Дурная привычка

      Привычка — сложившийся способ поведения, осуществление которого в определённой ситуации приобретает для индивида характер потребности.

      Сладкие шипучие пузырьки лопаются на языке, как крошечные хлопушки с конфетти, когда Чимин делает очередной глоток игристого. В нём уже не менее двух бокалов, поэтому сознание застелено мягкой хмельной дымкой, позволяющей наконец облегчённо выдохнуть и отпустить контроль.       Успешно прошедший показ остался далеко позади, предоставив приглашённым гостям возможность расслабиться в непринуждённой обстановке. Фоновая музыка — мягкая и обволакивающая — в сочетании с неограниченным доступом к алкоголю создавала иллюзию лёгкости. Но среди всей этой толпы светских знакомых — именитых, надменных и церемонных, точь-в-точь как сам Пак Чимин — всё казалось лишь бутафорией.       Вот в чём ирония: он так рьяно стремился попасть в мир элиты и роскоши — работал на износ, обивал пороги бесчисленных кастингов, заключал контракты с многочисленными агентствами. Но когда наконец добился поставленной цели, став одной из самых высокооплачиваемых моделей Южной Кореи, успех не принёс ему желаемого удовлетворения.       Врождённый перфекционизм, привитый родителями с детства трудоголизм и сотни попыток доказать собственную значимость — всё это когда-то было его истинной движущей силой. Теперь же им движет соперничество, но не та здоровая конкуренция, что пробуждает дозированный азарт и интерес, а навязчивая, болезненная потребность самоутвердиться за счёт превосходства над одним конкретным человеком. Впрочем для беспощадного модельного бизнеса, не терпящего безвольных и слабых игроков, это вполне естественно.       Однако со временем, что также свойственно выбранной Чимином сфере, эта потребность приобрела откровенно мазохистический характер. И это неудивительно, ведь источником терзаний модели стал не кто иной, как Чон Чонгук — живое воплощение той вызывающей роскоши, к которой Пак когда-то питал непреодолимую слабость.       Тем не менее, существовала одна критическая загвоздка: условия конкуренции изначально оказались неравными.        Чонгук — типичный нэпо-бэби, ни разу не познавший суть подлинных усилий. Чимин, напротив, создал себя с нуля. Но каким-то роковым образом эти несовместимые противоположности пересеклись, что обернулось катастрофой глобального масштаба.       Было бы не так страшно — в немом молчании вести эту априори провальную игру. Так поступали многие: копили злобу и плели интриги. И всё же в этом заурядном спектакле имелось одно противоречивое «но» — грязный секретик, что связывал Чимина с его соперником незримой для посторонних, но жгуче ощутимой для самого себя нитью.       Чонгук — дурная привычка. Настолько разрушительная, возникшая так неожиданно и нелепо, что Пак никак не может избавиться от ощущения собственного безумия.       Он мог быть идеальным воплощением хладнокровия и отстранённости, но стоило Чонгуку оказаться поблизости, как вся его броня благополучно рушилась. Сердце начинало стучать сильнее, мысли путались, а на лице, вопреки всякому здравому смыслу, могла промелькнуть та самая, едва уловимая реакция, за которую Чимин потом презирал себя до дрожи. Это была не просто ненависть к избалованному отпрыску с золотой ложкой во рту. Это было мучительное осознание собственной слабости, которое лишь разжигало в нём ещё бо́льшую, полыхающую злобу к беспечному виновнику его душевных терзаний.       В затуманенном алкоголем сознании навязчивые мысли о Чонгуке всё крутятся и крутятся, как дефектная пластинка. Возможно, оттого что Чимин, блуждающий по мрачным, узким коридорам роскошного особняка, где проходил показ, буквально каждой клеточкой тела ощущал, что Чонгук следует за ним по пятам, словно терпеливый хищник, выслеживающий намеченную жертву.       Таковы были условия их извращённой забавы: на публике — презирать и унижать, а в кромешной тьме ночи стонать чужое имя, намертво выжженное в глубинах подсознания. Между ними была не просто игра в кошки-мышки; это была медленная, мучительная агония, которую они оба разыгрывали с безумной страстью. И ни один из них не был готов признать поражение, даже если цена тому — их собственное благоразумие, давно уже брошенное в топку этого порочного влечения.       Чимин, поворачивая за угол, натыкается на нужную дверь. Он неспешно отворяет её, заведомо зная, что внутри никого нет, ведь прихвостни Чонгука позаботились об этом по просьбе своего многоуважаемого босса.       Грёбаный боже, неужели он снова наступает на это дерьмо? Стоит заметить — по собственной прихоти.       Смешок, вырвавшийся из груди от очередного осознания этой тошнотворной мысли, был одновременно горьким и полным извращённого удовольствия. Каждая мышца его тела натянута, как струна, ожидая неизбежного. Чимин отчётливо ощущает, как волны предвкушения и отвращения накатывают одна за другой, смешиваясь в до боли знакомый коктейль.       Не то чтобы он не пытался прекратить безрассудство, возникшее между ним и Чонгуком, обрубив все связи. Поверьте, попыток было предостаточно.       Проблема в том, что Чон Чонгук — самая настоящая зависимость. Похлеще алкоголя, никотина и запрещённых веществ вместе взятых.       Было ли дело только лишь в его первоклассном члене, который единственный из всех мог удовлетворить капризную и прихотливую задницу модели, или в этом поджигающем сердце азарте, адреналине, разливающемся в крови — быть пойманным с тем, с кем быть ему не суждено? А может, из-за всего в совокупности — Чимин устал строить догадки. Какой толк углубляться в размышления? Ведь он уже попался в ловушку Чонгука, словно глупый зверёк в силки опытного браконьера. Мало того, Чимин добровольно позволяет Чонгуку ловить его в свои сети. Так что грех сетовать на несправедливую Вселенную, которая, в общем-то, ко всей этой «трагедии» не имеет никакого отношения.       Откидывая голову назад, Чимин позволяет тяжёлому воздуху комнаты овеять свою разгорячённую кожу. Неспешно подойдя к громоздкой раковине и нависающему над ней зеркалу, едва ли не во всю стену, он кладёт сумочку‑футляр на поверхность столешницы из чёрного мрамора. Она, холодная на ощупь, восхитительно контрастирует с пылающими кончиками пальцев.       Чимин удовлетворённо рассматривает своё отражение несколько долгих минут, любуясь выбранным стилистами образом. На нём элегантный приталенный пиджак поверх обнажённого торса, кожаные брюки, изящно подчёркивающие длинные стройные ноги, кожаная обувь, словно продолжающая линию брюк. Множество изысканных аксессуаров украшают его пальцы и белоснежную грудь — в противовес строгости образа они выглядят трогательно и нежно. Волосы пепельно-русого цвета, лёгкий дымчатый макияж и сияющая кожа — ангел, сирена, само воплощение сексуальности и утончённости. Как его только ни называют СМИ.       Он продолжал бы следовать своему амплуа — олицетворять непритворную искренность и доброту. Но в его жизни появился настоящий демон, всколыхнувший в светлой, невинной душе всё запретное и тёмное — то, что люди стремятся похоронить в себе ради карьеры, имиджа и репутации.       Но Чонгук, этот катализатор хаоса, явно не из таких. Он из тех, кто разрывает общепринятые шаблоны и идёт наперекор установленным правилам, проживая свою жизнь так, как хочется. Возможно, поэтому, когда он появился в жизни Чимина, тот впервые почувствовал себя по-настоящему свободным.       Быть правильным, быть лучшим, быть послушным — долгие годы это было смыслом его существования. Но Чон Чонгук, этот чертовски притягательный демон, перевернул все его устои с ног на голову.       Привыкнуть к дарящему эйфорию чувству свободы не составило большого труда — это в целом довольно опасная штука. Поэтому неудивительно, что зависимость развилась так быстро.       Убойная доза адреналина и головокружительный секс — вот стимулы Чимина. Но мотивация Чонгука оставалась за завесой тайны. У него, такого востребованного и такого желанного, не было недостатка в поклонниках. Ему не нужны были игры, соперничество, которое так заводило самого Пака; для Чонгука это было лишь шумом на фоне. И всё же он всегда выбирал его, Чимина, вместо той стабильности и прозаичности, которые предлагали ему другие.       В этом была своя ирония. Посол Dior, личность настолько же сложная, насколько и публичная, сам был ходячей загадкой. Но Чонгук, кажется, любил разгадывать. Он любил сложности, любил преодоление, и именно в Чимине находил этот вызов. Они были как две недостающие части одного пазла, идеально подогнанные друг к другу: каждой шероховатостью, каждым изгибом. Их притяжение было неоспоримым, хоть и совершенно не вписывалось в чопорные рамки корейского общества, где всё должно быть размеренным, предсказуемым и приличным.       Как соперники, выросшие в разных мирах, они априори несовместимы. Чимин откровенно презирал Чонгука, презирал каждой клеточкой своей души за то, что тому всё достаётся без особых усилий. Он не завидовал его богатству, славе или титулам — собственной популярностью Чимин был обеспечен сполна. Его ненависть рождалась из другого: из того абсолютного, непробиваемого равнодушия Чонгука к слухам, прессе, жёлтым изданиям.       Чимин знал цену репутации, цену каждого слова и взгляда. Он жил в постоянном напряжении, тщательно выстраивая свой образ, не допуская ни единой ошибки, которая могла бы запятнать его имя. А Чонгук? Чонгук жил так, будто весь мир был его личной детской площадкой, где можно было кувыркаться в грязи, зная, что никакая грязь к нему не прилипнет. Его репутация была далека от идеальной, и не то чтобы он из кожи вон лез, чтобы её отбелить. Казалось бы, такое пренебрежение должно было закрыть ему все дороги, превратить его в изгоя.       Чёрта с два.       Шарм, харизма и внешность Чонгука действовали магически. Чеболь в третьем поколении, плейбой, миллиардер, амбассадор Calvin Klein — фамилия и портрет наследника именитой семьи Чон появлялись на каждом втором рекламном плакате, его полуобнажённое тело с вызовом смотрело с рекламных щитов, заставляя мир прощать ему любые выходки. Газетные заголовки еженедельно спекулировали догадками о сердечных предпочтениях самого завидного холостяка Кореи, и каждый новый скандал лишь подливал масла в огонь его неугасающей популярности. Ему всё доставалось без ожесточённой борьбы, без того постоянного надрыва, в котором жил сам Чимин.       И это бесило. Бесило до дрожи.       Чонгук и палец о палец не ударил, чтобы обрести такую власть над другими людьми: просто родился в богатой семье и вышел симпатичной мордашкой. Разве это справедливо?       И всё же, несмотря на всю свою ненависть, Чимин не мог отрицать, что именно это притяжение, этот контраст, эта нескончаемая игра и делали их отношения такими… живыми. Опасными. И до одури желанными.       Вновь утопая в водовороте невысказанного возмущения, он методично вынимает из миниатюрной сумочки блеск для губ. Каждый мазок становится счётчиком секунд, приближающих тот самый миг, когда эта проклятая дверь за его спиной наконец распахнётся. Тогда Чимин сможет сбросить маску напускного спокойствия и обрушить всю свою тщательно культивируемую ярость на источник своих мучительных терзаний.       Именно в ту секунду, когда мягкий кончик аппликатора касается нижней губы, дверь бесшумно отворяется. Ни скрипа, ни шороха — лишь лёгкий сквозняк, пронёсший с собой тонкий, едва уловимый аромат. Запах чего-то терпкого и мускусного, до боли знакомый, безошибочно принадлежавший только одному человеку.       Чимин не оборачивается сразу. Ему нравится это затягивание, эта пытка ожиданием. Он лишь сильнее стискивает в пальцах тюбик с блеском, чувствуя, как его сердце колотится о рёбра, словно пойманная птица. Он знает, что Чонгук там, стоит прямо за ним, его взгляд прожигает затылок, и это ощущается для Чимина куда острее любого прикосновения. Он чувствует его присутствие до самых костей. И чёрт возьми, он ненавидит, как сильно ему это нравится.       Когда их взгляды всё же встречаются в отражении зеркала, Чимин улавливает в чёрных, словно непроглядная ночь, глазах Чонгука бездонную жадность, хищную алчность и необузданную похоть — три столпа, на которых зиждется его тривиальная натура. Чонгук смотрит так, будто Чимин — лакомая добыча, которую он непременно поглотит, обглодав дочиста каждую косточку.       Молча прислонившись затылком к двери позади себя, брюнет демонстрирует всю ту красоту, над созданием которой кропотливо работали лучшие стилисты. Пак изо всех сил старается подавить истинную реакцию, бегло оценивая обнажённые участки тела молодого мужчины. Там, знаете ли, есть на что посмотреть, и смотреть хочется непрерывно — в этом-то и проблема.       Было ли это простым совпадением? Случайным стечением обстоятельств?       Достоверного ответа нет. Есть лишь предположение: Чонгук сознательно противопоставил себя Чимину, одевшись в белое, обнажив широкую мускулистую грудь, но украсив свою бронзовую кожу массивными серебряными цепями, в отличие от тонких, изящных цепочек Чимина. Принятие этого факта нисколько не улучшает ситуацию, наоборот, только раззадоривает взбудораженное долгожданной встречей сознание.       Чимин выдыхает медленно, почти беззвучно, будто пытается совладать с последними крупицами здравого смысла. Чонгук не двигается — лишь слегка склоняет голову, позволяя свету скользнуть по ключицам и зацепиться за звенья цепей.       Где-то на границе тишины дрожит электричество, и Чимин внезапно понимает: сдаваться первым — значит признать, что все его безупречно выстроенные баррикады были жалкой ширмой.       Нарастающее возбуждение зудит под кожей, так и призывает поманить этого до безумия притягательного демона к себе, только бы поскорее очутиться в клетке из его сильных рук. Страх охватывает Чимина — настолько велико воздействие Чонгука на него. Игра в ненависть лишь разжигает пламя, обостряя это неземное притяжение всё сильнее.       Секунда тянется нелепо длинной нитью. Чимин держит её на пальце, словно йо-йо, и в какой-то момент просто отпускает.       Он щёлкает колпачком блеска, прячет его обратно в сумочку и медленно поворачивается на каблуках. Улыбка получается идеальной — отточенной, блестящей, хищной, — но на мгновение в выражении лица мелькает то, чего никак не должно быть видно: уязвимость.       Чонгук это замечает. О, конечно он замечает.       Его губы тут же складываются в язвительную ухмылку — он прекрасно понимает, что с этого момента они вновь разыгрывают свою любимую постановку, сбрасывая лицемерные маски и давая волю подлинной сути.       Не сводя решительного взгляда с прекрасного лица напротив, Чонгук непринуждённо опускает руку в карман брюк, извлекая пачку сигарет и зажигалку.       Трудно оттягивать момент — член болезненно напряжён с тех самых пор, как ему удалось мельком взглянуть на Чимина в самом начале показа, а это, к слову, было около двух часов назад. Но медлить и дразнить, доводя друг друга до исступления, — обязательная составляющая их порочной игры, правилам которой оба следуют неукоснительно, так что грех сетовать на жестокость судьбы.       Когда сигарета оказывается в зубах, а язык пламени касается плотно набитого табаком кончика, со стороны раздаётся насмешливое:       — Ты не видишь табличку, Чонгук-и? Здесь курить запрещено.       Мягкий мелодичный голос льётся в уши, словно мёд. Надо признать: Чонгук изрядно истосковался по своему строптивому ангелу. С их последней встречи прошло как минимум две недели — тогда же мужчина выплеснул накопившиеся чувства, трахая надменную злючку в люксовом номере токийского отеля. И всё бы ничего, но спать с кем-то другим он просто не мог: это ни заводило, ни возбуждало. Так сложилось, что член Чонгука встаёт исключительно на белоснежную кожу, округлую упругую задницу и непокорный нрав одного конкретного человека.       Злит ли его этот факт? До жути. Но что Чонгук может поделать?       По правде говоря, их неоднозначные отношения планомерно перетекали в самую настоящую зависимость, и вряд ли из них двоих только Чонгук испытывал это ощущение. Чимин у него везде: под кожей, под створками век, на подкорке сознания. И дело не столько в плотском влечении, сколько в стервозном характере модели, в его бесконечном стремлении обогнать Чонгука, выставив себя в лучшем свете.       Это будоражило до дрожи.       Для всего мира Чимин — невинный ангел, добившийся немалых достижений ценой тяжких усилий, и только за закрытыми дверями, лёжа под Чонгуком и покорно принимая его член, Чимин перевоплощался в развратного дьяволёнка, позволяя обнажать свою вторую сущность — грязную и порочную до одури. Только думая об этом — что он единственный из всех, кому Чимин позволяет видеть себя таким, — Чонгук чувствует, как заинтересованно дёргается плоть в его штанах, испуская ещё больше влаги.       Он неоднократно ловил себя на том, что чужие лица, с которыми у него были мимолётные связи, растекались в бесформенную кляксу. Имена и титулы не задерживались в памяти — они были пусты и незначительны. Зато Чимин появлялся снова и снова: в снах, в мыслях, в тех случайных образах, что крепко цепляли за горло. Одно только имя оставляло долгоиграющее послевкусие, словно глоток дорогого виски.       Как в таком случае избавиться от зависимости, если она кажется частью тебя? Стоит ли пытаться, если она приносит такие острые, незабываемые ощущения? Чонгук, увы, не знает, что сказать. Отчасти потому, что боится признаться самому себе: он погряз в Чимине с головой.       Чонгук не трус — отнюдь. Но всё, что касается непокорного ангела, вызывает у него целый шквал чувств, и каждое новое столкновение с этим именем словно разбивает его внутренний мир вдребезги.       Он отвечает не сразу. Лениво отталкивается от двери, выпрямляется, и цепи тихо звякают, как напоминание. В глазах — насмешка, в движениях — лень хищника, насытившегося лишь наполовину.       Крепко затягиваясь никотином, Чонгук неспешным шагом направляется в противоположную сторону, где ожидающий его Чимин, соблазнительно откинувшись назад, наблюдает за ним с неприкрытым вожделением. Пожирая жадным взглядом белоснежную грудь в окантовке тонких переплетений золота, он до скрипа стискивает челюсти, уже предвкушая, как запятнает бархатную кожу своими собственническими отметинами.       — Мне плевать на запреты, — выдувая сизый дым в сторону, мужчина всё же отвечает на маленькую провокацию, сорвавшуюся с уст модели.       Подкрадываясь ближе, он беззастенчиво встаёт между ног Чимина. Тот всячески пытается сохранять беспристрастное выражение лица из-за внезапной близости, но всё же брюнет замечает, как подрагивают — безусловно от нетерпения — его полные губы, как его дыхание становится глубже и чаще.       Бедный ангел так сильно истосковался по первоклассному члену и отменному траху. Ничего, Чонгук обязательно исправит эту унылую ситуацию.       Мужчина наклоняется чуть ниже, не касаясь — только тенью, только дыханием, которое теплом скользит по румяной щеке модели. В этот момент любой звук кажется слишком громким: тиканье наручных часов, учащённый стук сердца, сухой скрип ткани. Чонгук слышит, как Чимин делает вдох, будто собираясь с мыслями, и успевает заметить ускользающую искру упрямства в его глазах.       Опираясь ладонями о столешницу, тем самым заключая своего оппонента в клетку из рук, он спрашивает с нескрываемой иронией:       — Тебе ли не знать об этом, детка?       Чимин молчит. Он лишь горделиво приподнимает подбородок, словно проверяя себя на прочность, но взгляд не отводит. Непрошеная улыбка на секунду трогает уголки губ и тут же исчезает, уступая место сосредоточенности — настолько бутафорской, что даже смешно.       Чонгук чувствует, как в нём натягивается невидимая струна: одно неверное движение — и всё сорвётся в безрассудство. Он остаётся в этой зыбкой точке, где близость — уже факт, а прикосновение — ещё обещание.       Несколько жалких сантиметров между их лицами не меняют положения. Внутренности скручиваются в тугой узел, стоит Чимину оказаться под пристальным взглядом чёрных глаз и окутанным восхитительным ароматом молодого мужчины, обращающегося к нему столь фривольно. Этот наглый мальчишка младше Чимина на целых два года, но ни разу за всё время их знакомства не обратился к нему в уважительной форме.       «Возраст — всего лишь цифры», — так однажды ответил Чонгук и продолжил называть его ангелом и деткой. Льстило ли это? Безусловно. Раздражало ли это? Безусловно. Мог ли Чимин как-то повлиять на это? Возможно, да, но хотел ли он этого по-настоящему? Нет, конечно же нет.       Наглый и раскрепощённый, уверенный в том, чего хочет, и готовый добиться этого любой ценой — таким предстаёт Чон Чонгук. Не только в постели, но и в повседневной жизни. Несмотря на его беспечность и кажущуюся лёгкость, рядом с ним Чимин чувствует себя по-настоящему свободным.       Чонгук поддразнивает, но не осуждает; он любит дурачиться, но умело исполняет все его капризы. Самовлюблённость — одно из его ярких качеств, но это нисколько не мешает ему быть страстным и внимательным любовником. Он знает все потаённые фантазии Чимина, все его чувствительные точки и умело дарит удовольствие так, что по окончании их встреч Чимин едва помнит собственное имя, полностью растворившись в плотском блаженстве.       Этого было вполне достаточно, чтобы закрывать глаза на другие моменты. Не то чтобы они совсем не беспокоили Чимина, ведь на кону стояла его карьера. Он не мог позволить, чтобы в прессу просочился хоть один слух об их с Чонгуком нетипичных отношениях. Но с другой стороны, страх быть пойманным с поличным лишь подогревал тот самый сносящий крышу адреналин.       — Да, — послушно соглашается Чимин, как никто другой осведомлённый этим фактом: что Чон Чонгуку наплевать на запреты.       Брюнет кивает довольный ответом и, сохраняя опасную дистанцию, медленно тянет руку к запястью модели. Пальцы касаются кожи легко, как будто учатся новому алфавиту. Пульс под подушечками отвечает быстрыми, бесстыдно честными толчками.       Этот жест настолько интимный, настолько обезоруживающий, что у Чимина перехватывает дыхание. Он чувствует, как лёгкие наполняются ароматом Чонгука — терпким, свежим, таким своим, что голова непременно идёт кругом.       И уже не важно, кто уступит первым: в этой тишине немое признание звучит громче всяких слов.       Расстояние между их лицами, прежде казавшееся непреодолимым, теперь сокращается до ничтожных миллиметров. Чонгук наклоняется ещё чуть-чуть, и Чимин автоматически поддаётся навстречу, словно под действием невидимой силы.       Впрочем обвести мальчишку вокруг пальца для него всегда было сущим пустяком. Это общеизвестный факт: Пак Чимин — чёртов слизеринец. А Чонгук настолько самонадеян, что порой и не замечает, как попадает в собственноручно расставленную сеть: достаточно лишь аккуратно подтолкнуть его в нужном направлении, а дальше за дело берётся его же самоуверенность.       Чимин кокетливо наклоняет голову к плечу и скользит лукавым взглядом по лицу молодого мужчины. Он знает: Чонгука не оставит равнодушным это зрелище. Ему отчаянно хочется прикоснуться: провести кончиками пальцев по смуглой коже, по родинкам, по маленькому шраму на скуле, по чёткому контуру губ и по колечкам пирсинга. Он мечтает вплести пальцы в смоляные пряди, уложенные с ухоженной небрежностью, дёрнуть тяжёлые цепи на его мощной шее и, резко притянув к себе, поцеловать — жадно, пылко, несдержанно. Именно так — так, как Чимин давно томился по Чонгуку и по их близости.       Вместо этого Чимин мягко перехватывает сигарету из пальцев собеседника. Аккуратно стряхивая пепел в раковину, он глубоко затягивается, оставляя липкий отпечаток блеска на чёрно-золотистом фильтре. Никотин, проникая в лёгкие, усиливает эффект алкоголя, создавая густой туман, окутывающий сознание. Освобождение чувствуется физически: вместе с терпким запахом дыма, пьянящим ароматом шампанского и настойчивым взглядом Чонгука оно проникает в кожу, пропитывает кровь, разливается по костям волнами расслабляющего тепла.       Чонгук пристально смотрит на него несколько мгновений, явно сдерживаясь — блондин замечает, как напряжённо работают жевательные мышцы на его челюсти. Он хочет рвануться, напасть, но выдерживает паузу, выжидая удобный момент, будто расчётливый хищник. От одной только мысли об этом в груди Чимина зарождается тихое, довольное урчание. Ему безумно нравится наблюдать за тем, какой эффект он производит на Чонгука; нравится быть тем самым катализатором, что разгоняет его личный хаос.       — Не будь жадным, — хрипит Чонгук, склоняясь к кукольному лицу. — Поделись со мной, — не просьба — приказ.       Чимин усмехается едва заметно, не отводя взгляд. Его дыхание цепляется за губы Чонгука, горячее и неровное, и на миг он будто тянет время, смакуя власть над его ожиданием.       Чонгук шкодливо улыбается, наблюдая, как каждая мелочь выдаёт Чимина с потрохами. Внешне тот остаётся хладнокровным и собранным, но достаточно лишь лёгкого прикосновения — и тут же покрывающаяся мурашками кожа, разливающийся по шее и щекам румянец, лёгкая дрожь в дыхании становятся очевидными. Эти невольные реакции волнуют Чонгука: в них он читает искренность эмоций, ту уязвимость, которую можно бережно исследовать.       Не задумываясь долго, Пак делает ещё одну затяжку и оставляет дотлевающую сигарету на краю раковины. Он наклоняется совсем близко — на выдохе перед поцелуем — и задерживается, касаясь щекой чисто выбритого подбородка молодого мужчины. Пальцы легко находят край цепочки на шее и чуть тянут, приглашая неторопливо, но давая понять, что его терпение заслуживает награды. Исполняя рождённую минуту назад фантазию, Чимин тянет Чонгука на себя и одновременно выдыхает дым прямо в его послушно открытый рот.       Они целуются так, будто не целовались целое тысячелетие.       Руки Чонгука безропотно проникают под элегантный пиджак Чимина, обводя его тонкую талию, крепко прижимая к себе. Ладони стремительно спускаются вниз, оглаживая соблазнительные формы по чёрной коже брюк. Он легко подхватывает стройное тело модели и усаживает на прохладный мрамор. И всё это происходит, пока они продолжают целоваться — голодно и неистово, словно это единственное, ради чего они вообще явились на мероприятие: запереться в уборной помпезного особняка, чтобы прикасаться друг к другу как два нетерпеливых школьника.       Мальчишка напористый, и Чимин не понимает, как мог запамятовать об этой его особенности всего за две недели отсутствия близости. Не проходит и пары минут, как он начинает задыхаться.       Чонгук везде и всюду: его влажный, горячий язык обжигает губы и нёбо; его ладони мнут и стискивают бёдра, прижимая к себе так близко, что модель чувствует, насколько тот твёрд под брюками; его пьянящий запах так кружит голову, что Чимин и вовсе думает: ещё чуть-чуть — и обморок будет неизбежен.       Младший отстраняется, но лишь на мгновение, чтобы поймать жизненно необходимую порцию кислорода. Тяжёлые вдохи разносятся по комнате, а его взгляд, тёмный и глубокий, прикован к Чимину. Он видит, как опасно покраснели и припухли его губы, как быстро вздымается его тонкая грудная клетка. В воздухе повисает невысказанное, томительное желание, такое же плотное, как и их учащённое дыхание.       Животный голод, неукротимый и неудержимый, — вот что испытывает Чонгук всякий раз, глядя на Чимина. Никто другой не способен вызвать в нём подобное. Должно пугать, верно? Ведь если так подумать, между ними пролегает целая бездна, и наигранная вражда здесь совершенно ни при чём.       Они тянутся друг к другу, как к ране, которую не получается перестать трогать: больно, стыдно, но иначе невозможно. Их встречи — не о нежности, а о лихорадочном выжигании лишнего, словно каждый раз они пытаются вытащить из себя то, что не поддаётся словам. Они говорят телом, потому что любую попытку сказать вслух разнесёт страхом и последствиями. В этом и есть их соглашение: никакой ласковой правды, только жар, только кожа, только резкий вдох — и тишина после.       Но привычка к свободе хитра. Эфемерное ощущение, что на час-другой позволяешь себе быть собой, превращается в зависимость.       Они возвращаются, даже когда клянутся не возвращаться. И где-то между стиснутыми челюстями и запрокинутой головой проскальзывает то, чего они себе не разрешали: забота. Пальцы задерживаются на секунду дольше, чем нужно. Взгляд смягчается там, где он должен быть холодным. Им приходится лгать — друг другу и себе — чтобы удержать хрупкое равновесие.       Самое страшное не в том, что они уже привязались, а в том, что привязанность делает их смертельно уязвимыми. Она требует признания, а признание требует выбора. Они продолжают называть это дурной привычкой, потому что у привычки есть удобная маска: её можно бросить. Но всякий раз, когда они расходятся по разным сторонам света, обоим ясно, что «бросить» — значит остаться один на один с внутренними демонами, которых они научились умиротворять только вместе.       И потому они возвращаются. Не к любви — к себе, какими могут быть рядом друг с другом. И, возможно, именно это и есть самая честная форма признания, на которую они пока способны.       — Привет, ангел, — шепчет Чонгук, всё ещё тяжело дыша.       Его зрачки, расширенные минутой ранее, медленно сужались, как будто рассеявшаяся дымка снова позволила свету проникнуть в мысли. Рядом с Чимином — его личным катализатором хаоса — сохранять ясность ума было почти невозможно, но Чонгук изо всех сил цеплялся за рассудок, напрягая каждый нерв, чтобы не потеряться вновь.       Он замирает на мгновение, чувствуя под кончиками пальцев тепло и тонкую дрожь кожи. Рука скользит плавно, бережно, будто этот жест — возможность удержать что-то хрупкое и дорогое среди разрушительного вихря действий.       Чимин опускает тяжёлые веки, губы чуть приоткрываются, и в комнате повисает напряжённое, почти священное молчание — миг, в котором смешиваются доверие и уязвимость.       Возможно ли это — быть благодарным и ненавидеть одновременно? Пак ответит: «Возможно».       Он ощущал эту благодарность — жгучую и неистовую — за каждое прикосновение Чонгука, за каждый взгляд, за каждое слово, что отзывалось в его душе сладостной болью. Эта благодарность была его личным, тайным ядом, от которого не было антидота. Она таилась глубоко, под слоями показного безразличия, под резкими словами и насмешливым прищуром. Ведь если бы он позволил ей прорваться, если бы признался, что эта ненависть — лишь дымовая завеса, лишь отчаянная попытка сохранить хоть каплю себя, он бы рухнул, как карточный домик. Признаться в этом было бы равносильно признанию в том, что его сердце давно не принадлежит ему, что оно навсегда у Чонгука, и эта капитуляция была тем самым смертным приговором, который он не решался подписать.       — Привет, Джей Кей, — отвечает блондин таким же сокровенным шёпотом, ощущая, как от долгожданной близости всё внутри замирает и трепещет.       Дым дотлевшей сигареты дрожит в свете лампы, образовывая тонкую серую вуаль между ними, и в этой вуали их взгляды встречаются снова — немногословные, но полные обещаний.       Чимин, всячески стараясь утихомирить загнанное дыхание, перебирает увесистые цепи, украшающие обнажённую грудь молодого мужчины. Пальцы скользят по бронзе кожи, и в каждом движении таится нежность — робкая, но властная.       Ему отчаянно хочется отбросить все условности и прильнуть ближе: коснуться губ, ощутить рядом тепло сильного тела, уткнуться в шею и просто дышать, пока не почувствует, что лёгкие наполнены им до предела. Эта болезненная потребность ощущается глубоко внутри.       Чимин не понимает, почему он так сильно привязан к Чонгуку, почему их близость приносит ему такое необходимое удовлетворение. Впрочем, сейчас это и неважно. Слишком долгой была разлука. Слишком велико желание вкусить долгожданную свободу, пусть даже для этого ему придётся оказаться во власти самого настоящего демона.       Чонгук всё это время не отводил взгляда от губ Чимина: он заметил, как при первом прикосновении их уголки едва дрогнули — и принял это за своё молчаливое, почти тайное достижение.       Так просто можно было сломить человека, зная его уязвимые места. Но, владея этим знанием, Чонгук не стал им злоупотреблять: он сам был таким же — потерянным странником, утратившим веру в любовь. А внезапно вспыхнувшая между ними связь стала и их наркотиком, и их проклятием, и их спасением — единственным способом ощутить что-то настоящее, вырваться из удушающей фальши их светской, вычищенной до блеска жизни.       Проводя костяшками пальцев по покрасневшей щеке блондина, Чонгук говорит:       — Выглядишь красиво.       С нескрываемым озорством наблюдая за тем, как на алых, припухших от поцелуев губах проступает довольная улыбка — словно именно этого и ждал Чимин: комплимента от Чонгука, — он мягко скользит ниже, касаясь острого подбородка.       Пак Чимин — само олицетворение нежности и утончённости. Этакий провозглашённый ангел Кореи. Но Чонгуку он позволяет видеть и другую свою сторону: дикую, строптивую, необузданную. И этот контраст не на шутку сводит с ума. И даже сейчас Чонгук так слаб.       Наблюдая за томным взглядом карамельно-карих глаз, за белоснежной кожей полуобнажённой груди, украшенной золотыми нитями, за тем, как Чимин послушно откидывает голову назад, приоткрывая свои греховные губы с растёкшимся вишнёво-мятным блеском, как бы зазывая, приглашая, Чонгук теряет всякую выдержку, готовый подчиниться чарам нисколько не невинного ангела сиюминутно.       — Весь вечер думал о том, как запятнаю эту восхитительную красоту, — голос предательски надламывается, переходя на хрип, — когда он, озвучивая вслух мысль, навязчиво крутившуюся у него на уме с самого начала показа, проводит подушечкой большого пальца выше, оттягивая нижнюю губу модели.       Когда их взгляды встречаются, в мире остаётся только оно — это молчаливое признание, которое не требует слов. Чонгук улыбается так, будто знает обо всём заранее, и в этой улыбке нет ни упрёка, ни обещания пощады. Только приглашение. Чимин чувствует, как внутри что-то сгорает и одновременно загорается. Это не надежда и не отчаяние — это глубокая, животная потребность, которую нельзя объяснить, но которую можно признать и которой можно поддаться.       — Скажи мне остановиться, ангел, — и я остановлюсь, — серьёзным, но подрагивающим от нетерпения голосом говорит Чонгук, загипнотизированный предстающей перед ним картиной.       Не нужно вдаваться в подробности, что имел в виду Чонгук: Пак чувствовал то же самое — подавляющее, переворачивающее разум желание утонуть в плотских наслаждениях здесь и сейчас.       Они никогда не заходили так далеко. Бывали отели и апартаменты, виллы, яхты, автомобили — но всё это происходило в уединении, без лишних глаз и ушей. Люди Чонгука послушно дежурят за дверью, однако факт пребывания в общественном пространстве не исчезает: это и пугает, и подогревает адреналин, бегущий по венам. Чимин понимает: если откажет сейчас, Чонгук уступит без возражений, отложив близость на потом — до окончания мероприятия, когда они, возможно, случайно окажутся в одном и том же отеле.       Но…       Наплевать на запреты. Наплевать, что их могут поймать. Наплевать, что уже завтра появится статья, в которой журналисты будут строить догадки о том, почему Пак Чимин и Чон Чонгук — заклятые враги — одновременно исчезли с вечеринки.       Наплевать, наплевать, наплевать.       — Не хочу, — тихо отвечает Чимин, нежно обхватывая запястье мужчины, чтобы оставить влажный, липкий след от блеска на том месте, где чувствовался пульс.       Увидев, как зрачки Чонгука мгновенно расширяются, наполняя шоколадную радужку глубокой чернотой, он поспешно добавляет:       — Не хочу, чтобы ты останавливался, Чонгук-а.       Это словно нажать на спусковой крючок. Словно спустить цепного пса с поводка. Словно дать волю подлинной сути. И каждый раз, позволяя ей завладеть собой, Чимин теряет не только контроль, но и свою обычную, тщательно выстроенную реальность, погружаясь в водоворот, где существуют только они двое и эта их грязная, до одури порочная правда. Правда, которую он потом, дрожащими руками и с омерзением к себе, вновь запирает в глубинах сознания, до следующего неизбежного падения.       Ни секунды промедления, ни крупицы колебания. Чонгук берёт своё — с присущей ему жадностью.       Чимин не отстаёт — он ведь тот ещё собственник, особенно если речь заходит об одном конкретном человеке.       Лёгкие обжигает из-за недостатка кислорода. Под створками век мутнеет и плывёт, когда Чонгук целует его так — до превращающихся в ничтожный пепел звёзд. Всё, что остаётся Чимину — цепляться за крепкие плечи молодого мужчины, чьи аппетиты с каждым разом становятся всё более неутолимыми.       Ощущать кончиками пальцев жар его кожи, отчётливо слышать, как гулко бьётся его сердце под грудной клеткой, внимать его ругательствам вперемешку с безостановочным потоком комплиментов о том, какой Чимин красивый и сексуальный — голова от всего этого идёт кругом, а бурлящее в крови возбуждение силится и вовсе оставить ожоги крайней степени.       Нет смысла скрывать — Чимин жаждет этих прикосновений, жаждет этой близости, что хотя бы на время выдёргивает его из холодной сырой темницы, куда он сам себя заточил.       Вот ведь парадокс: тот, кого он презирает всем своим существом, вдруг становится для него проблеском света в тёмном царстве — Чонгук помогает сорвать оковы и почувствовать свободу, пусть даже ценой утраты контроля.       Соскальзывающий с плеч пиджак оседает на чёрном мраморе с глухим шорохом. Верхнюю часть тела облизывает ледяной воздух, и из-за контраста температур Чимин едва ли не задыхается. Ладони Чонгука, проводящие по коже брюк и стискивающие между пальцами его бёдра, беззастенчиво скользят выше, касаясь обнажённой поясницы, и это ощущается как разряд тока, пробирающий до самых костей.       — Будь я музыкантом, — шепчет Чонгук, на один короткий миг отпуская из плена своего рта вожделенные губы, — сочинил бы песню о том, как целовал тебя — такого притворно невинного для других, но покорного для меня — в свете ночных огней Парижа.       Если бы их связи носили иной статус, происходящее можно было бы назвать романтическим и даже поэтическим: они, запертые в роскошной уборной огромного особняка, где через маленькую террасу льётся уличный свет, а вдалеке мигают огни Эйфелевой башни, не могут насытиться друг другом, словно влюблённые подростки.       Но реальность, увы, намного жёстче: они по-прежнему — всемирно знаменитые люди, чьи публичные стычки служат ширмой для тайных встреч, где удовлетворяются лишь низменные желания. Никакой романтики — только дешёвое притворство.       Чонгук затихает, прижимаясь кончиком носа к раскалённой коже блондина и ведя неторопливо к виску, будто стараясь запечатлеть этот момент где-то на подкорке. Жест такой тихий, домашний, что Чимина обдаёт странной нежностью, не вяжущейся с тем огнём, что полыхает между ними. Ему до сих пор трудно понять, как в Чонгуке уживаются хищная жадность и такая трепетная деликатность.       Тот, словно прочтя сомнение, вонзает слова точно и безжалостно, как клык:       — Чтобы весь этот проклятый мир наконец понял: Пак Чимин принадлежит только мне. Всецело и безоговорочно.       Это не пустое признание — целая исповедь. И эта исповедь, такая неожиданная и откровенная, прознает Чимина в самое сердце.       Каждое слово Чонгука, словно невидимые путы, плотно обвивает его, лишая воли, но при этом даря странное, почти болезненное наслаждение. В груди Чимина всё сжимается от смеси страха и безумного восторга; он боится этой всепоглощающей жадности, но одновременно жаждет её. Он чувствует себя пойманным, но не желает спасения, позволяя этой тёмной, собственнической любви поглотить себя целиком, без остатка. В этой исповеди нет нежности, лишь жёсткая, неоспоримая правда, и Чимин, дрожа всем телом, понимает, что он уже давно смирился со своей участью.       Ладони обессилено соскальзывают на грудь Чонгука, пальцы путаются в лацканах его белоснежного пиджака, призывая наконец обнажиться. Маска сброшена, акт с прелюдиями планомерно подходит к завершению. Хочется лишь одного — быть ближе, кожа к коже, до подкашивающихся ног и сорванного горла. До тотального самоуничижения и последующего возрождения. Именно так заставляет его чувствовать себя Чонгук во время каждой их близости.       Младшего, впрочем, вся эта картина — изнемогающий в своих желаниях Чимин — не только распаляет, но и забавляет. Есть в этом определённый шарм — наблюдать за тем, как этот маленький дьяволёнок надувает губы в нарочито обиженном жесте, как его миниатюрные пальцы, украшенные умильными кольцами, нетерпеливо перебирают тяжёлые звенья цепей, как он всё норовит стянуть с него пиджак, чтобы вцепиться в грудные мышцы, провести по чернильной вязи многочисленных татуировок, царапнуть ногтями бронзовую кожу и рассматривать, как на ней остаются красные полосы.       Чёрт, Чонгук готов был отдать всё, лишь бы созерцать эту до дрожи восхитительную картину как можно чаще. Ведь это такая редкая привилегия — видеть Чимина настоящим, без лживой маски и благочестивых прикрас.       — Попроси, — с усмешкой на губах подначивает он, беззаботно проскальзывая к ширинке и пуговице на кожаных брюках модели, чтобы расстегнуть.       Чимин только и успевает ахнуть от неожиданности. Обрушив голову на крепкое плечо и впиваясь в рукав пиджака, он ощущает, как пальцы Чонгука ловко расправляются с нижней частью его одежды. Неспешно стянув с него брюки вместе с бельём едва ли до середины бёдер, Чонгук, обхватив его ягодицы, приподнимает Чимина над столешницей, не прикладывая при этом совершенно никаких усилий.       Всякий раз, когда он делает это — демонстрирует свою силу, поднимая его тело в воздух или трахая на весу, у Пака голова идёт кругом. Это настолько сексуально: быть предельно близко к крепкому торсу и ощущать, с какой лёгкостью и беспечностью Чонгук прижимает его к себе, словно Чимин — невесомая пушинка.       Прохладный воздух облизывает ягодицы, из-за чего кожа мгновенно покрывается колючими мурашками. Горячее возбуждение опоясывает низ живота и отдаётся в нём пульсацией. Член, порозовевший и влажный, упирается в поджарый пресс брюнета, пока его шустрые пальцы проскальзывают дальше, любовно проводя по расселине.       Чимин хочет рыдать навзрыд. Он грезил об этом две чёртовы недели, ублажая себя дурацкими игрушками, которые не приносили ему абсолютно никакого удовлетворения. Воспоминания о прошлых встречах, красочные фантазии и редкие фотографии недвусмысленного характера, которые они периодически отправляли друг другу, помогли перетерпеть эту мучительную разлуку. Но почему-то сейчас всё ощущается вдвойне острее, словно они не были вместе куда большее время. Или, быть может, это из-за того, что они находятся в общественном месте, чего раньше никогда не делали — чёрт уже разберёшь.       Адреналин, смешиваясь со сладкой истомой и лёгким шлейфом ранее выпитого алкоголя, вынуждает сознание Чимина превратиться в желейную субстанцию. Он просто хочет почувствовать Чонгука внутри — неважно, что это будет: его пальцы, язык или член. Для начала необходимо получить короткую разрядку, привередничать он будет чуть позже, когда первый оргазм за ночь позволит прояснить запутанные мысли.       — Давай же, ангел, — воркует Чонгук, умиляясь тому, как Чимин льнёт к нему, хотя он толком ещё ничего не сделал. — Всё, что тебе нужно сделать — попросить, — повторяет он тихим вкрадчивым голосом, зная, что это поможет модели сосредоточиться.       Нежно проводя носом по белокурому виску, он с упоением вдыхает давно ставший родным запах. Наблюдая за собственными действиями в отражении зеркала, Чонгук чуть оттягивает ягодицы своей раззадоренной ноши в стороны, любуясь тем, как сжимается вокруг пустоты маленькое розовое колечко мышц.       Приходится сильнее сжать челюсти, потому что из-за всего происходящего ему вот-вот сорвёт тормоза. Он так истосковался по этой заднице, по этому телу, по надсадным стонам своего строптивого ангела, что каждая секунда промедления кажется изощрённой пыткой. Чонгуку уже не терпится оказаться внутри, ощутить на языке привкус и текстуру кожи, снять накопившееся напряжение, как следует трахнув Чимина.       — Играл с собой, м? — срываясь на хриплый смешок, интересуется мужчина, едва проникая кончиками указательного и среднего пальцев в пульсирующее отверстие, ожидаемо оказавшееся влажным от использованной смазки. — Такой нетерпеливый, Чимин-а? — оставляя россыпь лёгких поцелуев на чувствительном местечке за ухом модели, продолжает забавляться Чонгук, испытывая неподдельный восторг от осознания мысли, что Чимин готовился перед их встречей, наверняка сгорая от ожидания быть заполненным его членом.       Чёрт, как бы он хотел понаблюдать за этой картиной: как этот маленький строптивый ангел растягивает себя своими крошечными неуклюжими пальцами, несдержанно покусывая губы, с которых время от времени срывается имя его любимого искусителя.       — Заткнись… — наигранно злобно шипит Чимин, из последних сил цепляясь за остатки гордости. — Заткнись, чтоб тебя…       Чем громче было его презрение к этой вызывающей развязности Чонгука, тем сильнее тянуло к ней, порождая странное, почти болезненное наслаждение.       Упираясь взмокшим от испарины лбом в крепкое плечо мужчины и сильнее сжимая дорогую ткань его пиджака, Чимин всячески старается не выдать очевидную реакцию на нежные касания длинных пальцев к своей чувствительной и истосковавшейся по ласкам заднице. Безусловно, хочется поддаться, запихнув своё эго куда подальше, но заставить Чонгука попыхтеть, чтобы получить долгожданный приз, перевешивает это сиюминутное желание.       — М-м, — неоднозначно мычит брюнет на дерзкий ответ, заворожённо исследуя собственные движения в отражении зеркала.       Вид белоснежной кожи округлых упругих ягодиц модели сводит его с ума. Внутренняя поверхность ладоней зудит почти навязчиво из-за неумолимого желания оставить на излюбленной части тела Чимина собственнические метки — обрушить на мягкую податливую плоть несдержанные шлепки, чтобы на ней ещё несколько дней красовались ярко-красные отпечатки вперемешку со следами от зубов и бесформенными засосами.       — Какой цвет? — спрашивает Чонгук, проникая в тугой жар ещё на несколько миллиметров — не для того, чтобы поддразнить, а для того, чтобы дать понять глупому ангелу, что его намерения вполне серьёзны.       Чимин всхлипывает, заслышав вопрос. Чёрт, он прекрасно знает этот тон. Как знает и то, что Чонгук не успокоится, пока не получит желаемого.       Он стиснул зубы, пытаясь вернуть себе ровный, притворный голос, но отголоски слёз дрожали в горле:       — Зелёный.       Пожертвовать принципами ради долгожданного удовольствия вдруг не кажется безрассудством. Да, он выжжен отчаянием. Но кто посмеет осудить его? Точно не тот, кто видел Чон Чонгука — демона до одури притягательного, обещающего вознести к небесам одним лишь прикосновением.       — Уверен? — уточняет мужчина.       Чимин ненавидит этот воркующий тембр — он выдаёт заботу, которой между ними быть не должно. Они не пара из романа; их связь — накалённая, грязная разрядка.       — Да, — шепчет он, как будто признаётся себе в запретном.       — Тогда будь любезен, ангел, сделай то, что я сказал, — приказывает Чонгук, и в этом приказе слышится непритворная ласка.       Чимину не нужно повторять дважды — ведь он знает, что если начнёт привередничать, то только отсрочит то, чего жаждет так сильно.       Проводя носом по бронзовой коже крепкой шеи и впитывая терпкий мускусный аромат, он всё же не сдерживает порыва и, едва отстранившись, шепчет:       — Ты такой злой.       Хриплый грудной смех Чонгука мгновенно заполняет помещение, отскакивая от мраморных стен глухим эхом. Чимин не понимает, почему каждый раз реагирует на его насмешки одинаково: кожа покрывается мурашками, жар расползается по венам, собираясь тяжёлым комком внизу живота. Томная дрожь стягивает пах, отдаётся сладостной пульсацией между стиснутыми бёдрами — прямо как сейчас.       Когда он всё же поднимает голову и обращает взгляд на несправедливо привлекательное лицо молодого мужчины, то теряет всякие ориентиры. Губы в дерзкой мальчишеской ухмылке и чёрные бездонные глаза не вызывают отторжения — напротив, остаётся только чистое, концентрированное желание, чтобы эта улыбка и этот взгляд принадлежали одному ему, Чимину, и никому больше. Внезапная жадность и ревность поджигают сердце, как пламя спички — фитиль, и подталкивают его к действию.       — Пожалуйста, Гук-а, — взмаливается Чимин, нежно обхватывая ладонями точёное лицо. — Ты нужен мне, — шепчет он, прокладывая дорожку влажных поцелуев к уголку рта Чонгука, не отводящего от него твёрдый беспристрастный взгляд. — Нужен мне внутри, — произносит так тихо, словно признаётся в чём-то настолько непристойном, в чём даже не принято признаваться в исповеди священнику.       Младшему большего и не требуется. Жалобный блеск карамельных глаз и льнущее к нему тело, жаждущее ласк, бьют по восприятию с таким размахом, что прежнее промедление кажется извращённой пыткой. Отныне — только действия.       Оплетая тонкую талию, он примыкает к греховным губам модели с долгожданным поцелуем. Они, мягкие и сладко-мятные на вкус из-за растёкшегося блеска, кажутся самым изысканным десертом. Вместе с тем, как Чимин игриво прикусывает металлические колечки, как оттягивает их на себя, пристально при этом глядя прямо в глаза, сводит Чонгука с ума. Член в штанах заинтересованно дёргается, испуская ещё больше влаги, моментально реагируя на каждую провокацию нисколько не невинного ангела. Милые маленькие пальцы путаются в его волосах, перебирают и оттягивают пряди, а Чонгук то и дело подставляется под его прикосновения, как безвольная кукла. Потому что Чонгук зависим от такого Чимина — несдержанного и раскрепощённого, идущего на поводу у собственных желаний, связанных с неоспоримым влечением.       — Сними… — прерывая страстный поцелуй лишь на миг, чтобы попросить мальчишку наконец избавиться от мешающей ткани, Чимин шепчет, как заведённый: — Сними скорее.       И кто такой Чонгук, чтобы проигнорировать эту мольбу?       Поспешно стягивая с себя пиджак и продолжая удерживать в объятиях свою раззадоренную ношу, мужчина укладывает вещь на прохладную мраморную поверхность. Подхватывая пиджак Чимина, он вешает его на плечики, предусмотрительно размещённые здесь организаторами вечера.       Этот маленький галантный жест вынуждает Чимина застенчиво улыбнуться.       «Быть может, Чонгук — не тот противник, которого я так настойчиво рисовал в своём воображении. Быть может, и во мне самом слишком много того, что нельзя назвать равнодушием», — эти навязчивые мысли совершенно не во время, цепляясь одна за другой, обрушиваются на сознание головокружительным вихрем.       Чонгук, усадив Чимина на теперь уже застеленную тканью столешницу, ловит на его лице почти детскую робость — и от этого в груди расплывается жгучее тепло. Пак Чимина в принципе трудно застать врасплох; он привык держать спину ровно, а взгляд — ясным и непроницаемым. Но в те редкие моменты, когда маска слегка съезжала, Чонгук ощущал не мнимую победу, а тихий, чистый триумф: не ради власти над ним, а ради права увидеть эту мягкую, хрупкую сторону.       Чимин поспешно опускает ресницы, будто опасаясь, что взгляд выдаст лишнее. Пальцы, по-прежнему вплетённые в смоляные пряди на загривке мужчины, едва заметно дрожат. Чонгук ловит это колебание, окольцовывает тонкую талию и прижимает изящный стан ближе к своему телу.       Между ними повисает светлое напряжение, похожее на вдох, который никак не решаются выдохнуть.       Чонгук отводит взгляд первым — не от слабости, а чтобы дать Чимину пространство вернуться к привычной решительности, если он того захочет. Но тёплая, упрямая мысль уже закрепилась внутри: увидеть его таким — драгоценность, которую не хочется отпускать.       Он задерживает дыхание у его губ, будто проверяя, не дрогнет ли мир от столь малой близости. Поцелуй выходит тихим, почти невесомым — обещанием, а не требованием.       Чимин отзывается с осторожной уверенностью, как человек, решившийся перейти черту, которую долго обводил мелом. Его пальцы соскальзывают на крепкие плечи и цепляются за них, словно за спасательный круг, но в этом нет ни просьбы, ни протеста — лишь признание: «Да, это тоже про меня».       Обувь, брюки и бельё совсем скоро оказываются где-то в стороне. На ступнях остаются белые носки, а на груди — переплетения золотых цепочек с очаровательными подвесками в виде цветов. Чонгук не спешит, подолгу задерживаясь взглядом на каждой мелкой детали. Всё потому, что Чимин для него — олицетворение искусства.       В его действиях прослеживается расчётливость и стать хищника, и это то, что сводит Чимина с ума. Так хочется, чтобы Чонгук прикоснулся — нежно или грубо — неважно. Чимин принимает обе его стороны, несмотря на то, что одна из них по-прежнему делает его — их — смертельно уязвимым.       Не дожидаясь указаний, он принимает вертикальное положение. Пространства между зеркалом и краем столешницы достаточно, чтобы растянуться на пиджаке, который услужливо расстелил Чонгук. Влажный, порозовевший от прилившей крови член шлёпается на низ подтянутого живота, оставляя на белоснежной коже липкую нить предэякулята.       Потемневшие до крайней отметки чёрные глаза Чонгука цепляются за это зрелище, и Чимин замечает, насколько грузно его крепкая, покрытая мелкой сеткой испарины грудь вздымается и опускается от вида столь развратной картины.       Чимин нисколько не стесняется своего обнажённого тела, прекрасно осведомлённый тем фактом, что Чонгук его в открытую боготворит. Особенно бёдра и ягодицы. Поэтому, лукаво прищурившись, он решает устроить маленькое шоу для своего преданного фаната — в знак признательности, так сказать.       Не прерывая зрительный контакт, блондин притягивает ладонь к губам. Распахнув их — припухшие и раскрасневшиеся от продолжительного поцелуя — он медленно всасывает два пальца в рот, закатывая при этом глаза и представляя вместо них тяжёлый горячий член Чонгука. Как бы ему ни хотелось почувствовать его солоновато-терпкий вкус на языке, приходится довольствоваться одними лишь воспоминаниями и пожирающим его тело взглядом бездонных тёмных глаз, наблюдающих за всем происходящим с жадностью дикого, но рассудительного зверя.       Чонгук ощущает: Чимин ведёт игру, подталкивает, пытаясь доказать, что не он один здесь держит нити власти. Но что с того? Чонгук готов безропотно опуститься на колени, если того попросит Чимин — настолько велико влияние этого коварного ангела над ним.       Поэтому разумеется, он позволяет. Чем бы дитя ни тешилось, всё равно в конце просить будет Чимин. Капризный, избалованный и — вот уж открытие — это вина и ответственность Чон Чонгука.       С интересом наблюдая за представлением, мужчина любовно проводит кончиками пальцев по белоснежной коже бёдер: она предательски быстро покрывается мурашками. Пах опасно близко находится к мягкой складке под восхитительно полными ягодицами, поэтому Чимин наверняка может ощущать, насколько Чонгук твёрд под брюками.       Но даже так он не спешит уступать, продолжая проворачивать свою маленькую шалость: как следует смочив пальцы слюной, Чимин вытягивает их изо рта со звонким влажным звуком, укладывая ладонь на хрупкую грудную клетку. Бархатная кожа так красиво сочетается с тонкими золотыми нитями украшений, что, как он знает, не может оставить мальчишку равнодушным.       Однако Чонгук, на каком-то бессознательном уровне предугадывая каждое следующее действие Чимина, с искусностью подстрекателя говорит:       — Давай, ангел, покажи как умеешь ласкать себя, — голос хриплый, на грани надрыва, ведь сдерживать себя невыносимо трудно.       Прозвучавшая фраза словно служит для Чимина разрешением, одобрением, которого он так долго ждал. Облизывая возвышающегося над ним мужчину жадным взглядом, такого чертовски привлекательного и сексуального, он скользит влажными подушечками пальцев к левому соску. Лёгкая стимуляция заставляет его сначала облегченно выдохнуть, а после издать протяжный стон.       Быть под прицелом цепкого и вязкого, словно густой мазут, взгляда ощущается вдвое острее. Чонгук почти не касается его, лишь невесомо оглаживает подрагивающие от нетерпения бёдра, но Чимин отчётливо чувствует, как пульсирует плоть под его брюками, и это сводит с ума настолько, что хочется рыдать и умолять Чонгука наконец трахнуть его — трахнуть так сильно, чтобы Чимин напрочь забыл собственное имя.       С неприкрытым упоением и даже благоговением рассматривая крепкие, упругие мышцы мужчины, невероятно притягательно перекатывающиеся под тёплым рассеянным светом, Чимин щиплет себя за сосок, перебирая чувствительную горошину между пальцами. Тонкие цепочки сдвигаются от малейшего движения, мягко царапая кожу, что только усиливает жгучий жар, разливающийся внизу живота. Истекающий предсеменем член заинтересованно подёргивается, когда пальцы, обласкав и второй сосок, соскальзывают ниже. Касаясь пупка, Чимин выгибается в пояснице, болезненно закусывая губу, чтобы не быть слишком громким, потому что внезапно всего этого для него становится слишком много — чувств, эмоций, напряжения.       По правде говоря, он на грани. И Чонгук, словно чувствуя это, прерывает весь его дешёвый спектакль одной простой репликой:       — Ты такой разбалованный, Чимин-а, уму непостижимо.       — Пожалуйста, Гук, пожалуйста… — всхлипывает блондин, профессионально давит на жалость, зная, что вежливая просьба не проскользнёт мимо слуха Чонгука.       Брюнет едва ли не закатывает глаза, понимая, что Чимин явно переигрывает, но всё равно ведётся на поводу его каприза, потому что, чёрт возьми, у него уже нет сил терпеть. Это до одури горячо — видеть Чимина таким изнеженным, таким нуждающимся, таким покорным. Да, Чонгук — слабовольный человек. Но кто его за это осудит?       Он безропотно опускается на колени, грубо подтягивая сладкую задницу к своему лицу. Беззастенчиво уткнувшись носом в стык бедра и паха, Чонгук жадно втягивает смесь ароматов — и лосьона для тела, и использованной смазки, и естественного запаха самого Чимина. Эта убойная комбинация кружит голову, как чёртов афродизиак.       Милые маленькие пальцы с многочисленными кольцами в виде проклятых цветочков зарываются в его волосы, даже не спрашивая разрешения, что вынуждает Чонгука издать хриплый протяжный стон, больше похожий на рокот. Одной только этой картины — распятого под ним Чимина, ворошащего его волосы и жаждущего прикосновений в самом сокровенном месте — достаточно, чтобы у Чонгука окончательно сорвало тормоза.       Царапая зубами гладкую кожу, мужчина цепляется за мясистую плоть бёдер, не оставляя никакого пространства между собой и своим любимым десертом, по которому так сильно успел истосковаться. Поднимая на Чимина томный, тяжёлый взгляд, он ловит в его карамельно-карих глазах тень самого настоящего безумия.       Оказывается, страсть, вперемешку с нуждой, творит из человека тряпичную куклу. А начиналось всё так правдоподобно… Чонгук даже на секунду поверил, что на этот раз Чимину удастся довести начатое до конца. Увы и ах.       Он нисколько не церемонится, проводя влажным, горячим языком вдоль всей длины перепачканного предсеменем члена. Чимин, распахнув рот в звонком стоне, выгибается навстречу умелым губам, позволяя Чонгуку всё, что заблагорассудится.       — Будь тихим, ангел, — как бы невзначай напоминает мужчина, растягиваясь в дерзкой ухмылке. — Иначе уже после полуночи выйдет статья с догадками о том, кто же заставил Пак Чимина так сладко стонать в уборной этого роскошного особняка, — без всякого зазрения совести забавляется.       Обхватывая ладонью основание очаровательного члена перед собой, Чонгук прижимается губами к набухшей и сильно порозовевшей головке, чтобы обвести её кончиком языка и пососать, как чёртов леденец. Реакция следует незамедлительно: Чимин вздрагивает, с силой дёргая Чонгука за волосы и разразившись очередным надсадным стоном.       — Хочешь этого, м? — спрашивает он уже более серьёзным тоном, не отводя при этом взгляда от застеленных слезливым блеском карамельных глаз. — Хочешь, чтобы весь мир узнал, какой ты грязный и порочный для меня? — не вопрос — провокация.       — Нет… — хрипит Чимин, крепче, чем прежде, сжимая между бёдрами голову болтливого мальчишки.       Как бы ему ни хотелось казаться убедительным, на уме навязчиво крутилось только одно слово: «блажь, блажь, блажь». Сколько угодно можно было затыкать безразмерную пробоину сладкой ложью, однако это нисколько не отменяло того факта, что Чимин действительно жаждал заполучить то, чего у него никогда не выйдет заполучить — планка слишком высока.       — Лжец, — лаконично отвечает Чонгук, умело считывая то, о чём думает Чимин, потому что прекрасно знает: одна только мысль о том, что их нетипичные отношения могут рассекретить, вызывает у модели прилив острого возбуждения.       Об этом свидетельствует не только прежний опыт их совместных ночей и череда грязных разговоров, но и сжимающееся вокруг пустоты колечко мышц, к которому Чонгуку уже не терпелось прильнуть — это мгновенно позволило бы вытряхнуть из вредного ангела всю напускную браваду.       Проскальзывая ладонями к упругим половинкам, он оттягивает их в стороны, едва ли не воркуя от предстающей картины: использованная ранее Чимином смазка методично вытекала из отверстия, а кожа приобрела красивый розоватый оттенок.       Как бы Пак ни пытался сдерживаться, у него не получается. В какой-то момент ему становится совершенно наплевать, где они находятся, потому что всё, о чём он может думать: Чонгук. Его язык, его пальцы, его тело — всего этого ему хотелось заполучить без остатка.       Пусть. Пусть весь мир узнает. Потому что никто больше не может претендовать на Чон Чонгука, кроме него одного. Ни одна богатая сучка — что было лишь вопросом времени, ведь кто-то должен был продолжать всем известный род — не достойна заполучить этого великолепного мерзавца себе. Все они могут катиться к чёрту.       Волны нестерпимого жара накатывают на Чимина, как цунами. Это настолько восхитительно, настолько оглушительно, что всё, что находится за пределами этого помпезного убранства, становится абсолютно неважным, ненужным, неинтересным. Ни игр, ни соперничества, ни притворства — остаётся только чистая, концентрированная похоть и двое снискавших друг в друге свою погибель и своё спасение странников.       Влажный, горячий язык Чонгука проникает всё глубже, а умелые губы посасывают чувствительную кожицу ободка; иногда проскальзывают и укусы, но не грубые, а нежные и игривые.       — Хочу быть задушенным твоими сладкими бёдрами, — произносит Чонгук одну и ту же фразу, фигурирующую из раза в раз в моменты их близости.       Это желание было чистой правдой. Он действительно одержим бёдрами и ягодицами Чимина. Одержим этой мягкой упругой плотью, которая пружинила и сотрясалась под его ладонями, принимая его член так самозабвенно, так покорно.       Под налитыми свинцом веками скапливаются жгучие слёзы. Но это слёзы не от страдания, а от клокочущего в груди чувства освобождения, которое Чимин мог испытывать, находясь рядом только с одним человеком — Чонгуком. Это одновременно и вызывало восторг, и злило до дрожи.       Он не мог позволить себе проникнуться к Чонгуку более глубокими чувствами: ведь было очевидно, что их отношения не имели никаких шансов на серьёзность. Но даже так, даже зная, что претендовать на место в чужом сердце абсолютно бессмысленно, даже понимая, какую душевную боль и страдания принесут эти муки — быть отвергнутым, Чимин не мог удержаться от соблазна. Он был как мотылёк, летящий на огонь, прекрасно осознавая опасность, но слишком опьянённый светом, чтобы отступить.       Чонгук понимал это так же остро. Он видел, как Чимин отступает, как выстраивает баррикады из язвительных шуток и замечаний, чтобы никому не позволить пробраться в укромные комнаты своей души. И где-то в глубине Чонгук испытывал ту же тревогу, что и Чимин — из-за страха. Страха той самой простой, но пугающей правды: если он позволит себе любить по-настоящему, то уже не сможет жить как прежде. Это значило открыть дверь и впустить весь хаос чувств, означало стать уязвимым перед человеком, присутствие рядом с которым вызывает и смятение, и трепет. Он видел это в Чимине — в тех редких мгновениях, когда барьеры опускались, и в карамельно-карих глазах вспыхивало что-то почти детское, почти искреннее. Эти проблески надежды пугали сильнее любой угрозы. Но страхи — штука обоюдоострая. Они и связывают, и разрушают. Особенно когда двое проводят рядом слишком много ночей.       Ощущая, как его взмокшие волосы сжимают сильнее у корней, а лежащие на его плечах бёдра заходятся в предоргазменных судорогах, Чонгук проскальзывает ладонями к тонкой талии модели. Лаская разгорячённую кожу на дрожащей груди, он нащупывает твёрдые соски, пощипывая и перекатывая чувствительные горошины между пальцами.       Наблюдать за таким Чимином — вот-вот достигшим кульминации — выше его сил. Собственный член в штанах гудит и ноет, но удовольствие маленького ненасытного ангела для него первостепенно. Поэтому Чонгук продолжает усердно работать губами и языком, поедая сладкую задницу перед собой, как какой-то изысканный десерт.       — Не могу… — хрипит на грани слышимости Чимин. — Не могу больше… — всё причитает он, чувствуя, как из уголков глаз к вискам стекают тонкие солёные дорожки, что наверняка безвозвратно испортит макияж, но это последнее, что его сейчас волнует.       Чимин сдерживался, как и ждал, слишком долго. Две чёртовы недели не ощущать на себе прикосновений этих сильных рук и ласк умелых губ — настоящая пытка. Это уже не привычка даже, а потребность: быть под надзором бездонных тёмных глаз и окутанным восхитительным мускусным ароматом, отдаваться во власть этого кровожадного, но в то же время нежного зверя — полностью, без остатка.       Когда движения языка становятся всё настойчивее, Пак всё же проглатывает гордость и обращается к своему персональному искусителю с единственной, имеющей смысл, просьбой:       — Разреши, пожалуйста, Чонгук-а, разреши…       Чонгук даже не удосуживается приостановить своё увлекательное занятие, чтобы дать ответ словами, лишь устремляет томный взгляд к лицу, взывающему к нему, одобрительно покачивая головой.       Чимин, полностью растворившись в этих цепких глазах, наблюдающих за ним одновременно так благоговейно и плотоядно, взрывается, как праздничный фейерверк. До боли закусывая нижнюю губу, тем самым предотвращая пытавшийся вырваться из груди задушенный стон, он позволяет себе отдаться чувству всепоглощающего удовольствия, к которому его неустанно возносил Чонгук.       Жар, растекающийся по венам, обжигает кожу изнутри, словно во время лихорадки. Конечности, налитые свинцом, настолько расслаблены, что ими едва ли можно пошевелить.       Чимин так и замирает в одной неподвижной позе: с прикушенной губой и устремлённым взглядом на причину своего персонального коллапса, пока член всё продолжал орошать живот и грудь жемчужно-белыми разводами. Только когда тот прекращает подёргиваться, испуская последнюю каплю, Чонгук отстраняется от его изнеженного входа. Прохладный воздух облизывает промежность, покрытую слюной, и эта пустота ощущается до невозможности удручающей.       Что ж, Чимин действительно жаден до ласк. И Чонгук знает об этом как никто другой.       Он, облизываясь, как довольный кот, налакавшийся сливок, оставляет на внутренней стороне бедра блондина нежный поцелуй. Долгую минуту рассматривает тот беспорядок, который сам же устроил, что явно вынуждает Чимина смутиться. Это заметно по усилившемуся румянцу на его щеках и по тому, как он отводит взгляд в сторону.       — Ты делал это десятки раз, ангел, — напоминает Чонгук как бы невзначай, ни в коем случае не упуская возможности поддразнить. — Кончал только от моего языка в себе, — уточняет, как будто Чимин изначально мог не понять, что конкретно он подразумевал. — Что же изменилось теперь?       Помимо того, что это весело, это ещё и очень мило — наблюдать за тем, как Чимин, пытающийся казаться ледяным и отстранённым, превращается в оленёнка, ослеплённого светом фар.       Пак давать ответ на поддёвку не спешит — не потому, что нечего сказать, а потому что у него элементарно нет сил. Прикрывая тяжёлые веки, он позволяет поднявшемуся с колен Чонгуку нависнуть над его изнеженным после яркого оргазма телом неприступной скалой.       Мальчишка, перехватывая его руки за запястья, переплетает с ним пальцы и утыкается лицом в его покрытый тёплыми каплями семени живот. Золотые нити украшения скользят по груди по мере того, как Чонгук продвигается всё выше, бесстыдно слизывая с белоснежной кожи вязкую жидкость.       Чимин только и успевает ахнуть от неожиданности, когда младший, достигая одного из сосков, присасывается к нему, причмокивая при этом, как младенец.       Сколько в нём ещё было стыда и разнузданности — оставалось только догадываться. Но именно это и притягивало Чимина: то, насколько Чонгук был открыт своим желаниям.       Выгибаться навстречу каждому жесту, подставляться под каждое прикосновение — всё, что оставалось делать и, по правде говоря, это всё, что хотелось делать Чимину. Истома, окатившая тело некоторое время назад, немного улеглась, но, однако, ясности ума это не принесло. Кроме Чонгука и этих стен, в которых они самозабвенно отдавались плотскому наслаждению, для него по-прежнему ничего не существовало.       — Порядок? — голос Чонгука тихий и хриплый, пронизанный заботой, которую он уже не пытается скрыть.       Распахнуть налитые свинцом веки кажется тем ещё испытанием. Но когда Чимину, приложившему все возможные усилия, удаётся это сделать, последние остатки здравомыслия превращаются в ничтожную труху.       Их лица разделяют всего несколько миллиметров, и от этого становится ещё опаснее. Пак отчётливо может наблюдать, как в глазах напротив пляшут не привычные озорные смешинки, а тень самого настоящего беспокойства. Тогда-то Чимин и задумывается над важными вопросами: «Когда всё стало настолько сложным? Когда между ними надломился барьер, разделяющий реальность от притворства? Когда Чонгук перестал быть для него той квинтэссенцией безвкусной роскоши, которую он так отчаянно презирал?»       Когда, когда, когда?       — Поцелуй меня, — наперекор гложущим мыслям о том, что они с Чонгуком безрассудно стёрли все границы, — просит Чимин.       Чонгук безропотно исполняет просьбу, примыкая к искусанным губам модели и даря удивительно нежный поцелуй. Его самого застаёт это врасплох: обычно умоляющий и находящийся на грани слёз Чимин вызывает в нём совершенно иные чувства — тёмные, непотребные, абсолютно противоположные тому, что он испытывает сейчас. Всё, чего хочется Чонгуку, — это убраться как можно дальше от пытливых взглядов и назойливых вспышек фотокамер, извечно прикованных к ним; закутаться в тёплое одеяло, заключить Чимина в свои объятия и никогда больше не отпускать.       В нём всегда билась жилка безнадёжного романтика, но никогда прежде у него не возникало желания показывать кому-то эту уязвимую сторону. Однако, как уже выяснилось, Чимин был другим — не мимолётной связью, чьё лицо моментально стиралось в бесформенную кляксу. Логика того разрушительного урагана чувств, которые в нём вызывал Чимин, порой казалась Чонгуку не просто необъяснимой, а нездоровой. И тем не менее это не отменяло одного простого факта: Пак Чимин — единственный из всех, кто заставлял его что‑то чувствовать, кто будоражил его сознание и кто принимал его таким, какой он есть, со всеми его нелицеприятными чертами характера. Это не то, что подкупало — обезоруживало.       Чимин тихо всхлипывает прямо в поцелуй, и этот маленький неприметный звук отдаётся в груди у Чонгука тёплым покалыванием. Ощущая, как блондин стискивает между ног его торс, заключая его тело в своеобразную клетку, Чонгук мягко отстраняется от плюшевых губ и приковывает взгляд к кукольному лицу перед собой — раскрасневшемуся и изнеженному.       — Чего ты хочешь, ангел? — спрашивает он, хотя в общем-то уже знает ответ на этот вопрос.       Всё же ему было приятно слышать, как Чимин, отчаянно старающийся казаться холодным и отстранённым, озвучивает эти слова вслух. Это даёт Чонгуку понять, что он не один здесь испытывает то, что ему нельзя чувствовать.       Внезапно стыд улетучивается, и ощущение собственной уязвимости перестаёт казаться омерзительным. Возможно, после всего произошедшего Чимин будет жалеть — как это бывает всегда, когда они расстаются. Он будет упрекать себя за несдержанность, за то, что позволил Чонгуку снова его одурачить, вывести на чистую воду. Но разве не это дарит чувство свободы? Оно яркое, но в то же время зыбкое, как мираж — его персональная зависимость. И, как у всего, у этой зависимости есть своя цена.       — Тебя, — шепчет Чимин на грани слышимости, прячась в изгибе крепкой шеи, лишь бы не быть под прицелом жгучего взгляда. — Хочу всего тебя, — признаётся наконец в своём истинном желании, зреющем в глубине сознания. — Без остатка, — слова утопают в тепле и запахе бронзовой кожи, пока бешено бьющийся под ней пульс выдаёт Чонгука с потрохами.       Для Чимина это словно избавление от оков: понимать, что эти чувства, пусть и стягивающие сердце болью, оказываются взаимными.       — Жадный, — парирует Чонгук, но целует его первым, отсекая возможность продолжить диалог.       Расцепляя замок из пальцев, он окольцовывает тонкую талию модели, прижимая к себе собственнически, но в то же время бережно. Миниатюрные пальцы тут же зарываются в его волосы, любовно перебирают пряди, периодически соскальзывая на шею и плечи, чтобы помассировать мышцы и поиграть со звеньями увесистых цепей.       — В сумке… — говорит Чимин заплетающимся языком, разрывая восхитительный поцелуй на один короткий миг.       Ощущая, как уголки губ Чонгука приподнимаются в шкодливой ухмылке, он шлёпает его по груди, как бы давая понять, что это комментировать не стоит.       — М-м, — неоднозначно мычит брюнет, отрываясь от вожделенных губ как раз тогда, когда в их лёгких почти не остаётся воздуха.       Протягивая ладонь к сумочке-футляру, он щёлкает замком, обнаруживая внутри помимо телефона, косметических миниатюр и мятных леденцов несколько блистеров и крошечный тюбик со смазкой.       — Я правильно понимаю, Чимин-а, ты рассчитывал кого-то подцепить этим чудным вечером? — посмеивается Чонгук, делая вид, что совсем не обратил внимания на содержимое сумочки, полностью сосредоточившись на своей любимой забаве — поддразнивании.       — Да, одного наглого и самодовольного мальчишку, — фыркает блондин, нисколько не растерявшись.       Проскальзывая ладонью к блистеру, он цепляет упаковку и подносит её к губам Чонгука. Когда тот безропотно прихватывает квадратик с контрацептивом зубами, Чимин выдерживает паузу, будто пробует на вкус собственную смелость, а затем добавляет уже тише:       — Имени его, признаюсь, не помню. Досадно, не правда ли? — вкрадчиво мурлычет, почти касаясь дыханием, и с явным удовольствием наблюдает, как глаза напротив округляются от такой дерзости.       — Вот как, значит? — спрашивает в ответ Чонгук, легко вживаясь в роль, прежде чем разорвать блестящую упаковку зубами. — Похоже, мне придётся напомнить тебе это имя, — он произносит эти слова прямо в маняще приоткрытые губы таким сокровенным шёпотом, словно даёт обещание — впрочем, это оно и есть.       Пак, нежно обхватив подбородок молодого мужчины, заглядывает в его глаза. На их дне плещется неприкрытая похоть, смешанная с чем‑то новым, ранее неизведанным — покорностью, верностью, преданностью. Сейчас Чонгук напоминает ласкового щенка, ищущего внимания у своего любимого хозяина. Возможно, Чимин всё это лишь воображает, но трудно отрицать: приятно — быть для Чонгука настолько желанным.       — Уж сделай одолжение, Джей Кей, — комментирует блондин, растягивая губы в лукавой улыбке, прекрасно понимая, что этот жест станет отправной точкой.       Невозможно устоять перед соблазном снова его поцеловать. Но Чонгук, почти как и всегда, опережает мысли Чимина — первым примыкая к его губам. Это не тот робкий, осторожный контакт; поцелуй пылкий, страстный и бесстыдный, с усилием, которое не оставляет сомнений в намерениях. В нём нет долгих церемоний — лишь наглое требование, которое отнимает дыхание и заставляет сердце биться быстрее.       Больше они не говорят. Когда Чонгук всё же находит в себе силы возобладать над рассудком, он выпрямляется, улавливая сорвавшийся с уст Чимина тихий восторженный вздох. Реакция модели безусловно льстит, но это явно не всё, что Чонгук готов ему предложить. На самом деле, это лишь крохи.       Взгляд медленно скользит по чуть приоткрытым, ещё влажным губам Чимина, затем поднимается к затуманенным глазам, в которых сейчас читалось лишь чистое, неподдельное желание. Чонгук усмехается — нежно, но в то же время хищно. Он протягивает руку, невесомо касается большим пальцем нижней губы блондина, легко проводит по ней, стирая едва заметный след слюны с остатками блеска.       Неторопливо расстёгивая брюки и спуская их вместе с бельём, Чонгук принимается раскатывать тонкий латекс по стволу, истекающему естественной смазкой и болезненно жаждущему разрядки. Закончив с собой, он переходит к Чимину, нетерпеливо закусившему губу. Предварительно согрев смазку между пальцами, Чонгук невесомо проводит по поджавшимся яичкам распятого под ним ангела, после чего скользит ниже, слегка проникнув внутрь тугого жара.       Чимин наблюдал за всем происходящим словно околдованный. За игривым блеском тёмных глаз, за маленькой складкой между нахмуренными бровями, возникавшей всякий раз, когда они переходили от прелюдии к действию, за сосредоточенным выражением лица этого чертовски привлекательного молодого мужчины. Наблюдал за тем, как красиво приглушённый свет играл на бронзовой коже, под которой натренированные упорным трудом мышцы плавно перекатывались от малейшего движения, за тем, как звенья серебряных цепей скользили по накаченной груди при каждом вдохе и выдохе.       Ему не терпелось прикоснуться, вцепиться в упругие бицепсы, уткнуться Чонгуку в шею, как он делал всякий раз. Чимин никогда не признавался, но Чонгук, скорее всего, уже уловил эту закономерность: ему нравилась поза, когда между телами не остаётся и миллиметра пространства, когда руки находят спину и плечи партнёра, когда можно скрыть свои непрошеные слёзы в чужом тепле, лишь бы не быть замеченным. Это было чувственно. Это было нежно. Это дарило иллюзию защищённости и нужности, словно они занимались любовью. Хотелось ли Чимину, чтобы это было на самом деле, — уже совершенно другой вопрос.       Чонгук, обильно смазав и себя, и блондина, любовно обхватил его ноги под коленями, скрестив лодыжки и уложив их на своё плечо — покрытое татуировками.       — Видел бы ты себя сейчас, — хрипит он, облизывая голодным взглядом предстающую перед ним картину. — Не могу поверить, что всё это — моё, — комментирует Чонгук, ласково проводя ладонями по мясистым бёдрам модели и подтягивая его сладкую задницу к своему паху.       Чимин ощущает, как упругая влажная головка крупного, увитого венами члена упирается в складку под его ягодицами, а вкупе с собственническими словами Чонгука это вынуждает его несдержанно выгнуться в пояснице и издать надсадный стон.       Грёбаный боже, даже словами передать невозможно, как ему хочется, чтобы Чонгук поскорее толкнулся внутрь, заполнив его своим первоклассным членом до краёв.       Не успевает он подумать об этом, как Чонгук берёт и делает. Он входит мягко и неспешно, очевидно не желая причинить никакого вреда, даже несмотря на предварительную растяжку. Одна только головка уже восхитительно распирает Чимина, но это совершенно не отменяет его жадности. Хочется больше, ближе, теснее, чтобы под створками век взрывались звёзды, а телесная оболочка сгорала в агонии этого порочного влечения.       — Чёрт, детка, — беззастенчиво ругается Чонгук, прикрывая налитые свинцом веки и упираясь взмокшим виском в щиколотку Чимина, прямо над кромкой белоснежного носка. — Я так сильно скучал по этому чувству, — откровенничает он, одновременно с этим проскальзывая глубже.       Тело потряхивает, как при лихорадке. Переизбыток ощущений и эмоций затмевает разум; остаётся только разливающийся по венам и пронизывающий кости жар.       Спокойно смотреть на Чонгука — на этого притягательного демона, стоящего над ним как неприступная скала — Паку почти не под силу. Сквозь дымную пелену перед глазами мелькают его упругие грудные мышцы, сливающиеся в одну неясную кляксу татуировки и глубокий, тёмный взгляд, в котором Чимин блуждал, как потерянный странник.       — Я был в ярости, — как в бреду продолжает бормотать Чонгук. — Две чёртовы недели, ангел, — дыхание и вовсе сбивается, когда ему удаётся войти наполовину: тугие горячие стенки превосходно стискивают его твёрдую плоть, доставляя непомерное удовольствие. — Из-за этого проклятого графика я не мог встретиться с тобой, не мог оказаться внутри твоей восхитительной задницы, — голос срывается на хрип, а кожа покрывается тонкой сеткой испарины. — Это, блять, сущее наказание… — пальцы сильнее стискивают мягкую плоть бёдер модели, как какую-то игрушку антистресс, однако это мало помогает утихомирить разбушевавшиеся чувства. — Не быть рядом с тобой — чёртов ад, знаешь? — риторический вопрос и его самого вынуждает горько усмехнуться. — Клянусь, детка, это сводит меня с ума… — наконец Чонгук приходит к единственному правильному умозаключению, вместе с тем погружаясь в стенающего под ним Чимина до упора.       Разнузданные звуки шлепков стальных бедёр о мягкую, воздушную, как облако, задницу заполняли туалетную комнату, а срывавшиеся с уст модели мелодичные стоны и вовсе превращались в целую симфонию, которой Чонгук внимал как оголодавший человек. Он действительно не мог понять, как ему удалось прожить без такого Чимина столь продолжительное время. За два года своих нетипичных отношений длительные перерывы у них случались крайне редко, и Чонгук ненавидел их всем своим естеством.       Если бы Чимин знал, что этот спонтанный секс так развяжет мальчишке язык, он бы хотя бы морально подготовился. Потому что всё, что он сейчас слышит от Чонгука, медленно, но верно разрушает его. Эта абсолютная искренность и эмоции, которые он даже не пытается сдерживать — вылившиеся в злость на стечение обстоятельств, из-за которого они не могли видеться и предаваться своему греху, — обезоруживают.       Каждая новая фрикция — как удар хлыста по тщательно оберегаемому Чимином миру, где они — всего лишь пешки собственных прихотей. И теперь, всматриваясь в тёмные, до невозможности цепкие глаза, Чимин наблюдает, как этот мир рушится с поразительной лёгкостью — с такой, с какой не обвалился бы и карточный домик от одного лишь дуновения ветра.       В уголках глаз скапливаются жгучие слёзы. Жар, разливающийся по венам, концентрируется внизу живота, на который Чонгук, укладывая свою ладонь, чуть надавливает, как делает всегда, упиваясь этим ощущением: тем, насколько он глубоко находится внутри прелестного ангела, отдающегося ему так самозабвенно, так покорно. Чимин, распахивая рот в хриплом стоне, кладёт свою ладонь поверх ладони Чонгука, сжимая его длинные пальцы своими миниатюрными с милыми цветочными кольцами.       Чонгук действительно зависим от этого контраста. Они дополняют друг друга не только внешне, но и внутренне: в Чимине — порядок, спокойствие и почти хрустальная аккуратность мыслей; в Чонгуке — импульсивность и непредсказуемость. Разница в росте и телосложении только подчёркивает их несовпадение, но именно оно делает их сочетание таким притягательным — как будто два полюса одного магнита, которых ничто не может удержать далеко друг от друга.       Чимин, с его тонким, выверенным телом и фарфоровой кожей, будто специально создан быть той опорой, которая упорядочивает хаос. Его движения точны, как шаги танцора, голос мягок и продуман, а каждый жест говорит о контроле и привычке держать всё в рамках. Чонгук — другая стихия: загорелая кожа, татуировки, пирсинг, грубоватая сила и энергия. Он не просто живёт — он рвётся, испытывает границы, ломает условности, и этим бескомпромиссным напором заставляет Чимина реагировать, смягчаться и открываться навстречу новому.       В мире, где всё вокруг кажется искусственным, их отношения — одно из немногих мест, в котором есть подлинность: не отрепетированная романтика, а живое, иногда грубое, иногда нежное присутствие друг друга. Им хорошо в этой шаткой гармонии. Чимин придаёт Чонгуку структуру; Чонгук же дарит Чимину свободу быть несовершенным, чувствовать и действовать спонтанно. Вместе они находят баланс — не идеальный и не статичный, но по-настоящему их.       — Гук… — голос Чимина тих, но даже так в нём невозможно не услышать просьбу.       Чонгук не изверг. Он и сам пребывает на грани, ведь эта близость настолько желанна, настолько долгожданна, что изначально нельзя было рассчитывать на натренированную годами выдержку — даже ей это непосильно. Долгие, изматывающие раунды они приберегут на потом, когда скроются за дверями фешенебельного отеля, чтобы как следует утолить свой животный голод.       — Чёрт, — очередное ругательство срывается с губ Чонгука, пока он, перекладывая одну ногу Чимина на своё второе плечо, подхватывает его под ягодицами и с лёгкостью поднимает в воздух. — Иди ко мне, ангел, — шепчет он, притягивая тонкую фигуру к себе, что позволяет блондину обвить его талию и обнять за шею.       Чимин любил целоваться, а Чонгук любил ему потакать. Поэтому почти сразу их губы находят друг друга, сливаясь в страстном поцелуе.       Младший, стискивая в ладонях упругие половинки, буквально натягивает модель на свой изнывающий член, одновременно с этим преодолевая несколько шагов к стене. Бережно прижимая Чимина к прохладному мрамору, он принимается двигаться более плавно и размеренно.       Новая поза позволяет проникать намного глубже, и это сводит Чимина с ума. Вороша смоляные пряди на макушке Чонгука, он соскальзывает губами ниже, сначала к его подбородку, затем к углу челюсти, потом к уху.       — Люблю твой член… — бессвязно лепечет блондин, опаляя жарким дыханием тёмный висок. — Так чертовски сильно… — признаётся в своей маленькой тайне, теряя всякий стыд, ведь тот из него неистово выбивал Чонгук.       Губы мальчишки невольно растягиваются в озорной ухмылке. Он одурманен таким Чимином — грязным и порочным, подверженным своим плотским желаниям, отдававшимся им с головой. Такой Чимин — его персональное божество.       — Да? — поддразнивает он, уткнувшись носом в румяную щеку модели, не прерывая фрикций. — Нравится быть заполненным? — едва ли не шипит Чонгук, ощущая насколько сильно Чимин сжимает его внизу.       Болтать сил нет, но всё же Пак прикладывает то последнее, что в нём осталось, чтобы дать вразумительный ответ:       — Лучшее чувство в мире… — голос тихий и протяжный, а голова безвольно обрушивается на крепкое плечо.       Толстая головка в который раз попадает в самую чувствительную точку, и это вынуждает Чимина прижаться к сильному телу теснее. В очередной раз осознание того факта, что Чонгуку почти не приходится прилагать какие-либо усилия, чтобы держать его на весу, будоражит до дрожи.       Окольцовывая влажную от испарины шею мужчины, Чимин зарывается лицом в укромное местечко — туда, где под бронзовой кожей бьётся жила — и припадает губами к милой родинке, почти такой же, как у него. Было ли это простым совпадением или случайностью? Чимин счёл бы это таковым, если бы на тыльной стороне ладони у них с Чонгуком не оказалось ещё одной пары родинок. Быть может, они действительно предназначены друг другу самой судьбой? Или уже никто, кроме него, не верит в эту чушь?       — Вспоминай, Чимин-а, — чеканит младший по буквам.       Глубокий хриплый голос опалял раковину уха, пока Чимин отчаянно пытался удержаться на границе реальности — что почти невозможно, только не сейчас, когда его переполняло столько эмоций. Тактильный контакт вкупе с ощущением невесомости и восхитительно распирающим его членом утягивали в какой-то другой, параллельный мир. В какой-то момент Пак даже собственные стоны перестал слышать, только развратные шлепки кожи о кожу и жаркие вздохи Чонгука.       — Вспоминай, — настойчиво вторит мужчина, ни на секунду не прекращая вбиваться в сладкую задницу модели.       У Чимина под сомкнутыми веками взрываются звёзды, сиюминутно разлетаясь в ничтожную пыль. Чонгук, крепко удерживающий его изнеможённое тело на весу и безостановочно стимулирующий своим первоклассным членом чувствительную точку внутри, его сбитое дыхание и пряный мускусный запах, окутывающий со всех сторон — всё это в тандеме подводит к опасной грани.       Распахивая иссохший от стонов рот, он причитает имя своего любимого искусителя, как мантру, искренне желая ему угодить, быть для него самым лучшим:       — Чонгук, Чонгук, Чонгук.       От здравого смысла остаются жалкие ошмётки. Сознание мутнеет настолько, что Чимин перестаёт отдавать своим действиям хоть какой-то отчёт, бездумно смыкает зубы на том самом месте на шее Чонгука, где у него находится родинка, проводит по ней горячим языком, посасывая кожу и удовлетворённо смакуя привкус соли.       Отчётливо ощущая, с какой силой мужчина стискивает челюсти от этого до невозможности собственнического действия, как он входит в него до упора, как он изливается в презерватив, наполняя его тёплым вязким семенем, Чимин переходит грань вслед за Чонгуком.       Настигающий оргазм, ярче и острее предыдущего, накрывает оглушающей волной.       Теснее прижимаясь к крепкому телу, он переживает свою маленькую смерть и последующее перерождение, неистово сокращаясь на восхитительно распирающем его члене и выжимая из Чонгука всё до последней капли.       Такой Чонгук — выплеснувший всю свою культивируемую ярость, сбросивший накопившееся напряжение и выглядящий как до отвала насытившийся дикий кот — до невозможности красивая картина. Самая любимая картина Чимина, если быть откровенным.       На стоящий в ушах белый шум накладываются ругательства, непрерывно срывающиеся с уст мальчишки, и это то, что вынуждает Чимина рассмеяться — совершенно искренне, даже как-то по-детски.       Подумать только… Они занялись сексом в уборной помпезного особняка в чёртовом Париже. Мог ли Чимин предположить, что окончание этого роскошного вечера пройдёт именно так? Да никогда в жизни.       — Веселишься? — вдруг спрашивает Чонгук, ощущая, как уткнувшийся ему в шею блондин тихонько хохочет.       Сладкая истома растекается по конечностям, поэтому любое, даже самое малейшее движение кажется непосильной задачей. Осторожно наваливаясь на хрупкое тело, тем самым плотнее пригвождая Чимина к стене, мужчина заглядывает в его карамельно-карие глаза, застеленные хмельной дымкой. Изнеженное лицо, залитое спелым румянцем и смазанный макияж вынуждают его член, по-прежнему находящийся внутри модели, заинтересованно дёрнуться.       Боже правый, что он творит с ним одним только своим греховным видом…       Тонкие пальцы, проскальзывающие от татуированного плеча к шее, тому месту, куда блондин его укусил, задерживаются на наверняка отчётливой метке. Чимин, прежде чем заговорить, долго рассматривает её, нежно проводя по иссиня-багряному следу.       — Прости… — искренне просит прощения, робко закусывая нижнюю губу.       Не оставлять друг на друге видимых меток было их негласным правилом. Они — публичные люди, и даже несмотря на то, что Чонгук категорично отказывался следовать чопорным корейским стандартам, он тщательно старался обходить стороной слухи о своих сексуальных связях. Впрочем, так было не всегда — ровно до того момента, пока в его жизни не появился Чимин. Открыто он в этом, конечно, не признавался, но факт оставался фактом: кроме Чимина за последние два года в его постели никто не появлялся. Поначалу он искал мимолётные замены в те моменты, когда они ссорились, когда не совпадали графики для встреч, когда он отчаянно пытался вычеркнуть непокорного ангела из своей жизни, потому что до него наконец стало доходить, что всё это — Чимин и его связь с ним — разрушительная зависимость.       Но что в итоге? Он здесь. С ним. Возвращается снова и снова, как преданный своему хозяину пёс. Сожалеет ли Чонгук об этом? Ничуть. Сожалеет ли Чонгук о том, что у него не хватает смелости прервать этот порочный круг, признавшись Чимину в том, что испытывает к нему куда более яркий спектр чувств, чем просто плотское влечение? Да — сожалеет. Сожалеет чертовски сильно.       — Пустяки, — лаконично отвечает брюнет, на подрагивающих ногах следуя обратно в сторону зеркала.       Только тогда Чонгук понимает весь масштаб проблемы. Аккуратно выходя из Чимина и усаживая его на расстеленный ранее пиджак, он обращает взгляд на своё отражение.       — Чёрт, детка… — срывается с губ, когда он видит наливающуюся фиолетовым цветом отметину, абсолютно очевидно похожую на засос.       Продолжая стоять между бёдер Чимина, он поднимает ладонь к шее, проводя по следу кончиками пальцев. Надо признать: выглядит эта картина до дрожи завораживающе.       Пак нервно кусает губы, из-под полуопущенных ресниц наблюдая за действиями Чонгука. Он не имеет ни малейшего понятия, что на него нашло. Ведь обычно Чимин — тот, кто получает отметины во время их близости, потому что Чонгук — тот ещё собственник. Он обожает помечать его задницу своими следами от укусов и шлепков, обожает оставлять засосы на внутренней стороне бёдер и внизу живота — в общем, на тех местах, где их никто не увидит. Но шея… И именно сейчас, когда они окружены камерами и репортёрами со всех сторон… О чём Чимин вообще думал?       — Так красиво, — комментирует Чонгук, немного помедлив и как следует рассмотрев оставленную Чимином метку. — Ты хорошо постарался, — хвалит он, устремив взгляд на растерянное лицо модели. — На самом деле, это то, что подвело меня к грани, — откровенничает Чонгук, укладывая ладони на его упругие бёдра и примыкая ближе к стройному телу. — Думал, продержусь ещё как минимум пять минут, но… — он замолкает лишь на мгновение, чтобы приблизиться к румяной щеке и оставить на ней нежный поцелуй. — Это было очень горячо, ангел, — шепчет на грани слышимости, словно признаётся в чём-то запретном.       Чимин, осоловело моргая, никак не может вникнуть в суть произносимых Чонгуком слов. То есть он, конечно, понимает, но они кажутся до невозможности сокровенными, настолько интимными, что внутри растекается покалывающее тепло, вынуждающее чувствовать себя смертельно уязвимым.       Устало прикрывая веки, Чимин обрушивает голову на крепкое плечо, в очередной раз пытаясь скрыть подлинные эмоции, бьющие из него ключом. Почему-то сегодня всё ощущается по-другому: намного острее, намного чувственнее, чем обычно. Всё кажется замедленным и неприлично честным. Влияние ли это длительной разлуки или города любви — чёрт уже разберёшь.       Впрочем Чонгук, как и всегда, не позволяет Чимину слишком сильно углубиться в размышления и сожаления, нежно обхватывая его лицо и заглядывая в глаза.       В этот миг, когда сексуальное напряжение немного утихло, когда оба получили долгожданную разрядку, Пак может лицезреть другую его сторону — игривую и совсем мальчишескую.       Каждый раз — как в первый. Каждый раз это обезоруживает, дарит чувство эйфории и исключительности. Ведь никто больше не может наблюдать Чонгука в этом амплуа ранимости и искренности. Даже его собственная семья не удостаивается такой чести: они видят в нём лишь обязанного исполнить свой долг наследника и никого больше. И Чимин знает его боль, разделяет её вместе с ним, ведь сам не раз ощущал удушающее давление чужих ожиданий.       Такой вот парадокс: у них есть всё, но в то же время ничего. Они — бескостные марионетки, играющие отведённые им роли. Зачем же удивляться, что их так тянет друг к другу? Ведь только в этой порочной связи они могут показать свою истинную сущность. Их отношения не про спасение и не про вечность — они про опору на миг, когда маски действительно спадают и кожа снова чувствует тепло, а не холодный пластик.       Слова излишни. Чонгук и не стремится разговорить, за что Чимин безмерно благодарен. К тому же младший досконально изучил все его повадки, в особенности после моментов интимной близости. Он знает, что Чимин пребывает в смятении, что он ведёт ожесточённую борьбу с извечным контролем над самим собой. Поэтому всё, что он делает, — целует его. Не грубо и не дерзко, — мягко и нежно, словно утешает, даёт понять, что он здесь, рядом с ним, разделяет все его противоречивые чувства.       Чимин расслабляется почти незаметно — сначала выдыхает слишком долго, потом опускает плечи, будто отпуская невидимую ношу. Он отвечает на поцелуй осторожно, как будто учится ему заново, и только затем, чувствуя, как тревога растворяется, позволяет себе довериться.       Один навязчивый вопрос всё же застревает на задворках сознания, прокручивается, как дефектная пластинка: «Как? Как можно было не влюбиться в него?» Это изначально было обречённой на провал затеей — делить с Чонгуком постель и притворяться, будто между ними лишь холодная вражда. Чимин сам закопал себя заживо, сам подписал приговор. Теперь ему остаётся только принять своё решение и расплачиваться за него, шаг за шагом пожинать его последствия.       — Привет, ангел, — тихо приветствует Чонгук в своей привычной манере, неохотно прерывая поцелуй, ведь лёгкие уже почти истощились из-за недостатка кислорода.       Упираясь лбом в лоб Чимина, он нежно потирается кончиком носа о его нос, зачарованно наблюдая, как подрагивают кисточки длинных ресниц, как растекающийся по щекам румянец переходит на шею и кончики ушей, как на приоткрытых губах задерживается тихая мольба: «Ещё. Пожалуйста, поцелуй меня ещё раз».       Чонгук улыбается в ответ — чуть слышно, будто это самая дорогая награда — и наклоняется, чтобы исполнить маленькую просьбу.       Он целует Чимина снова. И снова. И снова — пока веки не становятся тяжёлыми и мир под ними не начинает крениться в сторону, а воздуха не остаётся до пугающей тонкости.       — Привет, Джей Кей, — только тогда, когда они наконец отрываются друг от друга, дыша глубоко и хрипло, Чимин даёт свой ответ.       — Приведём тебя в порядок, м? — спрашивает Чонгук больше в утвердительной форме, чем в вопросительной. — Хотел бы я, украв тебя, убраться из этой богадельни прямо сейчас… — фантазирует он вслух, заправляя белокурую прядь Чимину за ухо.       Губы модели невольно растягиваются в смущённой, но счастливой улыбке. Быть рядом с Чонгуком приносит такую душевную лёгкость и покой, что от этого ощущения хочется раствориться, забыв обо всём остальном.       — Терпение — вещь вознаграждаемая, — парирует Чимин, мечтательно накручивая на указательный палец его смоляную прядь.       — Не доводи до греха, детка, — игриво рычит Чонгук, склоняя голову вбок и касаясь губами тыльной стороны запястья блондина. — Я, знаешь ли, молод и полон сил, и возбудиться только от твоих елейных речей не составит для меня большого труда, — причитает он, переключаясь на то, чтобы прибрать беспорядок, который они устроили.       Пак, заливаясь звонким хохотом, всё же прекращает дурачиться и провоцировать Чонгука, ведь знает, что тот говорит чистую правду.       Младший галантно берёт всю работу на себя: подставляет под тёплый поток воды маленькое полотенце, чтобы стереть и с себя, и с Чимина последствия их внезапной утехи, помогает ему одеться, поправить укладку и макияж.       — Не смотри на меня так, — нарочито грозно ворчит блондин, когда очередь доходит до Чонгука, которому он прямо сейчас помогает скрыть нечто очень компрометирующее на шее.       Мальчишка, опаляя кончик сигареты пламенем зажигалки, в удивлении вскидывает брови. Крепко затягиваясь никотином, он скользит по сосредоточенному лицу модели недвусмысленным взглядом, но всё же выдувает дым в сторону и решает уточнить:       — Как? — у Чонгука просто не получается не растянуться в дерзкой ухмылке, ведь ситуация, в которой они оказались, кажется до абсурда забавной.       Когда бы ему ещё предоставилась возможность беззаботно стоять и курить между бёдрами холодного и неприступного Пак Чимина, который тщательно покрывал оставленную им же метку на его шее плотным слоем консилера? Этим чудным вечером Чонгуку выпал чёртов джекпот — спасибо городу любви.       — Будто я — единственный виновник этого недоразумения, — отфыркивается Пак, заканчивая трудиться над теперь уже тщательно замаскированным косметическим средством укусом-засосом и перехватывая из пальцев самодовольного мальчишки желанную сигарету.       Он затягивается, выпускает тонкую струйку дыма и обращает на Чонгука взгляд с насмешливым прищуром. Повисшее молчание планомерно приобретало ту самую до боли знакомую степень напряжения, которая из раза в раз захлёстывала их в свой буйный водоворот. Чонгук не отвёл глаз, его улыбка чуть заметно сползла, сменяясь внимательным, почти хищным выражением, которое Чимин видел лишь в самые накалённые моменты.       Каждый нервный импульс, каждая невысказанная фраза, казалось, витали в воздухе между ними, обжигая предвкушением. Мир вокруг в очередной раз перестал существовать, остались только они двое, и этот густой, почти осязаемый электрический заряд, готовый с минуты на минуту взорваться и разнести всё к чёртовой матери.       Медленно склоняясь над кукольным лицом, Чонгук ловит выдуваемый Чимином дым, смакуя на языке терпкость никотина и мятную сладость блеска. Задерживаясь опасно близко — на вдохе от поцелуя, и смотря прямо в карамельно-карие глаза, он говорит:       — Всё, о чём я думаю, ангел, так это о том, как отомщу тебе, когда мы доберёмся до чёртовой кровати в отеле.       Ладони, проникая под застёгнутый пиджак модели, беззастенчиво тянутся к тонкой талии, ложатся на мягкую кожу, от которой исходит приятное тепло, в собственническом жесте. Пальцы уверенно очерчивают линию позвоночника, задерживаются на выемке поясницы, будто отмечая её своим именем. Чонгук подаётся ближе, дыхание касается шеи, и от этого по коже Чимина пробегает дрожь, что только придаёт уверенности.       — О том, как я оставлю свои следы на твоей сладкой заднице и бёдрах, как буду брать тебя до тех пор, пока единственным словом, которое ты сможешь произнести вслух, — не будет моё имя.       Это даже не обещание — скорее предупреждение.       От предвкушения у Чимина всё внутри стягивается в узел. Забыта подлинная причина приезда в этот романтичный город, забыты рабочие обязанности и мнимая ненависть. Как по взмаху волшебной палочки жестокие реалии растворяются в шуме: остаются только он и Чонгук и их грязная правда, запертая в четырёх стенах. И как ни страшно признать, именно эта скрытная, порочная связь приносит долгожданное освобождение — от гнёта предрассудков, от удушающей фальши, отполированной до безупречного блеска.       Именно сейчас, рядом с Чонгуком, этим чертовски притягательным демоном, Чимин ощущает себя настоящим. Поддаваясь его собственническим прикосновениям и несдержанным поцелуям, он наконец чувствует себя нужным и желанным. Ни признание, ни рейтинги, ни популярность не идут ни в какое сравнение: будто весь его мир сократился до одного человека, рядом с которым Чимин позволяет себе быть собой.       — Не дождусь этого момента, — шепчет блондин, лишь на короткий миг отстраняясь от обжигающих губ, что, казалось, приковали его к себе.       Сильные руки обвивают его талию, словно крепкие лозы, прижимая к широкой груди. Под ней Чимин отчётливо слышит учащённое сердцебиение, и этот мощный ритм погружает его в чарующий транс.       Нарастающая страсть снова жаром разливается по венам, и Чонгук, чувствуя, что сдерживаться становится невыносимо трудно, прерывает поцелуй. Он касается своим носом милого, маленького носика модели и, часто, сбивчиво дыша, отвечает хрипло:       — Терпение — вещь вознаграждаемая.       Чимин нарочито удручённо стонет и закатывает глаза, едва услышав фразу, которую Чонгук так нагло у него крадёт. Тот заливается смехом, ловя его реакцию, и от этого в груди разливается покалывающее тепло. Беззаботность и лёгкость, испытываемые Чимином рядом с Чонгуком, — редкая роскошь, из-за которой такие моменты становятся вдвое ценнее.       Возникшая тишина не смущает и не тяготит. Они — просто они: смотрят друг другу в глаза, греются взаимным теплом и делят одно дыхание на двоих.       Расстаться кажется кощунством.       Чонгуку хочется послать всё к чёрту: взять Чимина за руку, выйти вместе за дверь, не замечать камер и удивлённых лиц, игнорировать шквал вопросов прессы, сесть в машину и рвануть туда, где можно остаться наедине. Ему бы хватило смелости за двоих. Он тот, кому наплевать на запреты — готов бросить всё и уйти вместе с Чимином. Но он также тот, кому небезразличны чувства Чимина. Он знает, как тяжело тому внутренне; знает, что Чимин сдерживает себя, не позволяя себе публично светиться рядом с кем-то. Чимину страшно нарушить образ невинности и чистоты, и Чонгук не в праве осуждать его за этот страх.       «Быть может, когда-нибудь, когда пройдёт ещё немного времени, мы могли бы сделать это — показаться вместе…» — зудящая мысль застряла где-то под кожей.       Кто бы мог подумать, что Чонгук станет таким отчаянным: не от бравады, а от той едва уловимой потребности, что теперь занимала всё его внимание. Он бы защищал их личные границы, если Чимин позволил бы ему переступить тонкую черту — расширить рамки их неоднозначных отношений. Ему хотелось этого больше, чем он мог себе признаться: быть рядом с Чимином в иной роли. Он хранил надежду на то, что однажды им не нужно будет играть в тени — и что они смогут выйти в свет вдвоём. Но желать — одно, а понять, готов ли к этому Чимин, — совсем другое.       Тоска, разливающаяся в груди, словно жар изнутри, жгла кожу. Чонгук не желал выдавать свою боль — не хотел портить хрупкую красоту только что случившегося.       Легко коснувшись костяшками пальцев румяной щеки модели, он с открытой нежностью прошептал:       — Хочешь, чтобы я пошёл первым?       У Чимина в уголках глаз застывают непрошеные слёзы. Он поспешно смаргивает их, уткнувшись лицом Чонгуку в шею. Рот словно наполняется песком, и язык становится неповоротливым. Всё, что он может сделать — в утвердительной форме покачать головой, ведь это действительно облегчило ему задачу, если бы Чонгук пошёл первым. Ему нужно ещё как минимум пять минут побыть наедине с собой, чтобы привести мысли в порядок, а когда Чонгук рядом, ни о каком порядке речи не может идти.       — Хорошо, — коротко отвечает младший, склоняя голову и легонько бодая носом щеку модели. — Тогда до встречи, ангел? — тихо спрашивает он, оставляя нежный поцелуй у самого уголка его губ.       Пак, с трудом приподнимая налитые свинцом веки, тянется к Чонгуку, как крохотный росток к солнечному свету. Ему невыносимо не хочется отпускать его — не хочется снова нырять в тот зябкий холод и одиночество, что обвивают горло коварной змеёй. Но выбора нет. Они не могут прятаться здесь вечно, и, наверное, уже натворили лишнего, исчезнув почти одновременно в самый разгар вечера. Уйти вместе — тоже абсурд, как бы Чимин ни мечтал послать все условности к чёрту. Им нельзя рисковать. Нельзя подставлять под удар то хрупкое, что у них есть.       Он втягивает в лёгкие терпкий запах кожи Чонгука, как запас тепла на потом, и осторожно отстраняется, будто опасаясь спугнуть призрачное равновесие между ними. Пальцы чуть задерживаются на запястье — едва уловимая просьба и обещание сразу.       — До встречи, Джей Кей, — выдыхает одними губами, и в этом шёпоте больше мольбы, чем уверенности.       Пусть они выходят по одному. Пусть делают вид, что между ними ничего нет. Чимин выдержит. Чимин выдержит до того момента, когда чужие взгляды окажутся по ту сторону закрытой двери, и тогда в тишине, где останутся только их дыхание и бег сердца, он снова дотянется — и не отпустит.       Шаг назад даётся Чонгуку с трудом. Второй — ещё тяжелее.       Он ненадолго замирает у двери, оглядывается через плечо. Чимин всё ещё смотрит на него — тихо, внимательно, с едва заметным проблеском надежды. Чонгук чувствует себя подлецом: он оставляет его наедине с тем водоворотом мыслей, который неизбежно накрывает Чимина после близости. Чонгук утомлён. Устал следить за тем, как тот корит себя. Эта усталость, сплетённая с гнётом в груди, разрывает его изнутри, словно прорвавшаяся плотина.       Чонгук не анализирует — лишь поддаётся рывку сердца.       Он стирает расстояние за два-три стремительных шага. Карамельно-карие глаза расширяются от удивления, дыхание замирает на месте, и этот тихий, почти невесомый вздох, сорвавшийся с губ модели, Чонгук перехватывает своими губами. Тёплый, настойчивый поцелуй накрывает их обоих, и мужчина, прижимаясь ближе, ощущает, как напряжение в стройном теле уступает место дрожащему отклику.       Мир за их спинами тускнеет, съёживается до шороха ткани и бешеного биения пульса в висках — слишком громкого, чтобы принадлежать одному человеку.       — Я не оставлю тебя здесь, — комментирует Чонгук свой поступок, и в его голосе слышится тёплая решимость.       — Что? — переспрашивает Чимин, отказываясь верить в происходящее. — Гук, постой, мы не можем… — рационализм быстро берёт своё, и он, упираясь ладонями в крепкую грудь перед собой, едва сдерживает наворачивающиеся на глаза слёзы.       Чонгук не отстраняется. Он мягко обнимает Чимина, прижимая его к себе так, словно своим телом может заградить путь всем опасностям. Пальцы бережно подцепляют подбородок, глаза непроизвольно ловят взгляд. Чонгук всматривается в его лицо, как будто впервые замечая каждую линию, каждую родинку и веснушку, скрытые под макияжем, каждую мелкую деталь, что раньше казались незначительными — и в эту секунду он отчётливо понимает, что как раньше уже не будет, что как раньше он уже не сможет.       Он больше не будет готов отпускать Чимина из своей жизни даже на какое-то определённое время. Он больше не будет довольствоваться тем, что у них есть — чувствами, запертыми за семью замками в четырёх стенах очередного отеля.       — Просто доверься мне, ангел, — Чонгук спешит утешить и дать понять, что разберётся со всеми последствиями самостоятельно.       У Чимина в груди взрываются сотни фейерверков. Восторг, смешанный с благодарностью и нерешительностью, охватывает с такой силой, что он теряет последнюю ниточку, держащую его в этом тленном мире. Чувства обрушиваются одно за другим — острые, яркие, неумолимо насыщенные: для человека, для которого контроль и дисциплина всегда были законом, это ощущение чуждо и ошеломляюще.       Сердце колотится как дикое, но на удивление не противится. Чимин не помышляет об отказе или сопротивлении — не сейчас, когда твёрдый и решительный взгляд Чонгука говорит сам за себя. Парадоксально, но он был готов без колебаний довериться этому мужчине, своему некогда заклятому врагу и причине своих душевных терзаний.       Пак молчаливо покачивает головой в знак согласия — и Чонгук тут же помогает ему спуститься на пол, подхватывает его сумочку и берёт за руку. На мгновение выходит за дверь, коротко отдавая указания своим людям, затем снова возвращается.       Сцена напоминает кадр из фильма, однако сносящий голову адреналин быстро возвращает всё в реальность. Чем всё это закончится, остаётся только гадать. Но выбор сделан. Чимин действительно был готов доверить Чонгуку окончательный исход событий, от которого зависела его карьера, имидж и репутация.       — Мы выйдем через служебный вход на задний двор: там нас ждёт машина. Идти придётся быстро. Мои люди подчистили коридоры — проскользнём незаметно. Но если что-то пойдёт не по плану и информация просочится в прессу, я разберусь с этим, — говорит Чонгук спокойным, уверенным тоном, посвящая Чимина во все тонкости их внезапного побега. — Готов? — тихо спрашивает он, смотря блондину прямо в глаза и крепче сжимая его маленькую ладонь в своей.       Чимин всматривается в его лицо, с замершим дыханием ловя каждое слово. Голос Чонгука звучит ровно и твёрдо, как якорь среди бурного моря мыслей.       — Я готов, — отвечает тихо, почти неслышно, но с полной уверенностью.       Чонгук коротко кивает, сжимает его пальцы ещё крепче, затем мягко утягивает за собой в сторону дверного проёма. Они бредут, словно тени, по узкому служебному коридору: свет приглушён, шаги — осторожны. Чимин следует рядом, держась близко, прислушиваясь к каждому звуку. Снаружи, на заднем дворе, тихо ревёт двигатель машины, готовой забрать их прочь от шума и вспышек праздного вечера.       Прохлада ночного воздуха ударяет в лицо, когда они оказываются на улице. Вокруг пусто — люди Чонгука действительно постарались. Тем не менее напряжение не отпускало: в любой момент мог появиться непредвиденный свидетель или любопытная камера.       Они подходят к машине. Водитель кивает, двери открываются, и Чонгук помогает Чимину устроиться на заднем сиденье. Мгновение — и автомобиль трогается, унося их прочь от места событий.       Пульс, стучащий в висках, оглушает. Всё происходящее по-прежнему кажется сюжетом какого-то экшена. Пестрящие огнями и вывесками улицы ночного города смазываются в одну бесформенную кляксу. Но шквал мыслей внезапно прерывает простой, почти случайный контакт: Чонгук находит его ладонь своей, переплетая их пальцы с небывалой лёгкостью и беззаботностью, будто они в салоне автомобиля одни.       Чимин вздрагивает, но руку не убирает. Повернув голову, он всматривается в профиль молодого мужчины, в котором каждая черта казалась искусно выточенной. Восхищение решимостью и смелостью Чонгука разливается в груди тягучим трепетом, какого он никогда прежде не испытывал.       Раньше они расходились, как корабли в море, не позволяя себе задержаться — заснуть рядом, встретить утро вместе, просто быть без оговорок. Сегодня же что-то изменилось.       Чимин всё прокручивал те слова, которые застали его врасплох и не отпускали весь вечер: «Чтобы весь этот проклятый мир наконец понял: Пак Чимин принадлежит только мне. Всецело и безоговорочно», «Не быть рядом с тобой — чёртов ад, знаешь?» и «Я не оставлю тебя здесь». Они звучали не как шутки, сказанные в порыве страсти или пустые угрозы, а как клятвы, произнесённые тоном, в котором не было ни тени лжи.       Он чувствует, как разом рушатся былые предосторожности: в этих словах — не желание властвовать, а крайняя, почти болезненная необходимость быть рядом. Это не игра сил, а откровение. Мысли всплывают и затихают, отбрасывая прежние маски; между ними остаётся только ощущение чистоты и полноты момента. Чонгук держит его за руку, и этого прикосновения достаточно, чтобы Чимин поверил, что они действительно могут быть вместе без уловок и ролевых постановок.       Сердце по-прежнему колотится, но в нём уже нет тревоги — это приятное и тёплое чувство уверенности. Они оба сделали шаг за пределы привычных границ и теперь стоят в новой реальности.       Четверть часа назад Чимин посчитал бы свой поступок чистейшим сумасбродством, ведь на кон поставлена его карьера и достижения, которых он многие годы добивался упорным трудом.       Сожаление о поспешности выбора уколом проникает под кожу, но Чонгук, будто чувствуя его смятение, оборачивается, озаряя своей улыбкой — искренней и совсем мальчишеской. В его глазах сияет плеяда звёзд, которые становятся для Чимина маяком, озаряющим своим светом покрытый мглой путь и рассеивающим все сомнения.       Он чувствует, как напряжение, копившееся в груди, медленно отпускает. В нём просыпается осторожная надежда, не смелая, но настойчивая. Да, ставка высока, и цена — его собственное имя. Но рядом с ним человек, чей взгляд говорит: «Я рядом», и в этом обещании есть сила, способная изменить любой расчёт.       Чимин отвечает улыбкой, сначала робкой, затем более уверенной.       Всё вокруг кажется застывшим во времени: шумы и огни города теряют прежнюю остроту. В этом новом пространстве они оба уязвимы и сильны одновременно — уязвимость делает их человечнее, а сила проистекает из искренности.       Чимин знает, что впереди будут испытания, возможные утраты и сложные выборы, но теперь его шаги не будут сделаны в одиночку. Он сжимает ладонь Чонгука в ответ, и в этот жест вкладывает своё молчаливое обещание: сохранить то, что они начали, даже если этот жестокий мир потребует расплаты.