Вечер до, утро после

      Пена нежно обнимает шелковистую кожу, горячая вода плавит тело, прикосновения в ней почти невесомые, нежно и незаметно стирают тревоги. Ты прикрываешь глаза, растворяешься в объятиях Рафаэля, и чешуйки, что обычно кажутся колкими, только щекочут, заставляя тебя трепетать.       Губы у Рафаэля, когда он такой, немножко холодные, и контраст сродни току, и этот ток тебя может убить. Ты не против.       Ты за, активно за, то нежно, то хрипло, и за плечи, скользкие от чешуи, никак не зацепишься. И движения от этого резче и глубже, до искр из глаз, и вся ванна, если честно, тоже должна искриться, потому что чем еще объяснить эту дрожь и этот пожар?       Пена падает на пол шапками, всплескивается вместе с водой, и вам потом краснеть перед уборщицей за беспорядок, но это потом — когда ты про это вспомнишь. Сейчас ты и дышать-то не всегда вспоминаешь, тебе жарко и вместе с тем холодно, и чешуя щекочет внутреннюю сторону бедер, и вместо смеха с губ срывается стон, вместо очередного вдоха в теле только Рафаэль, вместо выдоха — долгожданный оргазм.       Лемурийцы не любят вполсилы — попросту не умеют. Лемурийцы отдаются любви целиком, и это не просто волна, это шторм, это девятый вал — из глаз Рафаэля катятся слезы, и те, что ты не успеваешь сцеловать, жемчужинками падают на дно ванной. И неудобно, и в коленки впиваются, и дурацкий стук о дно керамическое — но тебе все равно.       — Моя возлюбленная невеста, — шепчет Рафаэль, и руки у него-настоящего гораздо сильнее, этими руками впору держать не кисточку, а трезубец, но этими руками он держит тебя, удерживает в этой реальности, на плаву в волнах удовольствия, — в этот раз останься со мной.       И он не делал тебе предложения, по крайней мере, не в этой жизни — но какой бы скользкой ни была чешуя, как бы голову ни кружило, ты держишься. Рафаэль не делал тебе предложения, он ведь по другим законам живет, он не человек, он любовь воплощенная,

и ты ее ни за что не отпустишь.