Дух Пиона

Кёджиро вернулся в дом через дверь, ведущую в сад. По счастливой случайности он тут же услышал, как хлопнула входная дверь. «Отец вернулся», — сразу промелькнуло в голове. — Нет, я ничего есть не буду, — всё, что смог разобрать Кёджиро. В этот же момент он услышал тяжёлые шаги отца на лестнице. Мальчик так и замер в проходе, не силясь закрыть дверь и сделать шаг вперёд. Тихо, придерживая ручку, Кёджиро всё же закрыл дверь. Показалось, что замок щёлкнул на весь дом, выдав его с потрохами. Он не хотел сейчас видеться с отцом, а также Ута не должна была увидеть Кёджиро в таком состоянии. Но, как назло, Ута уже стояла в коридоре, загораживая единственный путь отступления. — Это отец вернулся? — спросил Кёджиро, прекрасно зная ответ. Но надо же было отвлечь её от испорченной одежды! — Да, господин Ренгоку вернулся, но ужинать не стал, устал, поди, — сказала она, не оборачиваясь на Кёджиро. — Поужинаешь один, хорошо? Ужин уже на столе. — Угу, спасибо, — Кёджиро переминался с ноги на ногу. — Ута, а где в доме алтарь? — как на духу спросил мальчик. — Сама не знаю, дорогой. Должно быть, всё в той комнате в конце коридора. — В той, что заперта? — спросил Кёджиро, понимая, какую именно комнату она имеет в виду. Когда они только сюда въехали, Кёджиро, разумеется, обследовал весь дом. Он уже тогда знал, что эта комната раньше принадлежала его матери. Он хотел обследовать эту комнату самой последней, но, когда до неё дошла очередь, она оказалась запертой, и Кёджиро оставил это на потом, несмотря на то, что сгорал от любопытства. — Да, многие старые вещи туда снесли. Должно быть, всё там. — А кто это сделал? — Кёджиро спрятал ладони за спиной и старался находиться боком к Уте. — Твой отец нанял каких‑то людей, которые занимались обустройством дома. Наверное, они посчитали, что подобные вещи сюда не подходят. Кёджиро пробрался к лестнице и уже думал, что Ута не заметила рваной одежды. Дойдя до середины лестницы, Кёджиро как будто осенило. Он побежал вниз, перекинулся через перила лестницы и с энтузиазмом крикнул: — Так получается, у тебя есть ключи от той комнаты?! — Ты чего раскричался? Аж напугал. Конечно, есть, чего бы им не быть у меня? — Ну так дайте мне их, пожалуйста! — «И почему я раньше этого не спросил?» — подумал Кёджиро. — Ну пожалуйста! — О боги! Вот, бери, не кричи только, — Ута отдала ему связку ключей. — Только верни и не трогай там ничего! И что ты там нашёл? — Спасибо! — вопрос Уты остался без ответа, и Кёджиро побежал вверх. Но вдруг остановился, развернулся и побежал вниз. — Ута! А какой из ключей мне нужен? — Да я помню, думаешь? Подбери сам. И не шуми так, твой отец отдыхает уже, поди. Но Кёджиро не слушал, он побежал наверх. Прямо по коридору — и вот он уже у этой двери. Бывшая комната его матери. Кёджиро нашёл ключ, по металлу похожий на скважину, но он не подошёл. Не подошёл и второй, и третий… Кёджиро перепробовал все ключи, и ни один из них не подошёл. Медленно и грустно Кёджиро брёл по лестнице вниз возвращать ключи. — Ни один из них не подошёл, — грустно сказал мальчик и протянул ключи. — Ну, значит, ключ где‑то завалялся, — Ута говорила, не отрываясь от своих дел. — Потом найду, всё равно там нет ничего важного. О боги, Кёджиро! Что с твоими руками? А что с одеждой? — Ута наконец оторвалась от своих дел и взглянула на Кёджиро. Вернувшись в комнату, Кёджиро вспомнил, что вся его домашняя работа осталась непроверенной. Он взял все свои тетради и направился к кабинету отца. Он остановился прямо перед дверью. Массивная, сделанная из дерева, она казалась невероятно тяжёлой. Кёджиро уже собирался постучать, поднял кулак и уже замахнулся, но мальчик никак не мог найти в себе силы действовать дальше. Он замер в ожидании. В кабинете было тихо, будто там никого и не было. «Он, наверное, занят», — подумал Кёджиро. — «Даже не нашёл меня, чтобы поздороваться, когда вернулся». Рука всё не слушалась и не хотела стучать в дверь. Кёджиро напрягся, глубоко вздохнул и уже замахнулся, чтобы постучать, как дверь распахнулась и на пороге показалась фигура отца. — Привет, Кёджиро. — Здравствуйте. — Проходи, — глава семейства широко распахнул дверь, жестом приглашая в кабинет. Кабинет казался Кёджиро тёмным и пыльным: так много бумаг и так много книг! Неужели это возможно — так много читать? Кабинет был прямоугольной формы, с красивым большим окном в конце. Правда, сейчас оно было практически закрыто плотными шторами, не пропускающими и без того тусклые закатные лучи. Направляясь к столу, Ренгоку‑старший первым начал диалог: — Как твои занятия? Всё ли хорошо? — спросил он, направляясь к своему столу. — Да, всё хорошо, спасибо. — Ясно, учись хорошо, — глава семьи сделал паузу. — Я собираюсь в следующем году отправить тебя за границу на учёбу. Ты теперь у меня взрослый, хватит тебе по бабкам жить. — Он сел за стол и взял какие‑то бумаги в руки. — Так что сделай упор на иностранный язык. Вернёшься через четыре‑пять годков уже образованным юношей. Там и до женитьбы уже недалеко будет. Тем более у одного моего знакомого дочь как раз твоего возраста. «Он говорит мне такие вещи, даже не поднимая глаз на меня, будто бумаги на его столе сейчас невероятно важны и интересны для него. Он говорит просто и ненавязчиво, будто говорит о погоде или о совершенно обыденных вещах», — подумал Кёджиро. Наконец Ренгоку‑старший закончил и поднял голову на сына, которого видел слишком редко, на сына, который так не похож на свою мать: — Так, ты что‑то хотел? — Нет, я всё понял, — спокойно ответил мальчик. Тот лишь посмотрел на сына, с которым не знал, как поступить и что делать. Он понимал, что он не лучший отец, но ничего не мог с собой поделать. — Не засиживайся допоздна. Ута сказала мне, что ты много читаешь по вечерам. Это похвально, молодец. Завтра сходим на могилу твоей матери. Кёджиро вернулся в свою комнату, закрыл дверь. Пройдя к столу, Кёджиро понял, что так сильно сжимал кулаки, что теперь его домашняя работа испорчена. Бумага смялась в гармошку в сильно сжатых ладонях. «Придётся ли мне это переписывать или никто так и не станет проверять мою домашнюю работу до конца лета?» — подумал Кёджиро. Несильный ветерок покачивал кроны деревьев, и их тени плясали на земле и на небольшом вертикальном столбце, на котором лаконично было выгравировано имя и две даты. Свежие, белоснежные цветы уже стояли в вазе, а благовония были зажжены. Мать Кёджиро умерла, когда тот был совсем маленьким. Он помнил её очень плохо, и с каждым годом её образ становился всё расплывчатее. Кёджиро винил себя в том, что не мог её вспомнить и что воспоминания о ней ускользают с течением времени. Он чувствовал себя предателем, забывающим свою собственную мать. Плачь, не плачь — ничего не поменяется, ничего не вернуть назад. Кажется, Кёджиро понял это слишком в раннем возрасте. Но глаза мальчика всё равно были влажными. Один взмах ресниц — и по щекам текут крупные капли. Кёджиро плакал тихо, не всхлипывая. Слёзы просто текли, и их было не остановить. Мальчик оторвал глаза от могилы и взглянул вверх на деревья. Лучи солнца проходили сквозь листву, заставляя её светиться ярко‑салатовым светом, а за ними — бескрайнее голубое небо. Этот вид обратил горе в тихую печаль. Слёзы прекратили литься, и Кёджиро взглянул на отца. Тот стоял хмурый, неподвижный, как камень. Но, хотя его глаза были печальны, он улыбнулся и сказал: — Она любила тебя больше всего в этой жизни. Ты даже не представляешь, как она тебя любила, Кёджиро, — как‑то неловко произнёс он. Мальчик ничего не ответил, лишь подошёл к отцу и встал рядом. Ренгоку‑старший приобнял сына за плечо. — Ладно, пора домой, — он похлопал сына по плечу и отправился к машине. Кёджиро взглянул на деревья ещё раз и побрёл за отцом. Кладбище находилось недалеко от дома, и Кёджиро при желании мог добраться до него за несколько часов пешком. Но отец настоял ехать на машине. Мальчик был не против — ему нравилось кататься на машине, но на пути к дому напряжённая атмосфера не давала расслабиться. Выехав на одну из центральных дорог их небольшого города, Кёджиро в небольшом потоке машин заметил одну, которую больше всего не хотел видеть. Машин в городе было не так много, и Кёджиро старался запомнить, кому из соседей какая машина принадлежит. Но эта машина была не отсюда. Она съехала на ту же просёлочную дорогу, что и их машина, и остановилась около ворот к дому. — Поздновато он, — сказал Ренгоку‑старший, вылезая из машины. Кёджиро остался в машине, взглядом буравя гостя. Деловой партнёр по имени Дайске совсем ему не нравился. Мальчик встречал его пару раз, и каждый раз он его неимоверно раздражал. Сначала всё было как всегда: просто взрослый, которому нужно поклониться, с которым нужно общаться вежливо — и всё. Но Кёджиро всё чаще начал слышать в свой адрес нелицеприятные высказывания. То тот сравнивал его со своим сыном, подчёркивая, какой Кёджиро бестолочь по сравнению с ним. То при всех снисходительно называл его скромным и тихим, а самое главное — покладистым мальчиком! «В нём совсем ничего нет от матери» — эти слова стали последним гвоздём в крышке гроба его уважения к этому человеку. Наверное… он просто хотел сказать, что Кёджиро похож на отца, но мальчик услышал в этом сильное оскорбление памяти матери. Будто в мире ничего от его матери не осталось. После того как Кёджиро вылез из авто, он быстро подошёл к отцу и гостю. — Добрый день, как вы пожелаете? — Кёджиро сказал это без лицемерия. — Здравствуй, Кёджиро. Как ты на новом месте? — спросил… — Всё хорошо, спасибо. — Кёджиро, — раздался голос отца, — ступай в свою комнату, нам нужно поговорить. Кёджиро влетел в свою комнату. Хлопнув дверью, он испугался, что сейчас послышатся шаги на лестнице — отец придёт отругать его за такой шум. Но ничего за этим не последовало. Громкий звук и испуг от него немного отрезвили смятение Кёджиро. Он открыл окно в сад и прилёг на подоконник, положив голову на руки. Свежий летний ветерок холодил дорожки слёз, что без остановки текли по лицу. Кёджиро лишь иногда всхлипывал. Сидя так, с руками на подоконнике, он и задремал. Засыпая, в его голове вспыхнула мысль о том, что надо бы пойти умыться и нормально лечь спать, но эта мысль быстро угасла. Краем уха он услышал звук флейты, доносящийся из сада. Мелодия была знакома, и мальчик интуитивно понимал, куда она ведёт. Слёзы перестали идти, и Кёджиро заснул.