниэль перебросил одну ногу, крепко уперевшись коленями в землю, и вжался своими бёдрами в бёдра слегка шокированного Эндрю. Он не собирался прекращать свои исследования, поэтому, почти соприкоснувшись грудью с Эндрю, продолжил ощупывать пальцами кожу. Сначала он погладил его прикрытые глаза, а потом провёл указательным пальцем по ровному и красивому носу. Чем дальше всё это заходило, тем меньше стеснение мешало Натаниэлю.       Крепкие, надёжные руки Эндрю схватили Натаниэля за бёдра, крепко удерживая на себе. Вернувшись взглядом к блондину, он увидел, как блики в его глазах стали стеклянными. Не от слёз. От правильности их положения.       Веснински выпучил глаза, как будто бы это единственное, что должно смущать в таком положении. Эндрю приподнёс его пальцы к своим губам и, нагло смотря в глаза, поцеловал кончики указательного и среднего. Пока Натаниэль находился в непредвиденном шоке, он стал выцеловывать каждый сантиметр его пальцев, с такой нежностью, что у Натаниэля всё внутри горячо сводило.       — Это за каждый мучительный удар, — он поцеловал большой палец. — За каждое оскорбительное слово в твоей жизни, — перешёл к указательному. — За испорченную жизнь, — уделил внимание среднему. — За каждую пролитую слезинку, — нежно дотронулся до безымянного. — За то, что не смог уберечь тебя от всего, — достал до мизинца.       Эндрю молча и медленно стал подниматься, но лишь для того, чтобы сесть, всё так же держа на своих бёдрах рыжего, ошарашенного юношу:       — Можно?       Можно что? Вот так вот забираться в душу? Вот так вот доводить человека до сердечного приступа?       — Можно.       — Ты не спросишь что?       — А ты сделаешь мне больно? — ответил Натаниэль, отомстив Эндрю за то, что тогда ввёл его в неловкое положение.       Эндрю не выдержал. В одно мгновение он накрыл его губы горячим, отчаянным поцелуем. В нём было столько жадности и ярости, будто этот поцелуй — единственное оружие, что осталось у него в руках. Их губы столкнулись, слились, смялись в неистовом движении, и Натаниэль не остался в стороне, он жадно подался навстречу, отвечая на огонь огнём. В их столкновении не было мягкости, это было нечто большее — голод, яростная потребность в другом, жажда вырвать его из самого сердца мира, прижать к себе и никогда не отпустить.       Воздуха не хватало, дыхание сбивалось, но они не отрывались, будто поцелуй был последним глотком жизни. Они тянулись друг к другу до боли, до дрожи в руках, до отчаяния в груди, не оставляя ни единого промежутка для сомнений. Каждый вдох, каждый порыв. Это была борьба и сдача одновременно: словно они воюют друг за друга, ради права быть рядом.       Вокруг не существовало ничего — ни времени, ни пространства. Была только их жадная, оглушающая страсть, где не имело значения, кто первый отдался этому безумию. Они целовались так, будто разорваны тысячами километров и лет разлуки.       Губы горели, словно их поцелуй был огнём, выжигающим все остатки сомнений и страха. Эндрю целовал Натаниэля так, будто хотел впитать его в себя, стереть границы между ними, раствориться в этом мгновении. Его пальцы крепко вцепились в ткань одежды на спине, сжимая так, словно отпускать было равносильно предательству.       Натаниэль отвечал не менее отчаянно. Его сердце колотилось в груди, и каждый удар отзывался во всём теле, словно барабан, задающий ритм этому поцелую. Он ощущал, как губы Эндрю то настойчиво захватывают, то резко отпускают, оставляя короткие, обжигающе-сладкие паузы, от которых по телу пробегала дрожь.       Мир вокруг растворился — тьма, свет, стены, воздух, даже тишина: всё исчезло, будто их вырвали из реальности и оставили только здесь, друг с другом, наедине. И в этой пустоте было лишь одно: пульсирующая жадность, пронзительное желание и то необъятное чувство, что разрывает грудь изнутри.       Каждый вдох был коротким, рваным, они словно задыхались, но не останавливались, наоборот, это только усиливало жажду, толкало к новому столкновению губ, к новому рывку ближе. Их тела тянулись, жались, как два голодных сердца, которые наконец нашли друг друга после долгого изгнания.       Поцелуй превратился в бурю, в борьбу и капитуляцию одновременно. В нём было всё: тоска, боль, страх потерять и вместе с этим бесконечное, ослепительное счастье, что они здесь, что они вместе. Они всё же разомкнули губы, тяжело переводя дыхание, словно вырвались из бездны, где воздух был роскошью. И тогда их взгляды встретились В этом взгляде не было слов, но в нём было всё: отчаяние и нежность, ярость и беззащитность. Глаза Эндрю горели тёплым, влажным блеском, и Натаниэль чувствовал, как они прожигают его насквозь, оставляя на душе невидимые следы.       Эндрю осторожно поднял руку и кончиками пальцев провёл по его щеке, задержавшись у скулы. Прикосновение было таким мягким, будто он боялся, что Натаниэль исчезнет, стоит надавить чуть сильнее. Кожа отозвалась теплом, тонкой дрожью, и Натаниэль поймал себя на том, что закрывает глаза, позволяя этому прикосновению проникнуть глубже любого слова.       Пальцы скользнули ниже — вдоль линии челюсти, к шее, к тому месту, где бешено бился пульс. Эндрю почувствовал эту дрожь и невольно улыбнулся краем губ, но взгляд его оставался серьёзным, полным невыносимой нежности. Натаниэль тоже протянул руку, сначала нерешительно, а потом увереннее, коснулся его плеча, потом ладонью прошёл по груди, словно проверяя, что он и правда здесь, что это не сон.       Их движения стали тихим разговором без слов. Каждый жест, каждый взгляд говорил громче любого крика. Это была их немая клятва в том, что они рядом, что они держат друг друга, что никому и ничему не удастся вырвать их из этого мгновения.       С того момента Эндрю и Натаниэль стали целоваться на каждом углу. Им не хватало простого присутствия друг друга, наполненных страстью и любовью взглядов, жадных и нежных прикосновений — им хотелось поглотить друг друга, оставить только тень своего существования в этом мире как благодарность за то, что они смогли встретиться. Им было мало просто наслаждаться присутствием друг друга, им хотелось чувствовать это через ненасытные поцелуи и крепкие объятья в цепях каждого из них.       Сегодня на улице было особенно холодно. С самого утра не было долгожданного солнца — оно сразу передумало выглядывать из-под густых, тёмных облаков. Ему не под силу было преодолеть эту грань, поэтому тёмные тучи властвовали над Землёй с самого ранья. Моментами проходил холодный дождь, который создавал атмосферу холодного октября, ведь за ним из деревьев послушно посыпались листья. Ветер был неспокойным: он мигом пронизывал кожу мимо проходящих людей и заставлял старые деревья истошно выть от усталости.       От такой погоды было спокойно Натаниэлю, так как она описывала его внутреннее состояние. Так он понимал, что не единственный, у кого в душе творится такая буря. Иногда он боялся того, что у него происходило в душе, но когда видел, как деревья шумят и ветки прогибаются под волей беспощадного ветра, тогда и понимал, что не единственный в этом мире, кому приходится опускать голову и ронять горячие слёзы. Только вот дождь был отнюдь не горячим. Этого Натаниэль боялся. Когда ему приходилось убегать из дома, чтобы не получить несколько ужасающих ударов, холодная вода из неба обжигала его вздутые раны и потрескавшуюся кожу.       Сейчас, когда он большую часть своего времени проводил у Эндрю, а если говорить правильно, жил у него, то ему почти не было чего бояться. В такие моменты Эндрю прижимал его к своему горячему телу и Натаниэль забывал обо всех бедах в мире. Ему было настолько всё равно от того, что единственный любимый человек заменяет ему всех остальных в мире. Он и знать не хотел, какие люди находятся в остальных уголках этого глупого мира, потому что до этого не было никакого интереса. Его интерес всецело заключается в том, кто проявляет к нему любовь, нежность, с кем он чувствует себя в безопасности и спокойно.       Сегодня они решили включить фильм и спокойно отдохнуть от остальных забот. У Натаниэля был выходной, у Аарона появились срочные дела в такую-то погоду, а Бэтси уехала на несколько дней к своим подругам. Что нравилось Натаниэлю в Бэтси, так это уважение личных границ своих сыновей. Он не знал о таком понятии и до сих пор не знает, если не считать Эндрю, который помогает ему понимать рамки человеческой среды, но мать этих двух могла демонстрировать, пожалуй, самый достойный пример на практике.       За окном всё так же приятно лил дождь, и ровный стук капель по подоконнику навевал сонное умиротворение. Небо, покрытое густыми облаками, затянулось ещё более тёмной пеленой, будто кто-то накрыл город плотным серым покрывалом. Свет становился вязким, тусклым, и от этого казалось, что сама комната медленно погружается в полумрак. Сейчас нельзя было точно различить утро от вечера — одинаковая мрачная серость царила и в один, и в другой час. Только взглянув на часы в комнате Эндрю, можно было понять, что за этим непробиваемым небом скрывался всего лишь день, и стрелки упрямо показывали три часа пополудни. Воздух был тяжёлым, влажным, будто и сюда проникли капли, сбежавшие с улицы. Лёгкий холод от стекла пробирался внутрь, и Натаниэль на миг поёжился, натянув одеяло повыше. Считав это движение, Эндрю притянул его поближе и зарылся носом в кудри рядом лежащего. Этот жест успокаивал лучше любого снотворного и успокоительного, потому что так Натаниэль смог расслабиться и почувствовать себя в безопасности.       Обычно Натаниэль сливался с толпой, но порой чужая наблюдательность нарушала его невидимость. Таким образом, стоящая в коридоре Бэтси, едва не упала от вида испуганного подростка в своей квартире. Её первая реакция не была удивительной, потому что в их квартире частыми гостями были Кевин, Ники, Рене, поэтому она и не думала о чём-то необычном. Гораздо устрашающей для неё была реакция испуганного парня, который кинулся бежать в кухню к окну, сбивая на своей дороге несколько вещей, что с грохотом повалились и разбились. Ничего не понимающая Бэтси бросила чемодан и побежала за юношей, когда шок сменился на сигнал «действовать». Возможно, в ней говорило критическое мышление или профессиональная деятельность, которая предполагает действовать быстро и чётко. Гораздо быстрее неё был вылетевший из комнаты Эндрю, который услышал грохот и крик своей матери. Переживание на его лице было настолько чётким и вводящим в панику, что она сразу же застыла, забежав следом на кухню. Перед ней открылась ещё более страшная картина: рыжеволосый парень, имя которого она не знала, открыл окно и стоял на подоконнике, преследуя цель выпрыгнут с него. Эндрю схватил его за руку так сильно, что на миг пронеслась мысль о том, какие же крепкие кости у сбежавшего, раз они до сих пор целы и не сломались под таким давлением.       — Кто-то мне объяснит, что здесь происходит? — прикрикнула Бэтси, что было несвойственно для её поведения.       Натаниэль продолжал давать отпор в руках Эндрю, несмотря на то, что сейчас это уже было бесполезно. Первой инстинктивной реакцией было бежать как можно дальше. Это настолько укоренилось в его голове, что реакция была автоматической. Уже потом бы он понял, что бежит по незнакомой дороге, потому что не было того места, куда он мог спокойно прийти и у кого он бы мог попросить помощи. Он бежал бы туда, куда глаза глядят. До тех пор, пока ноги не упадут, а глаза не закроются, отключаясь от этой реальности.        — Отпусти меня, Эндрю, ты же знаешь.. — крикнул в истерике Натаниэль, пытаясь отцепиться от крепкой хватки.       Когда Эндрю надоела эта ситуация, он со всей силы потянул его вниз и повалил на пол, прижимая пострадавшего к холодному полу. Натаниэль не прекращал свои попытки сбежать, оказавшись прижатым лицом к полу, поэтому Эндрю сел на его бёдра и скрутил руки сзади. Это было ужасно в их отношениях и позже Эндрю несколько раз ужалит свою щеку горячими ударами за то, что принёс страдания своему человеку. Он несколько раз готов плюнуть на собственное отражение в зеркале и молить о прощении Натаниэля, потому что сейчас применяет к нему насилие. Насилие, которое однажды было частью повседневной жизни бедного ребёнка.       — Прекрати, это моя мать, — с уверенностью процедил блондин.       Этого аргумента было достаточно для Эндрю, чтобы уверить в безопасности принятого решения остаться. Но только не для Натаниэля — не для того, кто не знал правильного значения слова «мать» и у кого сформировалась привычка бежать при виде малейшего признака опасности.       Эндрю наклонился к уху Натаниэля под пристальным взглядом матери, которая всё ещё ожидала ответа на свой вопрос. Взглянув на неё пару секунд, он всё же предпринял последние попытки успокоить бедного Натаниэля:       — Ты забыл, что у тебя давно нет никаких увечий на лице? Всего остального она не видит, поэтому не заподозрит. Гораздо больше сомнений вызывает твоё поведение. Доверься мне, я укрою тебя от всех бед, — последнюю фразу он говорил настолько нежно и спокойно, что Натаниэль вмиг перестал дёргаться. Прожив столько времени с Эндрю он привык видеть опору и безопасность в этом человеке. Он привык, что Эндрю всегда нежно берёт его за руку, поглаживая большим пальцем, а в скоплении людей выходит на первый план и загораживает собой парня. Он привык видеть в каждом этом действии желание обезопасить, защитить и сделать его жизнь чуточку спокойной.       Когда Натаниэль полностью утих, Эндрю отпустил его и пригласил Бэтси жестом присесть на стуле. В коридоре возле кухни было несколько побитых ваз и пара разбитых рамок из-под фотографий, стоящих на тумбочке. Было бы хорошо убрать все осколки сейчас, дабы никто не поранил ногу, но сейчас это были сущие пустяки. Никто не думал об этом: Бэтси ждала объяснений, почему неизвестный мальчик при виде её решил прыгнуть с окна, Эндрю не мог покинуть Натаниэля, потому что тогда у Бэтси был бы вопрос, почему при виде её неизвестный парень выбросился с окна, а Натаниэль и глаз не мог оторвать от пола.       — Пожалуй, начать стоит мне, — медленно начал Эндрю.       — Я жду. Эндрю, ты знаешь, что я очень понимающий человек, но когда данное поведение проявляют в ответ, — строго произнесла женщина.       — Ты права, но всё не так страшно, как ты могла себе представить.       — А что мне ещё остаётся представлять? Как незнакомый мне юноша при виде моего силуэта с окон бросается? — саркастично спросила Бэтси, но сейчас её волнение было абсолютно понятным.       — Всё не так, — Эндрю перевёл взгляд с Бэтси на Натаниэля, который, оказывается, смотрел на него. В его глазах так и читалась просьба ничего не рассказывать, сделать хоть что-то. Сейчас не было времени обдумывать все детали, но к чему же так сильно бояться? Натаниэль больше не живёт со своим деспотом и тот не бьёт его, чтобы Бэтси смогла увидеть это. Эндрю не понимал и это нормально, потому что он никогда не был на месте Натаниэля, но он никогда не осуждал его за то, как он мыслит, что думает и почему так поступает. Он принимал это и терпеливо ждал, а если нужно было, показывал, как нужно и почему так поступать нельзя. Гораздо важнее научить человека, показать ему, что выход есть не только с одной двери — всегда можно проложить себе иной путь. Лучше дать человеку шанс самому попробовать сделать это, прежде чем осуждать и наказывать. Поэтому каждый раз Эндрю лишь спокойно объяснял, когда пара глаз непонимающе смотрела на него, осторожно показывал, когда видел интерес Натаниэля и тепло улыбался, когда тот делал свои успехи.       Сейчас нужно было объяснить это не менее взволнованной матери, которая смотрела с тем же непониманием, но только в её глазах ещё читалось волнение.       — Его зовут Натаниэль Веснински, — начал он издалека. — Он испугался тебя, потому что на самом деле его сверстники были жестокими с ним, поэтому привычной реакцией был бег при постороннем человеке. Он боялся, что сделал ошибку, оказавшись в чужом доме, и что за этим последует наказание, — как на духу выплюнул то, что приходило в голову. Он чувствовал тяжёлый взгляд Натаниэля, которому была неприятна вся эта ситуация, но когда напряжённые плечи слегка опустились, Эндрю понял, что можно продолжать и эта ложь для него безопасна.       Бэтси неотрывно смотрела на своего сына, но потом перевела взгляд на Натаниэля, который невольно прижался к Эндрю, ища хоть какое-то убежище в этом помещении.       — Ты знаешь, что я противник вранья, Эндрю, — тяжело выдохнула Бэтси и прикрыла глаза. — Я понимающий человек, но только тогда, когда есть ответное уважение. Сколько раз он тут был?       Удар. Резкий, беспощадный. Прямо под дых. Воздух словно исчез, лёгкие стали пустыми мешками, отчаянно жаждущими хоть глотка. Комната начала сжиматься со всех сторон — стены надвигались, потолок давил, а лица вокруг расплывались, будто нарисованные на воде. Натаниэль инстинктивно схватился за грудь. Сердце колотилось так яростно, что отдавалось в висках гулкими ударами, перекрывая крик Эндрю, резавший пространство. Каждая секунда казалась вечностью: дыхание рвалось, глаза застилала мутная пелена, тело предательски ослабевало.       Он заметил, как к нему метнулась Бэтси, но её силуэт тут же растворился на периферии сознания. Слишком далёкий, неважный. Главное было внутри: он терял контроль. Сознание ускользало, а вместе с ним и ясность мысли. В голове вихрем метались обрывки паники. Он терял рассудок, потому что как? Как он мог так ошибиться? Как допустил, чтобы она заметила? Чтобы догадалась? Если она сложит два и два, всё кончено. Всё, что он скрывал, рухнет в одно мгновение. Тогда ему не жить. Тогда Мэри — конец, и неважно, дотронется ли каратель до него самого.       Ноги подкосились, мир качнулся, и густая тьма захлестнула зрение. Последнее, что он увидел перед тем, как провалиться в пустоту, были широко раскрытые, испуганные глаза Эндрю, словно сама жизнь пыталась удержать его за этот взгляд.       Проснулся Натаниэль уже поздним вечером в кровати Эндрю, когда на улице была полная темень. Голова сразу же дала о себе знать жуткой болью. Юноша поднёс руку к голове, чтобы немного размять её и облегчить свои страдания, но всё было безрезультатно. В комнате, напротив кровати, где он спал, мирно сидел Эндрю. Он склонил голову в бок, отдавшись велению глубокого сна, но весь его вид всё-таки был настороженным, будто бы он был готов проснуться в любую минуту. Натаниэль осторожно поднялся и сел, пытаясь не разбудить блондина. Пару минут он просто молча наблюдал, как напряжённое лицо Эндрю время от времени неприятно кривилось. Скорее всего, снится ему что-то не очень приятное. Сидеть и вот так вот просто за ним наблюдать — это то, чего хотел Натаниэль больше всего с того момента, как этот человек стал его спасением. Он никогда не думал и не знал, что такое любовь, как любить правильно. Так как он мог знать, что Эндрю тот самый человек, который ему подходит? Такой ход мыслей абсолютно понятный, но Натаниэль отбросил его очень давно по понятным причинам: с Эндрю было спокойно, безопасно, с ним не нужно было притворяться. Эндрю не всегда его понимал, но он пытается это сделать, он никогда не кричал из-за злости, он всегда спокойно объяснял и просил поговорить. Счесть эмоции Натаниэля было сложнее всего, потому что этот человек учился жить в условиях, которые не позволяли ему показывать настоящего себя, но у Эндрю это получалось. Малейшее замешательство — и они уже наедине, и Эндрю просит рассказать, что случилось. В их отношениях никогда не было тишины, потому что Эндрю хотел слышать Натаниэля. Веснински не умел разговаривать о себе, но когда между ними наставала тишина, это слишком на него давило. Складывалось впечатление, что Эндрю потеряет к нему интерес, прекратит о нём заботиться. Со временем эта мысль сменилась на ощущение, что так он опять остаётся в одиночестве и возвращается в те времена, когда просьбы поговорить в его жизни никогда не было.       — Проснулся? Как себя чувствуешь? — со стороны раздался звук и в поле зрения Натаниэля показался очень сонный Эндрю.       — Мне ведь нужно уйти, — тихо произнёс Натаниэль.       В этот же миг холодная рука напротив обвила его запястье и привычное движение большого пальца нежно прикоснулось к его пальцам.       — Тебе незачем уходить. Разве не этого ты хотел? Теперь нам не нужно прятаться и ты можешь быть у меня всё время, — спокойно произнёс Эндрю, будто бы спланировал всё наперёд.       — Каким образом? Она не поверит в историю жертвы буллинга, если я буду жить у тебя. Это странно, у меня своего дома нет? — начал перечить Натаниэль, но тут же замолк, как только понял, что сказал.       Какая ирония. От этого ему стало смешно и в комнате тут же раздался тихий, но болезненный смех, который перерос в более громкий. У него и правда не было дома. Ему не было куда идти. У него не было заботливых родителей, которые позвонят и спросят, где он был, не голоден ли и как себя чувствует. Он всегда приходил в холодное помещение, наполненное запахом сигарет и алкоголя. Лежал на мокрой, грязной и холодной постели, испачканной в крови и соплях после каждой тяжёлой ночи. У него не было дома. У него не было семьи.       — Ох ты ж на, у меня и правда нет дома. Почему я о таком забыл?       Руки Эндрю оказались на дрожащей спине Натаниэля. Эти прикосновения были одновременно и крепкими, и нежными, потому что такие объятия дарили надёжность и любовь:       — У тебя есть я, — раздался тихий шёпот возле уха. — Я твой дом.       Эндрю хотелось верить и именно это сделал Веснински. Посидев несколько минут в таком положении, Натаниэль, на удивление, сам вызвался выйти с комнаты, в которой пролежал несколько часов. Эндрю сначала пытался сдержать такой неожиданный порыв, но когда увидел решительный взгляд рыжего парня, сразу же отступил — только в своих намерениях, потому что его рука только крепче сжала ладонь Веснински.       В коридоре, где раньше был полный бардак из-за случившегося, теперь царил порядок, но обстановка всё же поменялась. Разбитая фотография теперь стояла в ожидании своей новой рамки, а возле тумбочки стояла только одна ваза, которую он не успел задеть. Видимо, Бэтси убрала всё после того, как Натаниэль отключился, потому что вряд ли бы Эндрю его бросил в таком состоянии. О чём им сейчас говорить? «Простите, что жил здесь без вашего ведома столько времени» или «Извините, я подаю плохой пример для Эндрю, это никак не отразится на вашем сыне, потому что я покину его»? Ничего из этого не звучало убедительно, потому что какой нормальный человек станет реагировать спокойно на такие новости. Мало того, что Аарон и Эндрю врали своей матери, так без её разрешения в доме поселился четвёртый жилец. А что будет, если она узнает про их отношения? В таком случае, Эндрю ему точно не увидеть. Мысли плыли одна за одной, накрывая Натаниэля тревожными волнами сомнений: как можно быть таким неосторожным? Ты же должен был уже привыкнуть к тому, что ходишь по тонкому льду, по самым острым ножам. Одно движение — и ты не жилец, и твоя жизнь оборвана. Сейчас столько всего придётся решить только из-за того, что он вышел с комнаты, заранее не подумав о последствиях.       Зайдя на кухню, он увидел стоящую у плиты Бэтси, которая сосредоточенно занималась приготовлением позднего ужина. Позади плёлся Эндрю, который осторожно держал руку Натаниэля в своём захвате. Когда они остановились, Миньярд решительно выступил вперёд, чем привлёк внимание своей матери. Натаниэль сразу же проследил за её взглядом. Что поделать, если такова его привычка? Всю жизнь ему приходилось угадывать эмоции другого человека, считывать их за несколько секунд, чтобы подготовиться к любому исходу событий, который, обычно, был не самым лучшим. Так и сейчас: он должен был смотреть очень внимательно, чтобы заметить её злость, ненависть к такому ублюдку, как он. Должен был заметить, но ничего из перечисленного не было в её взгляде. Да, там было беспокойство, была жалость, но было и что-то другое. Что-то мягкое и тёплое, казалось бы, на ощупь.       — Эндрю Джозеф Миньярд, почему в холодильнике нет ничего, кроме безалкогольного пива. Не помню, чтобы разрешала тебе его пить, — будто бы притворно упрекнула его Бэтси. — Чем ты кормил своего друга, негодник?       В чём подвох этого диалога? Бэтси пыталась накричать на Эндрю, но при этом в её голосе не было ни капли злости или желания досадить. Наоборот, она будто бы пыталась разбавить атмосферу и свести направление ситуации в другую сторону — более комфортную для каждого.       — Почему ты там стоишь? Присядь, у тебя очень слабое здоровье, раз ты от паники в обморок упал, — она отвернулась и подошла к плите. — Я приготовила полезную кашу и добавила туда фруктов, так что кушай хорошо и набирайся сил.       Бэтси поставила на стол три порции вкусно пахнущей каши, от которой ещё исходил пар, что ещё больше привлекло Натаниэля. Он не мог отказывать себе в еде, да и не думал никогда о таком. Еда всегда была сокровищем в его жизни, поэтому он не мог разбрасываться им так легко.       Эндрю прикоснулся к его спине, намекая на то, что можно присесть и нормально поесть. Сам он занял место рядом с Натаниэлем на случай непредвиденной ситуации или того случая, если ему будет некомфортно кушать. Бэтси, без лишних разговоров, заняла место напротив её, и Натаниэль мимолётно подумал о том, что так даже хуже. Он определённо будет чувствовать на себе этот изучающий взгляд на протяжении всего ужина.       — Аарон сегодня ночует не дома? — вдруг спросила она, переведя тему.       — У них с Кевином появились срочные дела. Ники тоже был рядом, так что, скорее всего, сегодня у них ночёвка у Ваймака, — ответил Эндрю в привычном темпе.       Так вот как они разговаривают, когда никого нет рядом? Или даже с другими рядом? Это тот самый пример нормального ужина в спокойной обстановке, в семье, где детей любят и ими интересуются? Так должна выглядеть любящая мать, обеспокоенная за своего ребёнка, который не вернулся домой в такой поздний час? Натаниэля от всего этого скрутило. Он был не в своей тарелке: мозг заново прокручивал самые неприятные моменты в его жизни, будто бы говоря, что он не там, где его место. Что он не заслужил всего того, что сейчас с ним в жизни происходит. Он должен страдать, потому что родился никчёмным.        С мыслей его вывел нежный голос Бэтси:       — Ты можешь сказать как тебя зовут? — с улыбкой и осторожностью произнесла женщина. — Мне интересно послушать о тебе, о том, как ты познакомился с Эндрю.       Нет, тебе не будет интересно.       Нет, ты не хочешь знать, при каких обстоятельствах я познакомился с Эндрю.       Нет, ты не хочешь такого друга и человека рядом своему сыну.       Нет, никогда.       Я был рождён в грехе, я грязный с ног до головы. Я рождён от греха.       А вы все такие чистые, невинные. Я не ваш человек, но старательно пытаюсь им стать.       Мысли так быстро сменяли друг друга, что он замолчал и уставился в свою чистую тарелку. Тарелка была чистая, вылизанная до последней ягоды, но мысли были грязными. Мерзкими. Отвратительными. Лживыми.       — Я Натаниэль Веснински, — он не был горд этим. — Мы познакомились, когда нам было по четырнадцать, — одна из самых больших радостей за все годы. — Мне больше нечего вам рассказать, — ложь, потому что рассказать было что, но это не то, что нужно слышать.       — Мне интересно всё. Кто твои родители, почему вы скрывались и почему такая реакция на меня?       Натаниэлю хотелось покинуть не только эту кухню, но и квартиру, и жизнь. Опять ему придётся думать о том, как солгать правдоподобнее. Опять придётся помнить о каждой сказанной мелочи, чтобы случайно не выдать себя. Эндрю под столом сжал его бедро и Натаниэль перевёл свой измученный взгляд на него.       — Ма, я не думаю, что сейчас время для этого, — попытался уговорить её парень.       Бэтси вопросительно подняла бровь:       — Мы уже говорили об этом, Эндрю. Я не прошу рассказывать обо всём, но мне нужно знать ответы на эти вопросы. Почему ты пытаешься оставить без ответов то, что произошло пару часов назад?       Она была права, потому что нельзя оставить без ответа то, что произошло у неё на глазах. Хочешь, не хочешь, а вопросы сами по себе будут. Тяжело вздохнув и проглотив тяжёлый ком в горле, он всё же решился опять соврать:       — У меня нет родителей, — полуправда. — Эндрю сказал вам правду о том, что сверстники не любят меня, поэтому моей привычной реакцией на своё «неправильное» поведение — был бег. Я боялся, что меня накажут и вы запретите видеться с Эндрю. Извините, что разбил вашу вазу и рамку для фотографии. Я обязательно возмещу ущерб, когда получу зарплату на работе.       Бэтси слушала внимательно, стараясь не перебивать, но не менее внимательно слушал и Эндрю. Похоже, всё было не так плохо.       — Работа? Ты ведь ещё такой юный, а уже работаешь, — улыбнулась женщина, пропустив мимо ух всё сказанное ранее. — Ты должно быть очень устаёшь? Я могу поговорить с директором твоей школы и выяснить это, но почему твои опекуны этим не занялись?       Последовала тишина. А что говорить дальше? Как правильнее придумать то, чего никогда не существовало?       — Не стоит, — спокойно ответил Натаниэль. — Они очень занятые люди, да и, благодаря Эндрю, они больше не трогают меня. Просто осталась неприятная привычка. Ещё раз приношу свои извинения, — он неловко почесал своё плечо, пытаясь отвести взгляд куда-то в сторону.       Женщина тяжело вздохнула и прикрыла глаза, но дальше её лицо расплылось в спокойной улыбке:       — Ты слишком вежлив, всё хорошо. Я рада, что Эндрю помогает людям, когда они в этом нуждаются, но не стоило скрывать это от меня. Ты можешь приходить в любое время сюда, но не делайте это втайне.       На этом их небольшой, но серьёзный разговор был окончен. Скорее всего, она чувствовала как нелегко Натаниэлю даётся этот диалог, поэтому не стала дальше расспрашивать, понимая, что ничего хорошего она этим не добьётся. Когда с пищей было покончено, Эндрю с Натаниэлем остались на кухне, чтобы помочь Бэтси убрать всю грязную посуду, но когда та принялась выполнять работу, то Миньярд удачно спровадил её отдыхать. Его мнение было таковым: если она приготовила им ужин, значит, они должны навести порядок. Согласившись с этим, видимо, не впервые, она пожелала ребятам сладких снов и ушла в свою спальню. Уборка не отняла много времени, да и это помогло отвлечься от неприятных мыслей, после чего они тоже пошли в комнату Эндрю.       Сейчас Натаниэль лежал, отвернувшись от Эндрю, потому что в такие моменты ему хотелось побыть наедине с собой. Миньярд понимал его и не настаивал, поэтому лишь терпеливо ждал, пока Натаниэль соскучится и сам прижмётся к нему. Пролежав пару минут в тишине, Веснински всё же решил первым начать диалог:       — Она не ненавидит меня, — почти неслышно прошептал. — Её глаза наполнены чем-то другим. Тёплым.       Эндрю уставился на Натаниэля, который лежал спиной к нему, но Веснински каждой клеточкой ощущал на себе этот внимательный взгляд, пробирающий до костей.       — Ненависть не возникает по щелчку пальцев, — произнёс Эндрю спокойным голосом, — для этого нужны причины, а у неё их нет. Она не может ненавидеть того, кого не знает.       В комнате опять повисла тишина, но ответить теперь не мог Натаниэль. Как это «для ненависти нужны причины»? В современном мире такое действительно возможно? Почему тогда судьба сделала его жизнь исключением, обойдя человеческие правила? Почему с рождения он знал, что синонимом к слову «ненависть» является его имя. Отец ненавидел его за то, что он просто родился. А Мэри? Должно быть, она тоже его ненавидела. Ненавидела, что родила ребёнка от этого человека. Ненавидела, что теперь у неё есть собственная копия.       Это отражение её никчёмной, бесполезной жизни.       Ей не нужно было смотреться в зеркало, чтобы увидеть себя.       Стоило взглянуть в глаза маленького мальчика, стоящего в углу, с полными глазами слёз, с ссадинами на лице и с порезами на ногах.       Действительно ли люди могли быть желанными и любимыми просто за то, что они существуют? Действительно ли это не нужно было заслуживать?       — А что насчёт тебя? — Натаниэль повернулся к Эндрю.       Ему не нужно было смотреть, чтобы знать, что Миньярд смотрит точно на него. Сейчас их лица находились в паре сантиметров друг от друга. Глаза Эндрю были яркими в свете холодной луны, лучи которой попадали в их тёмную комнату. Его бледное лицо блестело в её отражении, создавая впечатление, что рядом с Натаниэлем лежит что-то похожее на божество. Он терпеливо ждал, пока Натаниэль закончит свой вопрос, но Веснински застыл, любуясь этим человеком. В нём было прекрасно всё: глаза, губы, кожа, характер, поведение, мысли.       Эндрю был любим Натаниэлем настолько, что иногда Веснински разрывало на части от этого. Его любовь напоминала тихое, глубокое озеро в сердце тёмного леса, поверхность которого время от времени озаряли солнечные лучи. Тут не было места искрам, страсти, риску, его чувства всегда были спокойными, без ярких эмоций, но иногда любовь к этому человеку сдавливала Натаниэлю лёгкие, не пуская воздух по дыхательным путям. Иногда хотелось прикоснуться к Эндрю иначе, так, как прикасаются люди, жаждущие показать свои чувства.       С Эндрю было спокойно и безопасно. Натаниэль дышал спокойно, потому что знал, что этот человек не вонзит нож в спину — он примет его вместо него.       Натаниэль знал, кому отдаст своё избитое, израненное в иголках сердце, и знал, что Эндрю медленно вытащит каждую из этих острых заноз.       — Ты ненавидел просто так? — тихо произнёс Натаниэль, смотря то на губы Эндрю, то в его глаза.       — Я считаю, что ненависть — слишком сильное и даже возвышенное чувство. Оно похоже на любовь: ведь ты не можешь любить первого встречного. Человек должен оставить в тебе след, чтобы ты смог испытать к нему ненависть. Поэтому у меня нет причины тратить её на случайных людей.       У Натаниэля спёрло дыхание и участилось сердцебиение. Он не мог так глубоко рассуждать об этих понятиях, потому что не знал их природу, но он всегда восхищался Эндрю, который этим отличался от него. Он слышал звук своего сердцебиения везде, даже в руке, которая потянулась к лицу Эндрю и дотронулась до холодной щеки. Эндрю прильнул к ней ближе, чем почти сократил расстояние между их лицами. Они смотрели друг другу в глаза: пристально, внимательно, изучая каждую прошедшую там эмоцию.       — А ко мне? — Натаниэль произнёс почти неслышно. — Что ты ко мне чувствуешь?       Эмоции в глазах Эндрю не изменились. Неужели, говоря только что о ненависти, он ничуть не поменяет свой взгляд, когда речь зайдёт о их чувствах?       — Ты хочешь, чтобы я тебя ненавидел? — приподнял бровь Эндрю. — Я не могу тебя ненавидеть. Даже если бы сильно этого хотел. Если ненависть такое же сильное чувство, как и любовь, то ты можешь думать, что я до смерти тебя ненавижу.       Больше никто из них не произнёс ни слова. И не нужно было. В следующую минуту они слились в едином, жадном поцелуе, будто оба ждали его целую вечность. Губы встретились резко, но с такой жгучей сладостью, что воздух вокруг стал излишним. Их дыхание перемешалось, сбиваясь в горячий, неровный ритм.       Ладони Натаниэля горели, скользя по телу Эндрю, чувствуя каждый изгиб, каждую линию мускулов, будто боялись упустить хоть кусочек этой близости. А кожа самого Натаниэля вспыхивала огнём от каждого прикосновения пальцев Миньярда. В груди, на животе, вдоль спины.       Эндрю целовал с отчаянной жадностью, захватывал его губы снова и снова, не оставляя ни единого шанса на передышку. Его пальцы пробрались под ткань, и, коснувшись обнажённой кожи, он вырвал из Натаниэля несдержанный, низкий стон, в котором смешались и удовольствие, и мучительное желание. Улыбнувшись этой реакции, Эндрю ненадолго отстранился лишь для того, чтобы нависнуть над ним плотнее, полностью подчиняя его своему ритму.       Натаниэль сам подставлял шею, как будто знал, чего тот жаждет, и Эндрю не заставил себя ждать. Его губы сомкнулись на коже возле кадыка, жадно втягивая её, оставляя влажные следы и лёгкие укусы. Он наслаждался каждым звуком, что срывался с губ Натаниэля, словно это были его личные победы.       Их бёдра сталкивались в бешеном ритме, возбуждение росло стремительно, безудержно, затопляя обоих волной. Движения становились всё резче, жёстче, уже неконтролируемыми, будто тело само знало, чего хочет, а разум давно утратил над ним власть. Мир исчез, остались только они двое, их жадность, их дыхание, их поцелуи и огонь, который невозможно было погасить.       Натаниэль становился ненасытнее с каждый поцелуем Эндрю, с каждым его прикосновением. Если бы его спросили, интересуют ли его интимные отношения, то он, возможно даже посмеялся бы, но не тогда, когда собственный голос становился неконтролируемым, а тело послушно изгибалось навстречу Эндрю. Он не мог выдерживать того, как медлительно Миньярд выцеловывает каждый его шрам под свитером. Натаниэль никогда не раздевался в присутствии кого-либо, потому что за тканью одежды скрывались тяжёлые следы его судьбы, но Эндрю любил оголять своё тело перед ним. А Натаниэль любил пожирать его спину и грудь глазами. Так было и сейчас, когда с тела Эндрю исчезла одежда: казалось бы, что температура тела Натаниэля повысилась до сорока градусов и теперь всё сгорает внутри. Веснински зарылся пальцами в белые, светлые и приятные на ощупь волосы Эндрю, нежно и медленно оттягивая их, когда юноше сверху исследовал его тело под одеждой. Не выдержав больше таких манипуляций, Натаниэль оттолкнул Эндрю, что было силы, и сел сверху, пока блондин приходил в себя. Более того, это была не последняя инициатива, повергшая в шок Миньярда. Натаниэль схватился за край своей верхней одежды и потянулся, полностью обнажая свою грудь, исписанный в шрамах живот и такие же пораненные руки, которые уже давно зажили. Было непривычно, а от этого немного некомфортно и неприятно, потому что он никогда и ни перед кем не раздевался. От этой мысли Натаниэль поёжился и обнял себя одной рукой. Эндрю, отойдя от первинного шока, нежно улыбнулся и протянул свои руки к Натаниэлю. Он взял его холодные ладони в свои и преподнёс к тёплым губам:       — Мир, который я знал, людей, которых видел, — он нежно целовал каждый палец и смотрел в глаза смущённого Натаниэля. — Ничего из этого не было лучше тебя.       После этих слов, он приблизился к лицу Натаниэля и нежно прикоснулся к его губам. Этот поцелуй был не таким, как раньше. Этот был благодарностью. Наполнен любовью и заботой. Счастьем и теплом.       

«Мир, что был ведом мне,

      

Растворился в вышине.

      

И в забвенье, и в борьбе

      

Я вернулся сам к себе»

      Он медленно спустился к плечам, где было множество шрамов и стал покрывать каждый из них. Натаниэля уносило ввысь от того, что это именно Эндрю. Что это действительно его человек. Той ночью Натаниэль задыхался, пока разрешал делать Эндрю всё, что тому заблагорассудится. Он тонул, позволяя Эндрю, забрать его с собой.       На следующий день, как бы Натаниэлю не хотелось вставать из-за ноющей боли в пояснице и крепких объятий Эндрю, но ему всё же нужно было собираться на работу. Миньярд помогал ему во всём и никогда не требовал платы, но зарабатывая минимальные гроши на свои базовые потребности, он чувствовал, что так менее бесполезен. Эндрю множество раз пытался его переубедить в обратном, но проще разбиться о стену, чем спорить о чём-то с Веснински. Поцеловав мирно спящее лицо блондина, Натаниэль тихо покинул комнату, но в коридоре наткнулся на Бэтси, которая выходила с кухни.       — Я не стала вас будить, но завтрак уже готов, — она мило улыбнулась. — Пошли, Натаниэль, тебе нужно покушать.       Натаниэль замялся и почесал свой затылок:       — Мне на работу нужно, я не голоде..       — Никаких «не голоден и не хочу», — перебила и возразила Бэтси. — Портите свои желудки, а нам переживай потом. Я видела вчера, с каким удовольствием ты уплетал вчерашний ужин, так что не обманывай меня.       Эта женщина была слишком внимательной и Натаниэль даже застыл на некоторое время. О нём сейчас действительно заботятся? Конечно, он был голоден, поэтому не стал дальше спорить с мамой Миньярдов и просто прошёл на кухню, приступая к своему завтраку. Съел он всё через считанные минуты и Бэтси только с широченной улыбкой забрала его тарелку, чтобы положить туда кусок вкусного пирога.       — Я ухожу на работу, так что до вечера меня не будет. Если тебе что-то понадобится, не стесняйся, — Бэтси взялась за свою сумку, что стояла на стуле.       — Спасибо, Бэтси, — тихо произнёс Натаниэль.       Она застыла и удивлённо посмотрела в глаза юноши:       — Я представлялась тебе?       — Нет, Аарон и Эндрю очень любят вас, — криво улыбнулся Натаниэль, но только потому, что плохо это умел делать с не очень близкими людьми.       Казалось, что она сейчас расплачется от того, что услышала, но эта женщина была сильной личностью, поэтому у неё всё-таки получилось сдержать свои эмоции. Она попрощалась с Натаниэлем и быстро покинула квартиру, что сделал и второй, когда убрал и помыл за собой посуду.       День на работе прошёл почти незаметно, потому что людей в этот раз было очень много. Их кофейня пользуется популярностью в городе, потому что там можно было комфортно разместиться за удобными столиками. Месторасположение тоже сыграло свою роль, но главной причиной всё же была атмосфера: комфортные работники, вкусная и недорогая еда, множество видов разных напитков. Днём тут были взрослые и дети, а вечером собирались подростки, которые приходили развлечься и посидеть в своей компании.       На работу к Натаниэлю часто заходили Миньярды, Кевин и Ники с Рене, так как все хорошо друг друга знали. Обычно они приходили к концу его работы, но заведение, в котором работал Натаниэль не закрывалось до последнего клиента. С чем повезло Веснински, так это с сотрудниками и начальством. Работники были приветливы и заботливы, в любой момент могли подменить или полностью заменить, если видели, что их сотрудник в неблагоприятном состоянии. Владелицей была женщина сорока пяти лет по имени Нэнси. Она была хорошей женщиной и, прожив некоторую часть жизни, понимала кое-что и разбиралась немного лучше в людях, чем остальные. Именно поэтому она видела Натаниэля, хоть и не полностью, но замечала, что не всё в порядке. Естественно, следовало более снисходительное отношение. Она позволяла ему закрыть заведение изнутри, убраться и посидеть ещё немного со своими друзьями, раз уж «клиенты» не уходят. Так случилось и в этот раз. Клиентов уже не было, а Натаниэль сегодня остался, чтобы сделать уборку, вынести мусор и подготовить кафе к завтрашней смене. Его не предупреждали, поэтому для него стали неожиданностью входящие знакомые лица. Среди них, конечно же, был самый долгожданный человек.       — Домой собрался? — крикнул ввалившийся Ники. — Нет, мой дорогой друг, сегодня мы намерены отдохнуть после тяжёлого дня!       — Какой это у тебя «тяжёлый день»? — сбросил его руку со своего плеча Кевин.       Ники сделал лицо полное отвращения, сложив руки у себя на груди:       — Конечно! Я целый день отходил от того, что увидел в твоей комнате, — кинул он многообещающий и заинтересованный взгляд на стоящего за Эндрю Аарона.       Тот, будто бы ничего и не случилось, отвернулся, сразу же ища отдалённое место, где они присядут на ближайшие пару часов.       — Ты как? Очень устал и много тебе осталось? — заботливо спросил Эндрю, но его голос остался спокойным, а тон ровным.       — Я почти всё убрал, нужно только воду поменять в ведре и отнести в кладовку. Нет, не устал, — соврал Натаниэль, потому что ноги зудят неприятно.       — Враньё на мне не сработает, — Эндрю уставился на рыжего и закатил глаза. — Я сменю воду, а ты присаживайся. Мы принесли всё с собой, поешь.       Он отобрал с рук Натаниэля ведро и понёс выполнять поручение. Конечно же. он не первый раз это делал. Когда Натаниэль устроился на работу впервые, то его ноги и спина болели так, что на следующий день он мог не проснуться и вовсе, по ощущениям. Эндрю пришёл намного раньше до закрытия, поэтому увидев, в каком состоянии Веснински, тут же принялся всё делать сам. В тот же день он познакомился со всем рабочим персоналом, который тепло принял его. Госпожа Нэнси после этого постоянно стала расспрашивать Натаниэль про то, какие у них отношения с Эндрю, потому что она не видела таких друзей, готовых сделать всю работу за кого-то. Данная забота улыбала Натаниэля каждый раз, когда Эндрю проявлял её. Так было и сейчас, поэтому, доверившись своему любимому человеку, он уселся рядом с Рене, которая любила сидеть у окна. Рене, пожалуй, была самой адекватной частью их компании. Он не понимал, что такая девушка, как она, делает в компании неуравновешенных ребят. Но с тем же Натаниэль задавался и следующим вопросом: если человек внешне спокойный, то разве обозначает его адекватность? Он далеко не эмоциональный, но его нельзя назвать нормальным, хорошим человеком. Рене была тихой, неразговорчивой, но она была доброй и всегда находила общий язык с каждым из компании. Она могла поддержать бессмысленный разговор с Ники, начать рассуждать о истории с Кевином, обсуждать игры с Аароном и говорить на глубокие темы с Эндрю. Она могла интересоваться Натаниэлем, но в силу того, что он никому не раскрывался так сильно, как Эндрю, у них, в общем-то, не было очень много тем для общения. Но даже тут Рене нашла подход. Чудесным образом она разговаривала с Натаниэлем и смогла узнать о том, что на самом деле он хотел бы изучать языки, чтобы увидеть остальной мир. Поэтому она нашла словарь с немецкого языка, который хорошо объяснял не только перевод слов, но и грамматику. Это то, что было нужно Натаниэлю.       Напротив их с Рене устроились Кевин с Аароном, а возле него сел Эндрю. Ники, как он аргументировал, захотел сесть сбоку — напротив остальных, чтобы удобнее было разглядеть каждого во время разговора. Никто не был удивлён, потому что каждый знал, что сейчас они придут к какому-то интересному, а может и не очень, разговору по инициативе Ники.       С собой они принесли бургеры, салаты, слабоалкогольные напитки и закуски к ним. Всё как обычно: перекус на случай, если станет скучно, и более сытную пищу, чтобы заполнить пустоту желудке. Натаниэль был голоден после смены, поэтому он приступил к еде почти сразу, как все уселись, несмотря на то, что кто-то сначала выбрать выпить.       — Хватит хлебать всякую дрянь! — возразил Кевин, отбирая у Аарона ещё какой-то напиток.       — Это ты дрянь! Знаешь же, как мне вставать по утрам тяжело, — свалился на стол Аарон.       — А вот не нужно шастать по домам у сомнительных личностей и ночевать в их кровати, — легко кинул Эндрю, будто бы невзначай, но смотря на брата и зловеще ухмыляясь. Видимо, ему нравилось, как на глазах у остальных на лице у Аарона появляются всевозможные цвета.       — Ты тоже это знал? — ударил по столу ладонями Ники и подскочил на стул, полностью развернувшись к Эндрю.       — Что за хуйню вы несёте? — спрятал лицо в ладонях Кевин и ойкнул, когда под столом раздался хлопок по ноге.       — Миньярд, ты у меня ещё отхватишь! — начал скалиться Аарон и Эндрю, которому, видимо, не хватало развернувшейся сцены, отобрал у него бутылку, убегая куда-то дальше к барной стойке.       Сколько они там бегали — было уже не так интересно, потому что друзья наблюдали такое поведение между близнецами почти каждый день. Они любили делать вид, что их тошнит от вида друг друга, любили дразнить и издеваться, но это было позволено только им. В случае, если на себя решит взять такую роль кто-то другой — близнецы ставали сродни взбесившимся чертям.       Однажды был случай, после которого к братьям Миньярдам перестали подходить прохожие в школе и местные хулиганы. Первый раз это был седьмой класс, когда над Аароном стали издеваться одноклассники из-за ношения очков. Тогда Бэтси обнаружила, что у её сына развиваются проблемы со зрением, и после тщательных обследований ему было назначено специальное лечение. Сначала он очень не хотел носить очки и даже устроил истерику в честь того, что над ним будут издеваться, но Эндрю пнул его со словами: «Видишь, так могу делать только я. А если кто-то хоть пальцем сунется, то он мигом этого пальца лишится». Так и случилось, но, к счастью, не до конца буквально. Аарона действительно стали доставать местные хулиганы, а Эндрю не любит пустые обещания. В тот же день Эндрю и ещё несколько избитых парней сидели в кабинете директора. Аарон тут же примчался и первым, что случилось, был вопрос о том, как себя чувствует Эндрю.       Был идентичный случай, но только с заботой Аарона. Когда Эндрю понял, что ему нравятся парни, он не стал это скрывать. Следовательно, об этом узнали и остальные. Лишним будет рассказывать, как общество относится к подобным людям. Как к чему-то грязному, плохому, отвратительному. Им мерзко от них наравне с убийцами, насильниками и предателями. Но что плохого из перечисленного сделали эти люди? Немного человечество стало отходить от навязанных стереотипов, но это всё ещё является огромной проблемой, о которой невозможно молчать. Так постоянно рядом с именем Эндрю мелькало слово «пидорас» и другие унизительные фразы. Не то чтобы Миньярд очень сильно зацикливался на этом, но подобное отношение к близкому человеку не нравилось Аарону. Какого чёрта вообще? Аарон задавал себе такой же вопрос, поэтому, недолго думая, самым отчаянным придуркам, он подсыпал в воду слабительное. Было плохо всем, потому что Аарон хорошо разбирался в химии и биологии. С дозой он не сможет переборщить, но его фраза запомнилась надолго: «Вы никогда не будете знать, что плавает в жидкости, которую пьёте. Пока не попробуете». Никому не хотелось отравиться или закрыть школьный туалет по причине «технических работ».       Физических сил у Эндрю всё же было больше, поэтому задыхающийся Аарон, проиграв, вернулся на своё место, чувствуя лишь желание не отбросить коньки. Эндрю тоже был уставшим после таких догонялок, но выглядел явно лучше своего брата. Отдышавшись немного, Аарон забрал бутылку с рук Эндрю и ткнул ему в ответ средний палец, на что Эндрю лишь улыбнулся. Так они и просидели ещё пару часов, пока все не устали не изъявили решение разойтись по домам.       В этот раз Аарон вернулся домой, поэтому они все спокойно разошлись по домам, предупредив Бэтси, что уже пришли. Эндрю попросил не заходить Натаниэля в их комнату, пока он кое-что не сделает.       Когда Натаниэлю было позволено войти в их комнату, он сперва не увидел ничего необычного, кроме того, что свет в спальне был включён. Зачем это, если они собираются ложиться спать? Обычно Эндрю обходится без основного света: им обоим приятнее находиться в тёплом полумраке, который создаёт лента, протянувшаяся по углам комнаты. Но кое-что, очень красивое, почти мгновенно заинтересовало блуждающий и рассеянный взгляд Натаниэля.       Азалия в горшке выглядела как маленький остров яркости среди повседневности. Её тёмно-зелёные листья были плотные и аккуратные, словно специально подобраны, чтобы оттенять нежные цветы. Розовые бутоны раскрывались постепенно, и каждый лепесток напоминал лёгкое движение кисти — не идеально ровное, но живое.       Цветов было так много, что они собирались в густое облако над горшком, и казалось, что само растение хочет занять больше места, чем ему отведено. В простом глиняном горшке оно смотрелось особенно выразительно, как будто красота не нуждается в дополнительных украшениях. Азалия была одновременно нежной и стойкой: её можно принять за хрупкую, но при этом она уверенно держала свой пышный наряд.       Веснински сразу же, будучи в приятном шоке и остолбенении, бросил все принесённые ими вещи на пол и подбежал к своему любимому цветку. Это же азалия, которая ему так нравилась. Пару лет назад он украл похожий цветок у одного из жильцов просто для того, чтобы иметь мотивацию возвращаться куда-то, чтобы иметь причину оставаться радостным и напяливать глупую улыбку. Чтобы глаза радовались при одном взгляде на эти пышные и аккуратные лепестки, а нос улавливал приятные нотки цветущего растения — хоть когда-нибудь не ужасного запаха спирта.       Дотронувшись до аккуратных лепестков, он почувствовал на своих подушечках пальец это прекрасное ощущение — это его цветок, его вещь, подарок от Эндрю, его любимая азалия. Тот бедный куст, который он обрёл на страдания в холоде и неумении ухаживать, давно завял, оставляя после себя лишь засохшие, опавшие лепестки и листья. Время прошло, но Эндрю вспомнил. Обернувшись к Миньярду, который, хоть и на вид был очень спокойный, всё равно ожидал реакции Натаниэля. На лице Натаниэля не было яркого удивления, но это и в сравнение не шло с теми ощущениями, что обитали у него в душе. Сейчас внутри него будто взрывались десятки разноцветных фейерверков: один за другим, ослепительно яркие, оглушительные. Адреналин разливался по венам, гнал кровь быстрее, чем он успевал дышать, и сердце билось так, словно пыталось вырваться из груди. Он не мог сопротивляться этим внутренним хлопкам счастья, этой неудержимой волне, накатившей на него.       Не сказав ни слова, Натаниэль шагнул вперёд и резко, но в то же время отчаянно крепко прижал Эндрю к себе, обхватив его за плечи. Его лицо утонуло в изгибе шеи Миньярда, и он жадно втянул его запах, пытаясь замедлить собственное дыхание и унять этот хаотичный ритм, но выходило только ещё сильнее.       Кажется, он сжал его слишком крепко, потому что Эндрю невольно выдохнул, тяжело и прерывисто, но и сам обвил Натаниэля руками, прижимая к себе не менее настойчиво. Их объятия были не просто тесными, они были похожи на схватку двух сердец, бьющихся в унисон, будто всё вокруг исчезло и осталось только это отчаянное, почти болезненное чувство: не отпускать.       — Почему ты решил поставить здесь азалию, если тебе не нравятся цветы? — шепнул Натаниэль.       — Тебе не кажется, что ты задаёшь глупые вопросы? — в словах Эндрю была слышна улыбка.       — Я действительно не понимаю, потому что это твоя комната.       Эндрю больше ничего не отвечал. Он не любил много разговаривать и объяснять свои действия словами, потому что думал, что они достаточно понятны для окружающих: проще доказать действием, чем пустыми словами. Но это не работало с Натаниэлем, который рос и воспитывался неправильно. Действия особей, с которых он брал пример, никогда не имели логической основы, чтобы понять причинно-следственную связь. Хороший поступок не оценят, за невнимательность и вовсе побьют. С Натаниэлем нужно было говорить, ему нужно было объяснять, почему человек поступил так и что он имел в виду, потому что этот ребёнок придумает что угодно, но не поймёт настоящей причины.       — Ты живёшь в моей комнате, — Эндрю посмотрел в глаза Натаниэля. — Тебе нравится этот цветок, — он прикоснулся губами к его щеке. — Но раньше у тебя был лишь украденный, засохший куст, которым ты не мог любоваться, — и вернулся обратно к глазам. — Теперь это твой собственный цветок.       Натаниэль вздрогнул, хоть и понимал, что Эндрю поставил его сюда точно не для него. Но ему было важно услышать это. Больше он не нуждался ни в каких словах. Подойдя к выключателю, он щёлкнул свет и комната покрылась мраком. Вместо основного света, который так ослеплял глаза, Эндрю включил ленту и она мигом наполнила комнату приятным, тёплым и лёгким светом, создавая комфортные ощущения. Вернувшись к своему месту, он обхватил руками щёки Эндрю и притянул того для нежного и аккуратного поцелуя. В этом поцелуе были совмещены нежность, благодарность, любовь, обещания и верность.       Прикоснись к моим шрамам — и боль утихнет,       Ты открыл мои глаза на чудеса.       Останься моим человеком до конца —       В сердце память о тебе вовек не стихнет       Я растворюсь в твоих прикосновениях,       В них найду спасение и утешение.       К утру Натаниэль чувствовал себя очень плохо. Ночью он постоянно просыпался в холодном поту, а иногда Эндрю приходилось будить его от того, что он начинает плакать, но не может проснуться. К рассвету всё стало хуже и он не мог заснуть до того момента, как окончательно встать. Эндрю из-за этого тоже не спал всю ночь, но, видимо, к утру сонливость всё же преодолела его. Решив не мешать ему, Натаниэль покинул их комнату и вышел на кухню, чтобы сварить себе мятный чай. Кофе он пить не мог, потому что сердце и так бешено колотилось, а с этим ядовитым напитком всё станет в разы хуже. За окном лил сильный дождь, а небо затянулось тёмными и густыми облаками. Казалось бы, что до утра ещё очень далеко, но на часах было ровно восемь утра.       Что-то было не так. Это чувство он носил в себе давно — ещё с тех пор, как жил вместе с матерью и отцом. Нельзя было назвать это «чутьём» или мистическим предчувствием. На самом деле всё куда проще и страшнее: это обычная защита психики, включающаяся, когда жизнь напоминает постоянное поле боя.       Когда ребёнок растёт в атмосфере нестабильности, где настроение взрослых может меняться в секунду, он учится улавливать малейшие детали: тон голоса, взгляд, даже то, как кто-то захлопнул дверь. Любое движение становится сигналом, за которым может последовать вспышка гнева, холодная тишина или наказание. Психика подстраивается под эти условия, и организм переходит в режим выживания.       Так рождается гипервнимательность к чужим реакциям, то, что психологи называют гипервигилантностью. Это не дар и не интуиция, а скорее постоянное сканирование окружающего мира на предмет опасности. Человек буквально тренируется предугадывать, что будет дальше, потому что от этого зависит его безопасность. И даже когда он вырастает и покидает ту среду, этот навык не исчезает. Он превращается в привычку жить настороже, будто мир вот-вот снова ударит. Психика, привыкшая жить настороже, не умеет в одночасье перестраиваться. Она продолжает работать в режиме защиты, даже если защищать больше не от кого.       Так появляется странное, навязчивое ощущение тревоги. Вроде бы всё спокойно: стены дома не скрывают угрозы, рядом нет тех, кого нужно постоянно «читать» по выражению лица или по движению руки. Но тело помнит. И вдруг, без видимой причины, приходит то же чувство: будто воздух стал тяжелее, будто вот-вот что-то случится.       Это не пророческое чутьё, а память организма. Он словно заранее готовится к удару, даже если его не будет. Внутренний наблюдатель, воспитанный годами нестабильности, уже не знает, как иначе. И потому сигнал тревоги включается сам по себе, не подчиняясь ни разуму, ни логике.       И это, пожалуй, самое коварное: мир вокруг может быть безопасным, но внутри всегда живёт тонкая дрожь ожидания беды.       Он давно не был дома. А если что-то случилось с Мэри? Эта мысль разгоралась с небывалой силой и от неё становилось ещё хуже. Ему нужно хотя бы одним глазом взглянуть на неё, только бы убедиться в том, что она жива и с ней всё хорошо. Тогда ему станет спокойно и тревожность не будет съедать его внутренности в ожидании плохих новостей. Он аккуратно пробрался в комнату к спящему Эндрю и тихо нашёл свою одежду, чтобы промокнуть как можно меньше. Заболеть в его планы вовсе не входило, поэтому забрав зонтик, он задержал долгий взгляд на мирно спящем блондине. Подойдя к его кровати, он посидел пару минут, наблюдая за тем, как грудь медленно поднимается и опускается: он спит сладко и спокойно, а значит его ничего не беспокоит. Прикоснувшись губами к бледной коже, он попытался как можно дольше пробыть в таком положении, но неприятное чувство внутри мешало ему это сделать.       Он покинул квартиру Миньярдов и пошёл туда, куда возвращаться ему не хотелось никогда. Ничего нового там не было — всё застывало в той же обстановке, только мрачнее, тяжелее. Стены словно почернели, а в воздухе при входе теперь витал не один лишь запах алкоголя: сырость пропитала каждый угол, делая возвращение ещё более удушливым.       Сразу же из глубины комнаты послышался женский крик. Натаниэль, не думая, бросился туда — он чувствовал, он знал, что не может быть всё так хорошо. Ничего не может быть спокойно в этой жизни, пока дьявол обитает в этом мире. Казалось, что его шаги были замедленными, ноги стали ватными, а коридор увеличивался в геометрической прогрессии. Стены наоборот сужались, а тёмный конец продолжал оттягиваться, как бы отчаянно Натаниэль не пытался дотянуться до него кончиками пальец. Там кричала его мама. Что с ней делают? Представить сложно, чего она могла натерпеться за всё это время, пока его не было дома. Отцу не было на ком срываться, потому что главная мишень забыла об это злосчастном доме, хотела попытаться устроить свою жизнь и стать немного счастливее. Конечно, именно поэтому под руку попала несчастная женщина.       Натаниэль вспомнил, как повёл себя в последний раз, когда мама говорила с ним, а он игнорировал её, развернувшись спиной и уходя вдаль. Он не хотел никого видеть и слышать, потому что нужно было разговаривать раньше. А сейчас он бы всё отдал, только бы не увидеть картину прошлой давности — только бы не наблюдать, как бездыханное, слабое и избитое тело матери опять лежит на полу в собственной луже крови.       Добежав до комнаты, дорога к которой тянулась целыми километрами и бесконечными минутами, Натаниэль застыл в немом шоке. Он не должен был так реагировать, потому что в их семье подобное поведение не было чем-то сверхъестественным, но представшая перед ним картина приносила слишком много боли и выпускала наружу спрятавшихся демонов. Казалось бы, что у Натаниэля в этот миг глаза покраснели и налились кровью, став почти чёрными. Его пальцы сжались в кулаках, раздирая кожу ногтями до кровавых следов, а дыхание сбилось не только из-за бега, а из-за наступающей агрессии.       Тварь..       Скотина..       Я прикончу тебя, слышишь?       — Какого чёрта ты творишь, омерзительный ублюдок? — закричал Натаниэль, сбрасывая Натана с окровавленного тела матери.       Она была жива, но остаётся вопрос: разве в таком состоянии люди могут продолжать жизнь? Вся нижняя часть её тела была залита кровью, но это было лишь началом ужаса. Кровоподтёки покрывали грудь и лицо, оставляя тёмные пятна на коже, а на шее ясно виднелись удушающие следы рук — жуткое напоминание о чужой силе и насилии. Её тело было буквально испещрено ссадинами, гематомами и кровоточащими ранами, от головы до ног. Каждая травма казалась свидетелем боли, которую она вынесла, и от этого видение становилось ещё более невыносимым. Казалось, что сама плоть кричит о страдании, а воздух вокруг пропитан тягостной тяжестью пережитого.       — Мама.. — парень подскочил к ней и присел на колени, пока она пыталась встать, но это было бесполезно.       — Зачем..зачем ты пришёл, — она заикалась и давилась собственными слезами, но её обессиленная рука всё равно потянулась к щеке собственного ребёнка. — Убегай. Оставь меня. Это расплата за то, что я сделала. Пусть надо мной издевается, а ты уходи и будь счастлив, — она бережливо погладила его щёку, несмотря на то, что скорее всего каждое малейшее движение отдавало жуткой болью. — Забудь дорогу сюда, мой мальчик. Прости, что не стала тебе хорошей мамой..       Какая расплата? Разве недостаточно того, что он родился?       Прости? За что она извинялась, если больно ей?       Не стала хорошей мамой? Сейчас он готов был молиться, чтобы даже такую маму у него не отбирали.       Сзади послышалось копошение. Натаниэль смог обессилить его на некоторое время, пока говорил с Мэри, но даже пьяный Натан сможет найти в себе силы, чтобы прийти в себя через такое малое количество времени:       — Неужели к нам пожаловал мелкий выродок? Ну как, натра..       Он не успел договорить, потому что удар кулака пришёлся прямо в челюсть. Натан повалился на пол, так как ноги не смогли его удержать, а Натаниэль набросился сверху, не щадя на него свои удары. Костяшки пальцев попадали везде: по глазам, по голове, по носу, по губами, по скулам. Он бил с ужасающей силой, будто бы перед ним действительно лежал дьявол. Но этот человек не был от мира сего. Натаниэль кромсал, бил, плевался. Он подтянул его за воротник и посмотрел в глаза, полные безумия. Натан не смотрел на него с просьбой прекратить — этот человек был настолько мерзким, ужасным и плохим, что его глаза, смотрящие на Натаниэля, был полны безумия.       — Ты можешь..кха, — он со всей накопившейся силой сплюнул кровь, что находилась во рту, — ..хоть убить меня, но..ты никогда.. не избавишься..кха..от моего силуэта, — он осторожно приподнял руку и указательным пальцем постучал по виску Натаниэля. — Я всегда буду здесь, в твоей голове и памяти.       Он закашлялся, но это было похоже на смесь кашля и зловещего смеха. Натаниэль бросил его об пол и бросился обратно к матери. Убить Натана получится всегда, сейчас главное спасти маму, которая может умереть. Думать об этом ему хотелось меньше всего. Силы и сами покидали его, но сейчас на это нельзя обращать внимания. Он укрыл маму одеялом и уже был готов взять её на руки, как сзади раздалось шуршание. Натаниэль не успел обернуться, но прекрасно видел застывший страх в глазах матери. В ту же минуту он почувствовал пронзительную боль в районе головы. Сначала это было не так явно, но когда по бровям, носу, попадая в рот, к шее начала стекать горячая кровь, голова вспыхнула жгучей болью. Перед глазами стало всё плыть с того момента, как мать нашла в себе последние силы и, встав с кровати, вырвала окровавленную бутылку с рук отца и ударила его по лицу. Что было дальше, он не помнил, так как приходил в сознание только в некоторые моменты: он видел, как его тело по привычке бежит уже по знакомой дороге. Он не смог бы долго бежать и, находись квартира Эндрю чуть дальше — его смерть настала бы гораздо быстрее. Последнее, на что хватило его сил, это ввалиться в квартиру, дальше всё было как в тумане.       Он помнит переполненное ужасом и страхом лицо Эндрю, который сжимает его тело у себя на руках и кричит что-то непонятное, потому что его голова не могла воспринимать не только звуки, но со сложностью различала силуэты спереди.       Но силуэт Эндрю он способен узнать даже перед смертью. Его глаза всё также красивы, но почему он плачет? Натаниэль скривился и неловко улыбнулся. Эндрю не должен плакать, он должен радоваться жизни и быть счастливым.       — Эндрю, почему ты плачешь? — задыхаясь, говорил Натаниэль, пока Эндрю тряс его тело в своих руках. — Я чувствую, что должен.. сказать очень многое, но не могу.. — каждое слово давалось ему очень трудно, — просто не оставляй меня одного. Я.. не хочу возвращаться в темноту..я ведь, — воздуха становилось всё меньше, — только нашёл.. свой свет..       Его волосы были светлыми, а глаза тёмными. Его руки были тёплыми, а забота самой приятной.       Я нашёл свой свет среди тьмы       Среди вечно холодной зимы       

***

      Эндрю Джозеф Миньярд.       Так его звали с самого рождения, но он не знал ту, которая дала ему это имя. Когда ему и его брату, Аарону, исполнилось по три года, в приют пришла очень милая женщина, которая отчаялась и потеряла надежду. Так думал Эндрю, потому что зачем кому-то забирать неродного ребёнка, да ещё и двух? Со временем он точно поменяет своё мнение окончательно, но тогда его установка лишь начала сомнительно трещать, когда видела счастливые глаза Бэтси.       Бэтси была одинокой женщиной, изучающей психологию и работающей по этому направлению. Выходить замуж и рожать детей она не хотела, потому что ставила карьеру и саморазвитие выше общественного мнения, но со временем, как она говорила, в ней что-то переключилось.       Когда она видела, как счастливые дети бегут к своей маме, обнимая её. Как для них мама является самым важным человеком в жизни и что кто-то, такой как она, может подарить маленькому существу столько радости и смысла в жизни.       Но рожать она всё равно не хотела. Возможно в неё всё ещё откликались стереотипы общества, но она всё равно считала, что зачать ребёнка нужно только с ответственным и любимым человеком, потому что это плод безграничной любви и бесконечного счастья. Это готовность стать чем-то более близким — общим, единым, целым. Поэтому самым лучшим решением было взять ребёнка из приюта. В мире так полно жестокости, так много людей, пострадавших из-за необдуманных поступков других людей. Особенно этой темы касаются дети, родившиеся от чьих-то импульсивных действий или ошибок. Они не виноваты в том, что их не хотели, что родители выбрали не их или что их родители умерли. Они пришли в этот мир абсолютно невиновными и, как оказалось, очень даже несчастными.       Эта мысль сопровождала Бэтси очень долго, поэтому вследствие длительных обдумываний, она пришла к решению взять ребёнка из детского дома.       Когда она решилась на это и увидела двух близнецов, что держались так крепко за руки друг друга, она не смогла разлучить эту связь. Потому что она пришла принести кому-то счастье, подарить улыбку и дать шанс на лучшую жизнь, а не чтобы разрушить чью-то.       Так и было принято решение о том, что Эндрю и Аарон Миньярды отныне не сироты — у них есть чудесная мать, что заботится о каждом из них.       Они могут получить шанс на лучшую жизнь и этим счастливым билетом была Бэтси.       С тех пор в жизни Эндрю появилось несколько важных правил, которые он усвоил как урок навсегда.       Во-первых, он всегда и обо всём должен рассказывать своей маме: даже если очень страшно и это кажется невозможным — не важно, они всегда будут поняты ею.       Во-вторых, никакой лжи, потому что Бэтси считала, что невозможно наладить доверительные отношения, если хотя бы один раз кто-то из них потеряется в этих сетях.       В-третьих, в семье должно быть уважение ко всем членам: никаких драк, оскорблений и нанесений травм. Это касалось не только их семьи, потому что они в первую очередь люди, а не животные, у которых встречаются проблемы с пониманием причинно-следственных связей или морали. Если ты требуешь определённого отношения к себе, значит, должен соответствовать тому же.       Конечно, во многом у них были споры и нельзя было назвать близнецов показательным примером. Во многом они были неправы или поступали плохо, но никогда от их рук не пострадали невиновные.       Со временем в жизни Эндрю появился Натаниэль.       Натаниэль Веснински.       Мальчик, который боялся прикосновений, который убегал от одного лишь взгляда на свою личность, который боялся стать с кем-то ближе, потому что знал, что его обязательно предадут. У Эндрю не было никакой выгоды дружить с ним или сближаться, потому что он считал, что за каждым действием человека стоит эгоистичное желание.       В данном случае, как бы ужасно это ни звучало, данная теория была верной. Когда Эндрю увидел этого беспомощного, напуганного, захудалого юношу, который со временем рассказал, что он встретил в своей жизни, Миньярду захотелось стать для него кем-то.       Кем-то, кто в этой беспросветной и глубокой тьме станет лучом света и надежды. Тем, к кому он будет тянуться, в ком найдёт свой смысл и ради которого сможет продолжать жить. Его преследовало эгоистичное желание стать для кого-то важным и ценным, подарить отчаянному человеку улыбку и радость.       Он не заметил, как эгоистичные цели превратились в учащённое биение сердца, постоянные мысли о нём, желание увидеть и дотронуться.       Эндрю желал быть с Натаниэлем не потому, что чувствовал собственное превосхождение и свою ценность в этом союзе, а потому что Натаниэль стал для него самым ценным объектом на Земле.       Потому что в результате именно Эндрю стал нуждаться в Натаниэле так, как ни в чём и ни в ком никогда не нуждался.       — Нет, открой глаза! — Эндрю тряс тело Веснински в своих руках. — Ты не можешь уйти и ничего не сказать! Это я до тебя ещё столько всего не успел донести..       Голос Эндрю не исчезал до приезда скорой, которую успела вызвать Бэтси. Его руки были в крови, а сознание спутанным, именно поэтому на вопрос врача «Кем вы приходитесь пострадавшему?», он не смог ничего ответить, смотря со стеклянными глазами.       Как это? Кто он ему был? Это его Натаниэль, его парень, его любимый человек и тот, за которого он сам готов лечь в сырую землю. Но разве его ответ что-нибудь значит?       Бэтси не была глупой. Женщина, прожившая столько лет и повидавшая немало, и в профессии, и в собственной жизни, прекрасно умела отличать настоящих друзей от тех, чьи глаза наполняются заботой, любовью, страстью и привязанностью. Настоящая привязанность всегда видна, потому что она отражается во взгляде, в тех самых глазах, которые способны сказать куда больше, чем любые слова. И сейчас она видела это слишком отчётливо.       Положив руку на плечо сына, Бэтси приняла решение сама. В её взгляде отразилась та самая спокойная решимость, которая приходит не вдруг, а закаляется годами. Она знала: Эндрю не сможет вести этот разговор так, как нужно. Слишком молод, слишком ранен ситуацией, да и по закону ещё ребёнок. С него в итоге спросили бы больше, чем следовало бы. Поэтому она взяла ответственность на себя, не давая сыну утонуть в том, что ему пока ещё не под силу.       Результатом её твёрдости стало простое, но важное решение: Эндрю разрешили поехать рядом с Натаниэлем, в машине скорой, где врачи изо всех сил старались остановить кровотечение. Бэтси же вызвалась следовать за ними своей машиной: так всё складывалось легче и правильнее, и вопрос этот решился почти сам собой.       Сердце Натаниэля всё ещё билось. Оно билось слабо, неровно, но отчаянно, словно само знало: любая остановка и конец. Каждый удар был похож на просьбу, на крик о помощи, на попытку вырвать ещё хотя бы несколько мгновений у смерти. Его тело сдавалось, но ритм сердца всё ещё улавливал желание хозяина — остаться, задержаться, не отпустить жизнь так просто, поговорить с Эндрю.       Доехав до больницы, Натаниэля отвезли в реанимацию, где борьба за спасение шла несколько часов. Несколько мучительных часов Эндрю рвало снова и снова, пока Бэтси и прилетевший Аарон пытались найти хоть какое-то облегчение для него. Спустя всего лишь час закрытых дверей в реанимацию, Эндрю начал показывать свою агрессию. Ему не помогали утешения и попытки обнять: его раздражало любое присутствие других людей и какие-либо голоса поддержки, потому что не было ничего более утешительного, чем врач, который вышел и сказал самую долгожданную фразу в его жизни: «Его удалось спасти. Натаниэль Веснински будет жить, но ему предстоит пройти тяжёлый путь восстановления. Наберитесь терпения»       В этот момент Эндрю поверил в то, что его мольбы были кем-то услышаны и что этот Кто-то очень снисходителен к нему.       К Натаниэлю всё ещё не разрешали заходить, поэтому, несмотря на тщётные попытки Эндрю проникнуть — им всё равно сказали ехать домой, пока пострадавшему не станет лучше. Головой Миньярд понимал, что так будет лучше для самого Натаниэля и что ничего хорошего ему не принесёт присутствие блондина, но как же ему хотелось дотронуться до его кожи. Ощутить её теплоту, послушать равномерное биение его сердца и увидеть, что лёгкие вздымаются.       Знать, что Натаниэль Веснински жив — было хорошо, отлично, но убедиться в этом, успокоить отчего-то бешеное сердце — было бы в несколько тысяч раз лучше.       Всё-таки, выбрав комфорт дорогого ему человека, он силой поборол в себе это эгоистичное желание и согласился поехать домой, чтобы переодеться и смыть с себя кровь.       Как сказала Бэтси, что стало для него очень убедительно, он должен беречь себя для Натаниэля. Иначе, кто о нём позаботится? Будет ли хотеть Натаниэль жить, если дорогой ему человек уйдёт из-за него?       Натаниэлю предстоит долгое восстановление, поэтому ещё несколько недель он пролежал в больнице. То время, пожалуй, было самым худшим и невыносимым для Эндрю, потому что наблюдать за безжизненно бледным лицом Натаниэля сквозь окно палаты — было ещё более невыносимо. Его состояние пару дней было стабильно плохим и врачи не давали никакого шанса на то, что всё обойдётся без последствий. Каждый вечер Аарон силой вытягивал Эндрю со стен больницы и сажал в машину, чтобы отправить домой хотя бы поесть и поспать, но он всё равно возвращался к Веснински. Смотрел, долго и неотрывно, как грудь Натаниэля, почти незаметно, но вздымается. Теперь у Эндрю появилась ещё одна привычка, без которой он долго не сможет нормально жить. Каждые пять минут он внимательно всматривался, пытаясь заметить дыхание Натаниэля. Врачи, которые постоянно следили за состоянием пациента, успокаивали Эндрю всевозможными способами, но никакие попытки не были настолько убедительными, как потихоньку открывшиеся глаза Натаниэля. Благо, что Бэтси приехала вовремя и вместе с несколькими врачами смогла остановить Эндрю, намеревающегося влететь в палату. Его смогли успокоить тем, что скоро позволят зайти в палату, но для этого нужно тщательно обследовать показатели стабильности состояния. Спустя пару часов, которые для Эндрю были длиннее холодной зимы, врач позволил проведать Натаниэля, но с условием, что это будет недолго и не слишком эмоционально для ослабевшего.       Когда Эндрю вошёл в палату, его ждал уставший, подавленный взгляд, направленный на него. Хотелось подойти, обнять, сжать и никогда не отпускать, потому что Натаниэль выглядел так слабо, так плохо, будто бы намеревался покинуть их. Будто бы в его глазах не было ни одного желания жить. Это было самым пугающим для Эндрю.       Присев рядом, Миньярд, не медля ни секунды, взял бледную и холодную руку Натаниэля:       — Не смей от меня уходить, — единственное, что вырвалось у него с губ в такой обстановке.       Эндрю опустил голову, прижимая костяшки холодной руки к своему лбу. Он не чувствовал отдачи Натаниэля, но вдруг его руку слегка сжали в ответ. Эндрю поднял взгляд, который был наполнен надеждой и беспокойством, но перед собой встретил лишь болезненную попытку улыбнуться:       — Меня опять не спросили о том, чего я хочу..       Эндрю не понимал смысл этих слов, поэтому в его душе неприятно заскребли кошки, а в голову стали бить тысячи колоколов.       — Я не понимаю тебя, — это прекрасно читалось в его глазах.       Рука Натаниэля пошевелилась с иной силой. Он попытался выбраться из хватки Эндрю, но при этом не вернул руку на своё место. Холодные, почти ледяные пальцы коснулись виска Эндрю, обдав его морозной дрожью, но для Миньярда это оказался самый настоящий раскалённый уголь.       — Я не собирался умирать, — начал Натаниэль. — Я хотел жить, начать свой жизненный путь. Я только выиграл билет в счастливую жизнь, но отец это попытался отобрать. Его не интересовало, чего хочу я..       Так коротко, но понятно для Эндрю. Во взгляде Натаниэля исчез прежний свет, там не было ничего, кроме разочарования и волн слёз, которые успели высохнуть.       Как стало известно, отца Натаниэля задержала полиция за попытку убийства, но это была не единственная статья, которая ему грозила. Помимо этого считалось домашнее насилие в течение нескольких лет, что усугубляло его положение.       Когда Натаниэля выписали из больницы, он не хотел ничего слышать об этом и разбираться тоже, но единственное, что его волновало — это Мэри. Она была в порядке, а точнее, она просто выжила и освободилась от того, что было с ней всю её жизнь. Вряд ли она научится жить спокойно, проведя большую часть жизни в насилии, но это хорошая попытка попробовать, которая, возможно, увенчается успехом. Сейчас она проводит время в реабилитационном центре, где ей дадут качественную психологическую и медицинскую помощь, а дальше она должна помочь сама себе.       Дни сменяли ночи, и редкое тепло уступило место холодным, дождливым дням. Теперь всё чаще можно было заметить людей, идущих в осенних пальто и укрывающихся под зонтом. Все они шли по своим делам, живя свою интересную жизнь: кто-то улыбался стучащим каплям холодной воды, а кто-то рыдал взахлёб, пытаясь ухватить как можно больше воздуха, другие же прижимались к своим любимым людям, ищу тепло и ласку. Всё было хорошо, вне зависимости от того, какие эмоции были у людей на лице, потому что хуже всего было не иметь их совсем. Именно это понял Эндрю, когда Натаниэля выписали из больницы и они вернулись к ним домой. Он перестал выходить из комнаты, но делал это только в случае крайних мер. Он не хотел разговаривать, а если и говорил, то что-то короткое, без прежней заинтересованности в разговоре. В его глазах полностью исчезло желание жить и стремиться к большему.       Что касалось Эндрю, наблюдающего за всем этим, то ответ был один: он переживал, но не мог этого показать, потому что знал, что так станет хуже. Он переживал не только за то, что Веснински пережил и что в его глазах нет прежних искр — пожалуй, самым невыносимым было незнание. Не знать того, о чём он думает, что чувствует и что хранит внутри себя. Натаниэль Веснински всегда был неразгаданной загадкой, но сейчас он стал далёкой тайной, которую невозможно достичь. Сейчас между ними будто бы была огромная яма, наполненная беспросветной тьмой, и когда Эндрю тянулся к нему, чтобы взять за руки, Натаниэль лишь натянуто улыбался, отворачиваясь и уходя.       Блондин не мог настаивать на разговорах, которые рыжий не хотел продолжать, потому что если он потеряет его доверие, если упустит этот крохотный шанс, то окончательно потеряет его.       Спустя некоторое время Натаниэль стал желать присутствия Эндрю больше, чем было до этого. Это случилось, когда Эндрю хотел выйти на улицу, чтобы подышать свежим воздухом, потому что было невыносимо находиться с Натаниэлем рядом физически, но на расстоянии морально.       — Побудь со мной, Эндрю, — прошептал Натаниэль, потянувшись к Миньярду. — Ты сейчас тоже уйдёшь? Они все ушли, но ты останешься?       Эндрю не отрицал, что иногда не понимал Натаниэля, но в последнее время это казалось чаще. Конечно, он не мог ему отказать, потому что так долго ждал этих слов:       — Я не оставлю тебя, — он прижал его к себе и поцеловал в лоб, который был еще в бинтах. — Не думай об этом, потому что я рядом.       Несколько минут они сидели в тишине и наблюдали за тем, как дождь бьёт по окну. На окне стоял тот самый пышный букет азалии и Натаниэль некоторое время смотрел на неё неотрывно. Он прижался к Эндрю ближе, пытаясь найти в этом жесте утешение, но когда Эндрю ответно прижал его ближе, всё стало на свои места, потому что сердцебиение Натаниэля успокоилось.       — Неужели всё закончилось? — неожиданно начал он.       — Да. Твой отец сядет за то, что делал с вами. Моя мама займётся всеми документами об опеке и ты перестанешь просыпаться в страхе.       Натаниэль поднял глаза на Эндрю:       — По документам я буду считаться сыном Бэтси и твоим братом?       — Только по документам, — усмехнулся Эндрю.       — Мне бы не очень хотелось становиться братом Аарона, — наконец-то улыбка Натаниэля стала похожей на смех. Эндрю воодушевился ещё больше.       — Да кто же в здравом уме захочет им быть? — он драматично закатил глаза. — Теперь ты будешь нести это бремя со мной.       Они ещё долго лежали и разговаривали обо всём, пока в их комнату не постучали. Вошедший по команде Аарон, встал у входа и сложил руки на груди:       — Помянули — вот и явился, — фыркнул Эндрю.       — Я ещё не умер, чтобы меня поминали, — закатил глаза Аарон. — Вставайте, сегодня мы поедем к Кевину, там все соберутся.       — Ты погоду вообще видел? — возмутился Натаниэль.       — Тебе нужно гулять на свежем воздухе.       Как бы сильно Эндрю ни хотелось сейчас спорить с Аароном, но на этот раз он был действительно прав: Натаниэлю нужно дышать свежим воздухом для скорейшего восстановления. Дело было не только в его физическом здоровье, которое, как говорил лечащий врач, можно быстро поправить за счёт молодого организма — гораздо большей проблемой было его психическое состояние. Оно не было в порядке с самого детства, но сейчас, когда его семья окончательно разрушилась, а он остался, считай, сиротой, всё было ещё хуже. На вид, можно было сказать, что он продолжает свою обычную жизнь, ведь ему не впервой выбираться из всего этого дерьма, но раньше у него в глазах был тот самый яркий огонёк, который помогал ему преодолевать трудности. Сейчас его лицо накрыла маска абсолютного безразличия, хоть иногда он и пытался выдавить из себя улыбку.       Придя к Кевину, все заранее были предупреждены о том, что лучше не расспрашивать Натаниэль о случившемся и вовсе не трогать тему, касающуюся семей. Друзья были понимающими и никто не собирался нарушать личные границы, но атмосфера между ними выдавала интерес каждого и, особенно, жалость. Даже болтающий парень в фильме на экране телевизора не мог разрушить витающее неловкое молчание своими нелепыми шутками. Они все смотрели на светящийся экран, но каждый был со своими мыслями наедине. Эндрю это чувствовал и уверен, что то же самое ощущал Натаниэль. Это было видно по тому, как он обнял свои колени руками и сжался от неудобства, будто бы пытаясь уйти от давящей атмосферы молчания, де все неловкие и частые взгляды были направлены на их двоих.       Надолго Веснински не хватило. Эндрю и так часто поглядывал на него, потому что они сидели рядом, но когда заметил копошение и движение в стороне, то и вовсе оторвался от просмотра:       — Куда ты? — он задал вопрос в спину идущему, но в ответ была лишь тишина.       Несколько пар глаз уставились на них, потому что это был хороший повод посмотреть на происходящее с весомой причиной и без чувства неловкости, но Эндрю прямо сейчас хотел выколоть глаза каждому из присутствующих. Они не виноваты, потому что понять их он тоже мог: они не знали всего того, что происходит с их друзьями, а более того, что один из них скрывал половину из всего, что они знали. Он мог бы их понять, но не хотел. Ничего не сказав, он последовал за Натаниэлем, который вышел из дома Кевина в неизвестном направлении.       — Ты мог бы подождать меня, — выдохнул Эндрю, когда догнал юношу.       — Мог, но не захотел, — холодно произнёс Натаниэль и остановился, уставившись на Эндрю. — Ты не обязан ходить за мной, если мне вдруг вздумается отделиться от остальных и побыть наедине.       Эндрю смотрел на него упрямо, не выражая никаких эмоций.       — Не обязан, — раздалось тихое, после длительного молчания. — Но мои обязанности иногда разительно отличаются от моих желаний, — он почувствовал, как Натаниэль вздрогнул. — Если ты хочешь уйти, то у меня нет причин там оставаться.       В холодных глазах напротив появился стеклянный взгляд, который пронизывал Эндрю до мурашек. Столько всего хотелось сказать, но почему-то ни одно слово не было достойно того, что Эндрю чувствовал по отношению к Натаниэлю. Он считал, что действия всегда важнее слов, поэтому был сдержанным в том, чтобы просто пускать их на ветер. Как он думал. Если вдруг в нём и появлялось желание говорить о чём-то важном, то это обязательно должно было соответствовать тому, что он делает. Но почему-то казалось, что сейчас Натаниэль не способен увидеть и услышать всего этого, потому что он смотрел неизвестными для Эндрю глазами. Эти глаза были полны слёз, боли, криков о помощи и мольбе отпустить его.       Эндрю не впускал в свою жизнь никого настолько близкого, как его брат или мама, поэтому мог отпустить каждого, кто выскажет такое желание, но с Натаниэлем было иначе. За это время он досконально изучил этого человека, он чувствовал, как его душа наполняется светом и заполняется недостающими деталями, когда этот человек стоял рядом. Он не чувствовал существование других, когда рядом с ним был Натаниэль, потому что в этот момент не существовало никого другого. Если Натаниэль был готов тонуть, то Эндрю, не смотря ни на что, был готов уйти на дно вместе с ним.       Недалеко от дома Кевина протекала широкая и глубокая река, её тёмная вода казалась ещё более густой и таинственной в ночное время. По берегам стояли высокие деревья, их ветви едва колыхались от лёгкого ветра, а редкие фонари вдалеке бросали тусклый свет, отражавшийся дрожащими отблесками на воде. Возле реки раскинулся большой парк: длинные аллеи тонули в полумраке, скамейки выглядели одиноко, а тишину нарушал лишь редкий шелест листвы и тихий плеск воды. В ночи это место казалось одновременно спокойным и немного загадочным.       — Посидишь со мной возле берега? — тихо произнёс Натаниэль.       Эндрю ничего не сказал, а вместо этого просто взял холодную руку Натаниэля и повёл к месту, где они хотели присесть. Небо было звёздным, потому что тучи уже давно разошлись и на смену им пришла ясная ночь. Она была холодной, как и большинство отныне, потому что время близилось к зиме. Эндрю любил зиму за её комфортную атмосферу: за окном лежит снег, солнце не так часто слепит глаза, а в это время можно закутаться в одеяло, пить горячий кофе и оставаться у себя в комнате, не переживая, что в такой холод нужно куда-то идти. Конечно, это было только на каникулах и в те дни, когда Бэтси совесть не позволяла выгнать своих детей на такой мороз. Тогда Эндрю можно было не увидеть за дверью собственной комнаты целыми днями. Он покидал её только в экстренных случаях: покушать, в душ или потому, что Бэтси решила навести порядок.       До зимы ещё оставалось время, но холодный, пусть и лёгкий, ветер говорил об обратном. Руки мёрзли быстрее, а щёки трогал ощутимый приморозок. На этот раз диалог начал Эндрю и о звёздах, которые они так любили обсуждать. Чаще всего эта тема переходила на обсуждение реинкарнации, вселенной и жизни за пределами их планеты. Натаниэль с каждым таким разговором светился больше, потому что ему было радостно брать участие в таких обсуждениях, зная, что он тоже что-то знает. После того, как Эндрю и Натаниэль познакомились, они стали больше времени уделять документальным фильмам про космос, а в свободное время, как сейчас обсуждали разные интересные теории. Натаниэль любил думать о чём-то, добавляя собственные предположения, а Эндрю нравилось его слушать.       Сейчас они поменялись местами, но стоило Эндрю задать вопрос и заметить молчание Натаниэля, как на душе стало тревожно:       — Почему ты не отвечаешь?       —Ты не любишь быть в одиночестве? — Натаниэль повернулся к нему и неловко улыбнулся.       — Почему ты меня об этом спрашиваешь? — Эндрю не понимал смысл этого разговора, но всё равно продолжал, потому что диалог с Натаниэлем всё равно приятнее тишины между ними.       — Поэтому я и молчу.       Натаниэль слишком ясно дал понять, что сейчас он не хочет ни слов, ни объяснений — лишь тишины, в которую прятался, словно в безопасную оболочку. Эндрю почувствовал это сразу и не стал продолжать разговор, который с самого начала был для него непонятным и скользким, словно дорога в темноте. Но тишина, воцарившаяся между ними, тяготила его сильнее, чем если бы Натаниэль сказал что-то резкое или даже обидное. Она раздражала, давила, причиняла боль, не потому, что сам Натаниэль выбрал её, а потому что Эндрю остался в полном неведении, без объяснений и без права на понимание.       Он сжал свою руку, костяшки побелели от напряжения, словно в этом движении хотел найти опору и унять собственное волнение. Но вдруг почувствовал, как на его руку легла чужая ладонь — осторожно, но твёрдо, накрывая её и прерывая беспокойное движение. Эндрю резко поднял взгляд и встретился с глазами Натаниэля. Те самые глаза, что долгое время оставались пустыми, холодными, как замёрзшее стекло, теперь смотрели на него мягко, с теплом, которое он уже почти разучился в них видеть. И в одно мгновение вся эта тягостная тяжесть внутри Эндрю начала растворяться, уступая место тихому облегчению.       Он вспомнил: всякий раз, когда Натаниэль смотрел на него так, в этом взгляде всегда звучала мольба — не словами, но сердцем. Мольба о тепле, о взаимной любви, о той хрупкой нежности, что была им дороже любых признаний. И Эндрю не стал колебаться: потянулся вперёд и заключил его в свои объятия, крепко и отчаянно, словно боялся, что стоит отпустить — и потеряет навсегда.       Убедиться в том, что между ними по-прежнему всё в порядке, ему удалось лишь в тот момент, когда Натаниэль ответил тем же: так же отчаянно прижался, впиваясь пальцами в его спину, уткнулся лицом в горячую шею, жадно втягивая в лёгкие воздух короткими и частыми вдохами, будто боялся задохнуться. Его дыхание сбивалось, голос срывался на беззвучные рыдания, и Эндрю только крепче сжимал его, закапываясь пальцами в мягкие волосы, гладя, утешая, обволакивая этим простым движением.       Он хотел донести лишь одно: «Я рядом. Я здесь. И если с кем-то ты можешь позволить себе слабость, так это со мной. Я приму её. Я никогда не осужу. Я приму даже то, чего ты сам в себе боишься». И в этот миг Эндрю ясно понял, что никакие слова не нужны — достаточно того, что они держат друг друга, и в этом объятии заключена вся правда о них обоих.       За эти два месяца Натаниэль смог восстановиться во многом. На улице был декабрь, а значит, подходило время к Новому году. На улицах появились праздничные украшения, рынки наполнились разного рода украшениями и товарами, связанными с наступающим праздником. Фонари ярко освещали наполненную людьми улицу: счастливые дети бегали вокруг, крича от радости, а взрослые толпились возле киосков, рассматривая различные вещи. У всех на лицах было предвкушение большого праздника, потому что атмосфера вокруг навязывала это счастливое и трепетное ожидание. Романтизация этого периода зимы, пожалуй, была ещё той удачной терапией для каждого человека в мире — от малого до большого. Пускай кто-то уже не верил в Санту, получив небольшое разочарование от этой поры взросления, но всё же это прекрасные моменты, когда мир кажется чуточку лучшим, слегка добрее. Это те самые ценные моменты, когда кажется, что все проблемы позади и новогоднее чудо сможет исполнить твоё самое сокровенное желание.       Щёки Эндрю приобрели тёплый красный оттенок из-за мороза, который щипал его кожу. Сейчас он был и правда счастливее, чем прежде. В его жизни наступил период, когда всё было спокойно, потому что стоящий рядом Натаниэль с интересом рассматривал фигуру с китайским драконом. Тот весело произносил встроенные в него по механизму фразы, отчего Натаниэль глупо смеялся и обращал внимание Эндрю на эту безделушку. Если говорить о состоянии Веснински, то всё стало намного лучше: конечно, в нём всё ещё остались отголоски произошедшего и ночью Миньярду иногда приходилось будить его из-за кошмаров. Но однажды кошмар настиг и самого Эндрю.       Проснувшись рано утром, Эндрю захотел попить воды, но беспощадная жажда стала на второй план, когда Миньярд не заметил на второй половине кровати Натаниэля. Вскочив, он выбежал из комнаты и направился в кухню, где оказалась Бэтси.       — Ма, ты не знаешь где Натаниэль?       Бэтси тяжело вздохнула и подошла к Эндрю:       — Тебе показалось, что вы поссорились?       — Нет, мы не ссорились, но вторая половина моей кровати заправлена, — он тревожно выдохнул. — Может вышел прогуляться, а я не заметил, поэтому поищу его, — сказал Эндрю, выходя из кухни.       Первое, что он сделал, это набрал Натаниэля на случай, если тот возьмёт трубку. Это сразу бы упростило его задачу, потому Эндрю знает только пару мест, куда бы он мог пойти. Сейчас Веснински переживает не лучшее психологическое состояние, и от этого догадаться, куда он мог отправиться, становится ещё труднее. Спустя несколько долгих и мучительных гудков на той стороне повисла тишина, которую Эндрю перебил:       — Ты в порядке? Где ты?       В ответ всё равно не послышалось и звука. Тишина стала тревожной, но Эндрю смог выловить из неё кое-что отличительное: звук машин исчез, значит, он где-то вдали от главных дорог. Это была единственная деталь, которую он мог отличить от всего остального.       — Я на кладбище. Приходи сюда.       Эндрю больше ничего не смог сказать, так как на той стороне раздался звук завершённого звонка. Больше он не мог ни о чём думать, да и времени на это не было. Уточнять, на каком именно кладбище находился Натаниэль, не имело смысла. В городе было множество таких мест, но лишь одно притягивало его вновь и вновь. То самое, где оставалась частица прошлого, слишком мучительного, чтобы о нём вспоминать, и слишком дорогого, чтобы забыть. Это кладбище знало его шаги, его молчание, его привычку задерживаться у одного-единственного надгробия. Миньярд не ошибся в догадках: пройдя мимо чёрных крестов и мраморных плит, он увидел фигуру Веснински. Натаниэль сидел неподвижно, словно сам был частью этого каменного мира, у надгробия с надписью: «Навеки любимому Эдвину».       Подойдя к нему, Миньярду не оставалось ничего, как просто сесть рядом и сопроводить Натаниэля в его молчаливой тоске. Долго он так просидеть не мог, потому что каждое действие Натаниэля слишком сильно волновало Эндрю в последнее время. Если бы с ним не произошло всего того, что случилось несколько месяцев назад, он бы просто подумал о чувствах Натаниэля — о тоске по другу, который стал для него почти самым светлым и счастливым воспоминанием из прошлого. Но сейчас каждый его шаг был под сомнением, под прицелом ужасного волнения.       — Он снился тебе?       Натаниэль вздрогнул от голоса Эндрю, но вскоре его губы тронула нежная улыбка, растопившая тревогу, поселившуюся внутри блондина:       — Он перестал приходить ко мне с тех пор, как я попал в больницу. Я подумал, что он обиделся, потому что я нашёл новых друзей, поэтому пришёл извиниться.       — Эдвин был и останется для тебя важным человеком, — Эндрю поправил замёрзшие цветы в вазе.       — Да, он, пожалуй, единственное, что я могу вспоминать с улыбкой.       Натаниэль смотрел на Эндрю, а Эндрю смотрел в ответ. Кожа мёрзла от холодного ноябрьского ветра, который пронизывал каждый сантиметр, но взгляд, которым Натаниэль одаривал его — был теплее, чем июльское солнце. Эндрю почувствовал на своей коже жгучее прикосновение чужих тонких пальцев и подался вперёд своим указательным:       — Ты ведь не исчезнешь, если я скажу, что сейчас ты единственное, о чём я хочу помнить? — задал вопрос Натаниэль.       Их прикосновения были слишком чисты и невинны, чувственны и в то же время интимны. Эндрю сжимал пальцы Натаниэля в своих руках, а тот плавился от этих ощущений, отдавая своё тепло.       — Я не исчезну по собственному желанию, потому что в этот список не входит жизнь без тебя, — тихо пробормотал Эндрю.       Это было уверенно, но он предпочитал молчать о таком. Натаниэль знал это и не потребовал бы что-то подобное в ответ, потому что знает, что Эндрю до конца будет держаться за нить, которая связывает их обоих.       Сейчас Эндрю переплёл их пальцы так крепко, будто боялся, что человек напротив может раствориться в мнимой иллюзии, исчезнуть, словно туман на рассвете. Он не знает, сколько ещё зим и лет пройдёт, какие дороги разнесут их по разным судьбам, где окажется каждый из них, кем станут, что принесёт время. Мысль об этом холодом пробегает по спине. Но ни на миг он не готов забыть, как сжимает руку этого человека рядом. Каждое касание становится якорем настоящего, цепью, удерживающей мгновение, которое может быть последним. Он ловит тепло ладони, силу сжатия, тихое биение сердца, словно пытаясь впитать его целиком, сохранить в себе навсегда, даже если завтра мир изменится.       Это страшное воспоминание и грустный взгляд Натаниэля, пожалуй, запомнился Эндрю навсегда. Сейчас, когда его глаза наконец-то чаще стала посещать радость, всё стало куда спокойнее.       — Смотри, этот кот похож на тебя, — Натаниэль тыкнул указательным пальцем на прилавок, где стояла фигурка белого и пушистого кота.       — Где схожесть между моим великолепным лицом и этой недовольной мордой? — Эндрю непонимающе вскинул брови.       — Глянь на себя в зеркало, — фыркнул было Веснински и ухмыльнулся. — Сейчас я не могу отличить твоё выражение лица от его.       Эндрю сложил руки на груди и стал тщательнее рассматривать стоящие фигурки на прилавке.       — Тогда вот это ты, — он спокойно указал на фигуру рыжего пса.       — У тебя вообще нет вкуса, — отмахнулся Натаниэль.       — Поэтому ты стоишь рядом со мной, — сказал Эндрю, за что получил пинок от стоящего рядом Натаниэля.       Они ещё несколько часов бродили по шумному рынку, останавливаясь у лавок с пряностями, сладостями и яркими тканями, любуясь безделушками и подслушивая разговоры прохожих. Смех перемешался с лёгким замерзанием, пальцы постепенно теряли чувствительность, носы и щеки покраснели от холода. Постепенно дыхание стало видимым в морозном воздухе, а шаги медленнее и осторожнее. И тогда, наконец, оба признали: мороз победил, и решение отправиться домой стало естественным и неизбежным. С чувством лёгкой усталости и приятного тепла воспоминаний о проведённом дне они направились к выходу с рынка, тихо обсуждая, чем займутся, вернувшись в тепло своих домов.       В какой-то момент Эндрю перестал слышать привычный скрип мёрзлого снега под ногами. Он обернулся и заметил, что Натаниэль отстал. Тот стоял неподвижно и смотрел на небольшой сугроб перед собой. Эндрю не сразу понял, что именно привлекло внимание рыжего — казалось, там ничего особенного нет. Но, подойдя ближе и направив взгляд туда же, он увидел, что искал Натаниэль.       На белоснежном снегу лежали лепестки азалии. Их розовый цвет местами переходил в мягкий красный, и они выделялись на холодной поверхности словно маленькие пятна жизни. Холодный ветер подхватывал отдельные лепестки, закручивал их в воздухе и уносил прочь, но несколько оставались неподвижными, прижатыми к земле. Снежная корка слегка покрывала их, словно прозрачной плёнкой льда, и даже в таком состоянии они сохраняли удивительную хрупкость и мягкость. Казалось, что каждый лепесток хранит в себе прошлое, маленькую память о чём-то тёплом и живом.       — Откуда лепестки азалии посреди зимы? — удивился Эндрю, присев рядом с ними.       Натаниэль не выглядел так, будто точно знал ответ на его вопрос, но всё же, повернувшись к Эндрю с тёплой улыбкой на лице, тихо прошептал:       — Наверное, кто-то нёс очень красивый букет своему родному человеку, — и улыбка на лице Натаниэля постепенно меркнула, искажаясь, как собственное отражение в дрожащей, тронутой воде пруда, который прежде был тихим и ровным.       В один миг всё исчезло: тёплые, изрезанные шрамами детские руки, влюблённый взгляд Эндрю — всё, что казалось настоящим и незыблемым, растворилось. Мир, который Миньярд видел перед своими глазами, словно начал плыть прочь в неизвестном направлении. Он уносил с собой весёлые минуты, лёгкие смех и шёпот, нежные прикосновения и горячие поцелуи. Жестоко отбирал тепло, радость и уверенность, оставляя лишь пустоту. Взгляд холодных голубых глаз становился всё более далёким, и Миньярд погружался в тёмный, беспросветный океан, где не было опоры, где каждое воспоминание о счастье превращалось в тяжёлую, ледяную тяжесть.       Перед глазами Эндрю был только холодный, неподвижный надгробный камень, на котором было выгравировано: «Здесь покоится Натаниэль Веснински, ушедший из жизни..». Холод мрамора и родное сердцу имя постепенно возвращали Эндрю в беспощадную реальность. Мир вокруг потерял свои краски, превратившись в серую неподвижность, где единственным ярким пятном оставался нежный букет азалии, который он держал в руках. Каждое прикосновение лепестков напоминало о том, что жизнь любимого человека оборвалась и на веки была спрятана в этом холодном, тихом месте.       Только сейчас реальность начала накатывать со всей силой. Эндрю не рыдал, в его глазах не было ни единой слезинки, но его руки так сильно сжимали букет трепетной азалии. Азалии, которую так сильно любил Натаниэль. Его сердце не сжималось от боли — разве может болеть то, что покрылось льдом и что он похоронил вместе с опускающимся в могилу гробом Натаниэля?       — Реактивный психоз, — начинала напротив сидящая психиатр, — временное и обратимое психическое расстройство, которое возникает в ответ на сильную психотравмирующую ситуацию, — её голос к концу затих. — Если в семье были случаи психических расстройств, то генетическая предрасположенность может играть в этом свою роль. Скажите, пожалуйста, были ли у вас в роду зафиксированы такие случаи?       — Эндрю мой приёмный ребёнок, поэтому о таких деталях у нас нет информации, к сожалению.       Сидящая рядом Бэтси пыталась говорить как можно более уверенно и спокойно, но её голос дрожал каждый раз, когда она пыталась его контролировать. Она должна была понимать, что невозможно полностью взять под контроль приступы паники или тревожное состояние человека, но сейчас в ней говорила скорее мать, чем профессионал.       Психиатр напротив тяжело, но понимающе вздохнула: в ней вряд ли были сочувствие или жалость, скорее, просто понимание того, что данная информация не даст лично для её выводов никаких результатов.       — Как я уже говорила ранее, Эндрю пережил тяжёлое психотравмирующее событие — смерть близкого человека, что сильно затормозило работу его нервной системы. Вследствие этого мы наблюдаем бредоподобные фантазии, в которых Натаниэль продолжает жить. Психика Эндрю не выдержала такого удара, поэтому для неё было безопаснее думать, что в его жизни ничего не изменилось, что жизнь Эндрю продолжает течь в том темпе, который был.       Голос психиатра был такой монотонный и надоедливый. Каждое её слово раздавалось мешающим эхом, будто бы несколько барабанных палочек стучали по голове Эндрю. Пальцы начали механически и неосознанно стучать по мягкой обивке сидения. Ему всё это очень сильно надоедало. Дома его ведь ждёт Натаниэль, но они почему-то тратят время на бесполезную болтовню с мозгоправом. А что, если Натаниэль решит, что Эндрю его бросил и уйдёт куда-нибудь?       — ..Если в роду Эндрю действительно были больные с различными психическими расстройствами, то это всё объясняет. Внешний фактор выступил триггером для запуска предрасположенности. С помощью назначенного мной специального лечения и прохождения терапии мы сможем достичь необходимого результата, — говорящая перевела взгляд на скучающего Эндрю. — Но сейчас про выздоровление нет никакой речи. Он не осознаёт смерть Натаниэля. Со временем в его сознании появятся пробелы — мозг начнёт постепенно просыпаться и воспринимать реальность, хотя бредовые фантазии всё ещё могут присутствовать. Сейчас главное — набраться терпения.       Мозгоправ была права. Со временем реальность действительно открывала Эндрю глаза и он замечал, что кое-что в его стабильной жизни изменилось.       — Ма, почему в душевой больше нет щётки и полотенца Натаниэля?       Бэтси была сильной женщиной и действительно набралась терпения, но даже она может давать слабину. Она пыталась спокойно объяснять всё Эндрю, но когда тому стоило отвернуться или уйти в свою комнату — зарывалась в собственные ладони и громко рыдала.       Аарон стал почти что не выходить из дома, постоянно присматривая за своим братом и за мамой, которой так сильно нужна была поддержка. Иногда он чувствовал, как сходит с ума вместе с Эндрю, потому что не понимал несправедливости этого мира — по отношению к несчастному парню, что погиб от рук тирана, и к брату, которого одолел страшный недуг.       Аарон никогда не выражал свои чувства к брату прямо, но сейчас он готов был переступить порог собственного комфорта, нарушить границу личных принципов, только бы облегчить жизнь Эндрю. Почему именно его брату досталась такая жизнь? Смотря на то, что сейчас происходит, испытывая к нему любовь и сопереживание, он с радостью бы принял все мучения на себя.       Они не были близки с Натаниэлем, он не упал в глубокую яму после слов вышедшего доктора о том, что пациента так и не удалось спасти.       «Мне очень жаль, но состояние пациента было тяжёлым. Мы попытались сделать всё возможное, но он скончался из-за потери крови и травмы головы»       Но какая польза от этих слов окружающим? Аарон слышал заливистый и нервный смех собственного брата, который не мог успокоиться. Мама плакала и пыталась успокоить Эндрю, а прохожие, оборачиваясь, тыкали пальцами и смотрели на него, будто бы ненормального. Но разве можно быть адекватным, когда человек, которого ты так сильно любил — умер? Исчез. Пропал. Ушёл. Его забрали.       — Чего смотрите, ублюдки? — его кулаки начали медленно сжиматься, пока к горлу подступал ком, а глаза наполнялись слезами. — Какого чёрта ты вылупился? — Аарон бросился на рядом проходящего мужчину, который прикрыл рот и нелестно отзывался о картине, которую видел перед собой. — Иди куда шёл, не смей смотреть так на него!       Врачам пришлось оттягивать Аарона, который набросился на мужчину и схватил его за рубашку. Ещё минута и тот не отделался несколькими синяками. Благо, это была всего лишь разбитая губа. Миньярд вырвался с рук врачей, лица которых были одновременно недовольными и жалостливыми. Он подбежал к Эндрю, который прижался спиной к стене и сполз вниз по ней, уткнувшись в руки на коленях. Он всё ещё бешено смеялся, а всё его тело пробила нервная дрожь. Аарон прикрыл своим телом вид ослабевшего брата и начал орать, не слыша рыданий матери от того, что творится с её детьми.       — Не смейте так смотреть на него! Что вы вообще о нём знаете, чёртовы ублюдки?! — он повернулся лицом к Эндрю и попытался дотронуться до него. — Эндрю, пожалуйста.. — захлёбываясь, повторял Аарон. — Поговори со мной..       С тех пор Аарон не мог просто так оставить Эндрю одного. Каждый удобный раз он просил его поговорить с ним, но в ответ Эндрю одаривал его лишь пустым, безжизненным взглядом. С каждым днём Аарону казалось, что вместе с Натаниэлем умер и Эндрю. Это был больше не человек, потому что люди не выглядят так. Их глаза отражают хоть какой-то свет, где находятся разные мысли, цели и желания, но это всё было не про Эндрю.       Первые несколько недель он вовсе ни с кем не говорил и в этом была как хорошая догадка, так и тревожная. Возможно, таким образом Эндрю переживал утрату Натаниэля и понимал, что нужно учиться жить без него, но с другой стороны — тревожной, никто не понимал, какие мысли носит в себе этот человек. Незнание и неизвестность — худшее, что может произойти с человеком. Любую новость можно пережить: и плохую, и хорошую. Вести приносят боль или радость, но они дают определённость, возможность действовать, принимать решения, двигаться дальше. А вот пустота, в которой нет ответа, разъедает изнутри, парализует и превращает каждый день в мучительное ожидание.       Люди боятся глубины и темноты не потому, что они существуют сами по себе, а потому что не знают, что скрывается внутри этой чёрной тишины. Страх рождается не от факта её присутствия, а от того, что разум дорисовывает самые мрачные картины. В глубине может быть пустота, может быть спасение, а может — опасность. Но именно незнание того, что ждёт там, и делает её по-настоящему пугающей. И самым страшным во всём этом было незнание, что происходит с Эндрю. Он существовал как и раньше: ел, появлялся на кухне и в гостиной, выходил на улицу. Но складывалось впечатление, что это не прежний Эндрю Миньярд.       Мыслями он был где-то далеко, возможно рядом с тем, кого больше не существовало. Обстоятельства вынуждали его ходить по этой земле: он был человеком, но мыслями находился в другом измерении — далёком отсюда.       — Кевин зовёт нас к нему, — Аарон вошёл в комнату Эндрю после того как постучал и не услышал ничего в ответ. — Давай сходим.       Эндрю лежал на своей кровати, полностью отвернувшись от двери. Со стороны может показаться, что он спит, но его глаза были чётко устремлены на стену напротив. Когда Аарон присел рядом, данное зрелище пугало его ещё больше: взгляд Эндрю был настолько острым и стеклянным, как будто бы лежал здесь вовсе не живой человек. Сколько он уже так сидит и просто пялится в стену?       Не услышав никакого ответа, Аарон отвёл взгляд в пол. Большие пальцы начали тревожно гладить друг друга, слегка надавливая на белую кожу, оставляя там небольшие вмятины, которые быстро сходили. Он не знал, как можно завести разговор с таким молчаливым братом и как его вывести из этого непривычного состояния. Свидетельством этого стал тихий и неуверенный голос, который Аарон услышал из своих губ:       — Или хочешь, мы не будем ни к кому идти. Проведём время вместе? — с каждым словом он всё больше воодушевлялся, потому что раньше это срабатывало, но от Эндрю до сих пор исходило только глубокое молчание. Даже глаза, уставившиеся в стену, ни разу не моргнули за всё это время.       Неловкая и неудобная тишина начала давить на Аарона. Нет, так не может дальше продолжаться. Так не может быть. Он не может видеть, как его брат с каждым днём угасает в молчаливом одиночестве, не подпуская к себе никого. Никому неизвестно, через что сейчас проходит его брат и как ему тяжело. Эндрю не должен ничего скрывать, у него ведь всегда есть Аарон, так почему он молчит, скрывает свою боль, зная, что всегда может поделиться со всем с ним?       — Поднимайся, — Аарон встал с кровати, не смотря на Эндрю. — Хватит лежать, мы идём на прогулку, — но даже после этого Эндрю не сдвинулся с мёртвой точки.       Кулаки Аарона сжимались всё сильнее, но в тот миг, когда между ними оставалось лишь тягостное молчание, перед глазами у него окончательно всё поплыло.       — Прекрати, мать твою, тут лежать и молчать! — Аарон разошёлся в крике и стянул с Эндрю плед, которым тот укрывался. — Сколько ещё ты будешь вот так себя вести? — его дыхание становилось трудным, а по щекам текли горячие слёзы бессилия. — Сколько ещё.. ты будешь вот так вот просто..молчать? — его голова опускалась всё ниже, а голос постепенно стихал.       Собственные ноги отказывали ему, а тело стало таким ватным, что в следующий миг он опустился на колени перед кроватью брата и уткнулся лицом в изгиб его руки, громко рыдая.       — Почему ты выбрал нести этот груз в одиночку? — сквозь рыдания раздавался тихий и слабый голос. — Он умер, но я вижу, как с каждым днём продолжаешь умирать ты! — в голове шумело, а горле стоял тяжёлый ком. — Натаниэль ушёл, но я не позволю, чтобы он забрал тебя у меня, поэтому вставай! Встань, чёрт возьми, поговори со мной! — его рыдания превратились в вой, а руки судорожно трясли за плечо лежавшего брата. — Поговори со мной..       Аарон больше не мог произнести ни слова: собственный голос затих, сохранив силы лишь для рыданий у тела Эндрю. Вдруг он услышал шевеление в стороне и, подняв заплаканные глаза, встретил напротив испуганный, даже удивлённый взгляд.       — Что случилось и почему ты так плачешь?       Внутренние голоса Аарона вдруг затихли: он перестал плакать и теперь смотрел на спокойное лицо брата с удивлением, впав в лёгкий ступор.       — Натаниэль достал тебя настолько, что ты пришёл мне поплакаться? — Эндрю усмехнулся и начал подниматься с кровати. — Пошли, я разберусь с ним. Ты только не плачь, — он подошёл к Аарону и протянул руку к его затылку, слегка погладив, — а то он вкрай зазнается!       Аарон не понимал, что происходит. Но когда подобные срывы стали повторяться всё чаще, а Эндрю совсем потерял связь с реальностью, считая Веснински живым, он понял, почему Бэтси решилась обратиться за помощью к психиатру.       Он не очень много знал о психических расстройствах, но всё же понимал некую их суть.       Реактивный психоз или психогения — это временное нарушение психики, которое случается после сильного стресса или травмы. Человек в этот период может плохо воспринимать реальность и вести себя странно или неадекватно. Пациенты часто ведут себя театрально, могут разыгрывать сцены, связанные с их травмой. У них нарушено восприятие — появляются зрительные галлюцинации, то есть они видят то, чего на самом деле нет, а их слова иногда кажутся бредовыми, но при этом отражают пережитую травму.       С каждым днём состояние Эндрю ухудшалось до того, как они узнали о настоящей причине его поведения: Натаниэль присутствовал везде, а Эндрю мог минутами смеяться и разговаривать с несуществующим человеком. Его состояние сменялось смехом, а потом резким ступором и молчаливостью, после чего он опять начал говорить с умершим.       Когда он начал принимать таблетки и посещать специальную терапию, его сознание постепенно возвращалось в реальность. В такие моменты он просил отвезти его на могилу к Веснински. Но едва они собирались выйти из квартиры, он снова начинал спрашивать, куда идут и почему Натаниэль молчит.       Психиатр предупреждала, что они должны набраться терпения и принимать состояние Эндрю, не перегружая его психику и не травмируя его снова. Главным предупреждением было не сорваться и не сказать, что это всего лишь бред больного — на деле это не поможет, а только усугубит его состояние и осложнит дальнейшее лечение. Об этом был предупреждён весь круг общения Эндрю, поэтому, набравшись терпения, каждый молча стискивал зубы и смотрел на его поведение со слезами на глазах.       Эндрю продолжал сидеть возле надгробного камня. Он сжимал в руках любимый букет Натаниэля так сильно, что казалось, будто хочет вложить в это всю оставшуюся силу, весь свой страх и всю свою боль. Лепестки, уже немного помятые, под действием холодного ветра срывались с цветов и разлетались по сугробам снега, словно пытались оживить серую, безжизненную реальность. Каждый лепесток падал, разбавляя серый мир нежными оттенками, которых так не хватало. Эндрю не замечал ни холода, ни снега, ни ветра — для него существовал только этот букет и память о Натаниэле, о том, кто когда-то был рядом, о том, что теперь невозможно вернуть.       Со временем зрительные галлюцинации исчезли, а на смену им пришли сны, где каждый раз появлялось его светлое лицо. Обычно он не смеялся, лишь нежно улыбался, сидя у кровати Эндрю. Порой это были долгие разговоры, которые Эндрю не всегда запоминал, а иногда они просто молча сидели, смотря друг на друга и наслаждаясь присутствием. Иногда Эндрю встречал знакомое лицо или рыжие пряди волос среди прохожих в толпе. Но каждый раз, когда его собственное поведение пугало чужого человека, он одёргивал себя и испытывал острое чувство разочарования.       Он думал об этом и подсознательно хотел — пусть на всю жизнь закроют его в психбольнице, но Натаниэль не исчезнет из его головы. Пусть общество считает его неуравновешенным, пусть он кажется опасным, но Натаниэль будет рядом, будет здесь. Неважно, что о нём думают другие, ведь единственный человек, мнение которого его волновало, исчез.       Эндрю раньше задавался вопросом о том, что делать после смерти человека. Он умер, а ты остаёшься здесь — с невыносимой болью и желанием исчезнуть. Боль внутри разъедает тебя, оставляя вкус крови во рту. Ты больше никогда не сможешь увидеть этого человека, не услышишь его голос и не сможешь дотронуться. Он навсегда исчез в порыве ветра, его силуэт навсегда перестал появляться в лучах яркого солнца, а голос растворился в шумных волнах моря.       Сейчас Эндрю сидит возле него — такого неподвижного, а он лежит в холодном гробу. Эндрю остался в этой реальности, а Натаниэль навсегда ушёл в неизвестность.       — Если ты существуешь где-то там, то, прошу, — он положил руку на холодный надгробный камень, где было выгравировано имя Натаниэля, — умоляю, подожди меня, — Эндрю прижался лбом к нему и больно улыбнулся. — Дождись, я приду к тебе с букетом азалии.       

Не оставляй мне мир, в котором тебя нет

      

В нём пустота, и холоднее рассвет.

      

Я иду к тебе, чтоб найти ответ,

      

И смотреть в глаза, где мой последний свет.