Вечер до, утро после

      Зейн не любит свои шрамы — и это еще мягко сказано. Всегда рубашки, пиджаки и пальто, всегда длинные рукава, всегда задерживает дыхание, когда ты случайно или специально касаешься белесых с розовым отливом отметок на его руках. Всегда дистанция, всегда виноватый взгляд, всегда воспоминание о том, как легко эвол может выйти из-под контроля. Он привык быть точным, привык, что его рука тверда, и совсем не привык, что с тобой это не работает.       Он хирург, и руки — самое ценное, что у него есть, главное его достоинство. Он свои руки ненавидит и не понимает, почему ты от них без ума. Ты вообще без ума от Зейна, но не в этом суть.       Суть в весенних днях, когда слишком жарко носить пальто. В упоительных, но жарких летних ночах, когда сама мысль о пижаме кажется преступлением. Суть в том, как вы притираетесь друг к другу, привыкаете, открываете заново уже, казалось бы, знакомое и привычное.       Конечно, ты много раз видела его шрамы, он никогда их от тебя не скрывал, и все-таки… Есть что-то бесконечно интимное в том, как Зейн избавляется от своих вечных пиджаков. Как открывается и открывает миллиметр за миллиметром испещренную шрамами кожу, закатывая рукава. Обнажает душу.       Обнажает тебя — раздевает этими самыми руками, прижимается губами к впадинке за ухом, и ты цепляешься за его плечи, даже когда держаться не нужно. Даже когда падать некуда, да и не страшно, ведь ты доверяешь этим рукам.       Переплетение белых шрамов и голубых вен, цвета холода, но в его руках тебе всегда жарко-жарко. Твои собственные руки спускаются от его плеч к предплечьям, направляя, поощряя и разрешая, как будто существует в этом мире что-то, что ты бы ему не позволила. Зейн чуть усмехается тебе в губы перед тем, как снова поцеловать, и ты напрочь забываешь, чего собиралась добиться, отдаваясь ему на милость.       Пальцы скользят по телу с благоговением и одновременно почти собственнически. Оглаживают синяк под ребром, оставшийся после тренировки. Ласкают, почти щекочут косточку над бедром и тут же сжимают, заставляя пошире развести ноги, чтобы он устроился между ними. Его пальцы оказываются не только на тебе, но и в тебе, и под покрытой шрамами кожей перекатываются мышцы и вены, и по твоему телу прокатываются спазмы им в такт, приближая первый за эту ночь оргазм. Первый и явно не последний, но об этом ты пока не думаешь — просто не можешь. Тихо стонешь, звук захлебывается где-то внутри и пробегает по телу тяжелой волной, заставляя содрогнуться в еще одном спазме. Руки Зейна снова прижимают тебя к себе, и разгоряченная близостью кожа чувствует каждую шероховатость, каждый рубец, и кого-то они, может, могли бы отпугнуть, но для тебя они — часть его, а значит, прекрасны, любимы и желанны. Он весь, целиком, от и до — твой, нужный, самый-самый, со шрамами или без, и ты будешь показывать и повторять, пока он это не запомнит.       Пока видеть его руки на твоем теле для него не станет так же естественно, как для тебя. Пока переплетать пальцы, соприкасаться предплечьями, когда ваши тела переплетены, не станет так же естественно, как дышать. Пока Зейн запомнит — ему не просто позволено быть жадным, не просто позволено тебя любить, это твоя потребность важнее и нужнее, чем кислород.       Руки, определенно, не единственное его достоинство, но в твоем сердце они занимают совершенно особое место. Не сразу, но после стольких дней и ночей вместе Зейн, наконец, начинает это понимать.