Дух Пиона

Кёджиро и Аказа разошлись раньше обычного. Ещё даже не показался рассвет, а Кёджиро уже медленно плёл к себе в комнату. Тихо закрыв боковую дверь, он пробрался к себе в комнату и спал до рассвета. Кёджиро проспал несколько часов и проспал бы больше, но шум с первого этажа нарушил его планы на спокойное утро. Приподнявшись с кровати, он вопросительно смотрел на дверь в ожидании, что хаос с первого этажа ворвётся в его комнату. Долго ждать не пришлось. Ута, причитая и ругаясь, поднималась по лестнице. Кёджиро буквально мог сосчитать секунды до её появления. Дверь с шумом распахнулась, и Кёджиро с ужасом осознал, что лекарство, стоящее на столе, осталось со вчерашнего дня нетронутым, а одеяла и пледы, которые Ута выдала с наказом ни в коем случае не спать без них, валялись по комнате. — Конечно же! Зачем слушать старую женщину?! Жизни прожила, а ума так и не набралась! Да? — начала с утра пораньше Ута. — Что случилось? — устало сказал Кёджиро. Ему уже не столько были интересны причины переполоха внизу, сколько желание, чтобы всё это скорее прекратилось. Конечно, он понимал недовольство Уты. Он сам начал замечать, что усталость не проходит, что он стал более слабым и бледным. Его всё чаще тянуло в сон, а солнце казалось таким ярким, что голова начинала болеть. Как‑то раз он подслушал разговор отца и… Тот уверял Ренгоку‑старшего, что с его сыном ничего страшного не будет и что это всего лишь возраст такой. Организм меняется, и всё. Кёджиро не доверял… Он всегда казался заносчивым и скользким человеком. … всегда говорил, что всё знает и всему обучен. О чём бы ни заходил разговор, он умел поддержать беседу, и даже если он чего‑то не знал, то ловко поддерживал диалог пустой болтовнёй. Как‑то раз Кёджиро гулял по саду и остановился у куста бересклета, стараясь вспомнить, что же бабушка говорила об этом кусте. Ягоды и соцветия этого растения всегда приковывали его взгляд, а по осени эти растения становятся необычайно красивыми. Его листья начинают краснеть раньше, чем у других растений, что выделяет его ранней осенью. Краснеть листья начинают с верхушки куста и равномерно опускаются вниз, пока весь куст не превратится в один большой красный фонарик с чёрными ягодами на нём. И когда у других растений листья уже опали, то, прогуливаясь по лесу, всё ещё можно заметить этот красный фонарик. Только вот все части этого растения необычайно ядовиты. Однажды … нашёл Кёджиро стоящим у этого куста в саду. — Привет, Кёджиро! — Здравствуйте. — О! Я смотрю, ты приметил бересклет. Это удивительное растение… Дальше начался парад несусветной чуши про его необыкновенные цветы и т. д. Кёджиро, хоть и был юн, но с недоумением смотрел на… «Он и передо мной выпендривается. Сам же не знает, о чём он говорит, но зато говорит он очень уверенно. Наверное, поэтому его слушают». И … всегда производил именно такое впечатление: мало что знающий всезнайка. И теперь такой человек говорит, что в его плохом самочувствии ничего страшного нет. Кёджиро много читал и, на свою беду, нашёл медицинские книги, в которых вычитал всякое, и многое отпечаталось в его живом уме слишком явно. Пока Кёджиро всё это вспоминал, Ута что‑то беспрестанно кричала. — Пригласили, гляди на них, а? Что ты смотришь на меня, Кёджиро? Тебе врача пригласили! — Она упёрлась руками в бока и с возмущением продолжила: — Иностранца! А он — окна ему нараспашку‑то открой! То вы не правильно делали, то не так! Она вдруг остановилась и, притупив взгляд, будто силилась вспомнить, на что ещё она хотела поругаться, потом плюнула, махнула рукой и вышла из комнаты. Кёджиро глубоко вздохнул и встал с кровати. После осмотра врач сказал, что пока ничего серьёзного не видит и что, чтобы понять, что не так, потребуется время. Но, к ужасу Кёджиро, ему прописали постельный режим, и Ута была этому свидетелем. Кёджиро проводил все дни в постели. Такое заточение сводило его с ума. Несмотря на хорошее самочувствие, его не отпускали на улицу. Да и спускаться вниз не хотелось. И отец оставался дома всё чаще. Сегодня был один из таких дней, когда Ренгоку‑старший решил обсудить свои рабочие вопросы дома. Кёджиро слышал, как к дому подъезжают машины, и свет их фар на мгновения заливал светом потолок его комнаты. Ута принесла ужин прямо в комнату и попросила Кёджиро вести себя тихо, пока гости в доме. Он и не собирался шуметь. С книгой в руках он сидел у окна и наблюдал за высоким полётом стрижей в небе, пока не услышал голоса за окном. Кёджиро вскочил, желая подслушать, и подошёл к окну. На карнизе за окном что‑то лежало. Из‑за отблесков на окне он сразу и не понял, что это, но, приблизившись, он понял: по ту сторону окна, на карнизе, рассыпаны лепестки разных цветов — лепестки хризантем, роз, гортензий и, конечно же, крупные лепестки пиона. Кёджиро, молясь всем богам, попытался открыть окно без лишнего шума. — …Ты даже перенёс встречу сюда… — …Врач сказал, что нужно что‑то проверить. — …До след… Силясь сделать всё аккуратно, Кёджиро сделал всё наоборот. Он с силой дёрнул окно, и лепестки с карниза разом слетели вниз, подхваченные ветром, умчались вглубь сада. Говорящие к этому моменту уже зашли за угол дома и скрылись от взора Кёджиро. А он стоял у окна и вглядывался в тёмный летний вечер. Вроде бы такой же, как и другие сотни летних вечеров до этого, но почему он не может оторвать глаз от неба и от тёмных силуэтов сосен, что виднеются вдалеке? Небо на западе розовело, а с востока наползала густая тьма. Да… Ночи стали намного темнее.