Ты напоминаешь мне, как приятно чувствовать боль

Джордж в ярости, когда стучит в дверь гостиничного номера Макса. Знакомое чувство — та злость, что накатывает на него при одной мысли о голландце, но сейчас, возможно, он зол на него сильнее, чем когда-либо. Если бы они не остановились в одном отеле, всё бы обошлось. Джордж, возможно, задавил бы раздражение, попробовал бы дочитать пару страниц книги, которую безуспешно тянет уже несколько недель. Но мысль о том, что Макс здесь же, в том же здании, отдыхает и спит спокойно после того, как полностью оклеветал его в сми, не давала бы ему сомкнуть глаз. — Я знаю, что ты там, — резко бросает он, на секунду прекращая стук. — Открой дверь. Он снова поднимает кулак, но дверь распахивается раньше, чем он успевает ударить, и Макс, схватив его за локоть, втягивает внутрь. — Чего тебе? — шипит Макс. Он явно пытался спать: волосы растрёпаны, на нём только боксёры. Джорджу приходится приложить все силы, чтобы удержать взгляд на лице, а не позволить ему скользнуть вниз — к резинке боксёров, к дорожке волос на бледной коже живота. — Я могу спросить то же самое, — огрызается Джордж, стараясь не выдать, насколько он сбит с толку. — Чего, чёрт возьми, ты добиваешься, рассказывая обо мне прессе всю эту чушь? Зачем провоцируешь меня? — Я провоцирую тебя? — насмешливо переспрашивает Макс. — Я просто сказал им правду, чтобы ты перестал притворяться. Здесь нет камер, красавчик. Голос у него спокойный, почти равнодушный, но в глазах блеск — он прекрасно знает, что делает. Джордж застывает на мгновение, поражённый прозвищем. Ещё больше тем, как жарко становится его щекам. Он молится, чтобы не покраснеть. — Ты выставляешь меня каким-то злодеем. — А разве нет? Позже, если его спросить, Джордж не вспомнит, кто двинулся первым. Сначала его взгляд соскальзывает на губы Макса, а в следующий миг его спина врезается в стену, и губы Макса накрывают его — тёплые, жадные, сладкие. Руки Джорджа сами собой обводят его тело, ощупывают линии, форму. Он чувствует, как руки Макса резко тянут его за волосы, и невольно стонет ему в рот.  Что, чёрт возьми, они делают? Джордж не из тех, кто вот так теряет контроль (хотя он уверен, что Макс из таких), но он просто не может заставить себя уйти, особенно когда губы Макса так искусно двигаются вокруг его губ. Джордж отстранённо размышляет, как такие идеальные губы могут говорить о нём все эти гадости.  — Какой хорошенький ротик, — тяжело дыша, произносит Макс, не отпуская его волосы. — Жаль только, что ты так и не научился держать его закрытым. «Я мог бы сказать тебе то же самое», — хочет ответить Джордж, но губы Макса внезапно оказываются на его шее, и ему приходится сильно прикусить нижнюю губу, чтобы не заскулить. Он скорее умрёт, чем доставит Ферстаппену такое удовольствие. — Да пошёл ты, — выдыхает Джордж, и в голосе слышно больше вожделения, чем злости. Ему стыдно, что он так возбудился. Этого не должно происходить. Макс усмехается, отстраняясь. — Вот видишь? Ты и правда не умеешь молчать, — говорит Макс. — Может, сегодня я тебя этому научу. И он снова целует его, прижимая к стене ещё сильнее. Удар громкий, но Джордж его не слышит, не слышит ничего, кроме колотящегося сердца и кричащего желания внутри. Оно жгучее, тягучее, внизу живота. Он хочет, чтобы этот мужчина был внутри него, повсюду вокруг, чтобы руки впивались в бёдра, оставляя следы на коже. Хочет впиться зубами в его тело, чтобы всякий раз, глядя на себя, Макс вспоминал о нём. Хочет сжать пальцами его шею, пока тот не станет задыхаться, и хочет того же для себя. Боль и удовольствие — вместе. Пальцы Джорджа находят волосы Макса, он резко тянет их на себя. Макс отрывается от его губ, и выражение его лица настолько нечитаемое, что Джордж почти ждёт пощёчину. Но вместо этого Макс убирает прядь волос с его лица и шепчет: — Сними рубашку. И он снимает. Он не придаёт этому значения. Они оба молоды, оба привлекательны. Это не обязано что-то менять. Никаких чувств, кроме похоти и злости. В глубине души Джордж всегда считал, что Макс его хочет. Его все хотят. И хотя он вовсе не стремился оказаться прав, приятно знать, что оказался. Если он что-то и любит, так это оправдание ожиданий. Поэтому он не может стереть улыбку с лица, возвращаясь в свой номер. Он просто самодовольный придурок, не более того.

***

Готовясь к встрече с прессой на следующий день, Джордж всё так же зол на Ферстаппена, как и накануне вечером. Какая разница, что они разок переспали? Это ничего не меняет. Джордж всё ещё не успел «отомстить», и он уверен, что сейчас представится идеальная возможность. Если бы всё было наоборот, Макс поступил бы так же. Поэтому, когда микрофоны и камеры направлены прямо на него, Джордж не сдерживается. — Всякий раз, когда что-то идёт не по его плану, он срывается в приступы бессмысленной злости, граничащей с насилием, — отчеканивает он. Одна случайная ночь не изменит многолетних наблюдений и мнений. На самом деле, он помнит, как руки Макса тянули его за волосы, как ладонь с силой шлёпала его по заднице, и Джордж думает: может, это вовсе и не «граничит» с насилием. Может, это оно и есть.

***

Но, конечно, на этом всё не заканчивается. Нет. Потому что, услышав слова Джорджа, Макс является прямо в его моторхоум с убийственным взглядом, втаскивает его в кладовку для инвентаря — и вся кожа Джорджа покрывается мурашками от предвкушения. — Приходи ко мне сегодня ночью, — шепчет он прямо в ухо. Это не просьба. Даже не приказ. Это как факт, который нельзя оспорить. И прежде чем Джордж успевает ответить, Макс уже уходит. Самоуверенный ублюдок. Кто он такой, чтобы раздавать ему приказы? Джордж всерьёз подумывает не пойти, просто назло, показать, кто тут главный. Но стоит ему вспомнить тяжесть рук Макса на своей спине, на бёдрах, на шее, жар его губ, и он понимает, что почти неизбежно окажется в его постели. Но пока он довольствуется иллюзией выбора. Именно эта мысль выводит его из кладовки и помогает пройти оставшуюся часть подготовки к Гран-при.  Когда стартует гонка, в его жилах течёт особое возбуждение от предвкушения того, насколько грубым будет Макс сегодня ночью, если Джордж его обойдёт. Это одновременно пугает и освобождает, и это даёт ему дополнительное преимущество во время гонки.  Он финиширует четвёртым, а Макс — первым, и хотя это не совсем то, на что он надеялся, его это устраивает. Этот результат не портит ему чемпионский титул, и, возможно, какая-то часть его заинтригована, будет ли Макс сегодня ликовать.  Он не считает его тем, кто ищет похвалы во время секса. Он даже не знает, как это будет выглядеть и сможет ли он дать ему ту похвалу, которую тот ищет.  Но мысль о том, что Макс во время толчков захрипит: «Скажи, что я лучший гонщик в грёбанном пелотоне», — возбуждает Джорджа слишком сильно. А мысль о том, что он мог бы это отрицать, заводит его ещё больше. Поэтому глубокой ночью, ближе к двум, когда все празднования давно закончены, он идёт к номеру Макса. — Ты поздно, — ворчит тот, отступая в сторону, чтобы впустить. — Ну так в следующий раз уточняй, когда ты хочешь меня видеть, — огрызается Джордж, но злости в голосе почти нет. На самом деле, в этом есть странное удовольствие: передать Максу поводок и сказать «зови, когда захочешь», словно собака. Возможно, ему это не нравится, и он может устроить перед этим скандал, но если Макс захочет встретиться, Джордж будет рядом, как верный пёс. Он решает не углубляться в эту мысль. Вместо этого он делает шаг вперёд, вторгаясь в личное пространство другого, и грубо целует. Макс тянет его за волосы, и этого достаточно, чтобы он забылся.

***

Это становится регулярным на зимних каникулах. Обычно Джордж едет туда, где Макс, но иногда и Макс приезжает к нему. В этот раз они оба оказываются на Сардинии — ничего удивительного, летом и зимой всегда можно встретить там нескольких пилотов. Но всё же, когда Алекс тащит его в какой-то клуб, чтобы встретиться с Ландо и «парочкой других», Джордж искренне удивляется, увидев там и Макса. — Джордж! Алекс! — Ландо перекрикивает музыку и бросается их обнимать. Джордж даже не сразу замечает других — для него в комнате существует только Макс, но рядом с Ландо сидят Шарль, Пьер и Эстебан. — Ландо, — улыбается Джордж, обнимая его в ответ. — Как ты? — Кайфово. Особенно теперь, когда вы пришли. Садитесь, — он буквально тащит их к столику. Джорджа усаживает в угол дивана, рядом с Максом, а Алекса — с другой стороны. Следуют приветствия, привычный обмен историями: кто где был, куда собирается. Наливаются напитки, разговор течёт легко и непринуждённо, но Джордж чувствует себя немного не в своей тарелке. Их бёдра соприкасаются под столом, а за весь вечер они с Максом не обмолвились ни словом. Он не знает, как себя вести с ним в таких местах. В паддоке или в постели всё просто: можно позволить чувствам взять верх, ненависти и упрямству диктовать их действия. Но тут всё иначе. Сидя рядом в приличном клубе, с его теплом у бедра, Джордж вовсе не хочет ссориться. Возможно, даже хотел бы поговорить, но не знает, с чего начать. Он почти ничего не знает о Максе как о человеке вне автоспорта. Странное ощущение: сидеть рядом с тем, кто видел каждый сантиметр его тела, и не иметь ни малейшего представления, что сказать. Его взгляд цепляется за руки Макса, держащие бокал. Он знает эти руки, знает как они сжимают его бёдра, шлёпают по заднице, тянут волосы. Но он не знает, чем они заняты вне трассы. Может, они держат ракетку для падела, или баскетбольный мяч, или карандаш и кисть. Он понятия не имеет. Его поражает, как мало он знает о Максе за пределами гонок. Впервые эти мысли не окрашены злостью. Только чистое любопытство. Но он не действует. Его гордость не позволяет первым начать разговор. Макс сидит рядом. Так легко было бы наклониться и спросить Джорджа, чем тот занимался в последнее время. Но он этого не делает. А значит, и Джордж не станет. Вместо этого он просто слушает, как остальные без конца болтают. Ландо в очередной раз жалуется на бывшую, и тут Алекс толкает его локтем. — Кажется, эти двое помирились, — кивает он на Пьера и Эстебана. Те весь вечер будто в отдельном пузыре. — Точно, — соглашается Джордж, всегда готовый поддержать сплетни. — Кажется, они вместе не сказали нам и пяти слов. — Я за них рад. — Я тоже, — поддакивает Джордж. В Формуле-1 соперничества легко выходят за пределы трассы и рушат дружбу, он это знает слишком хорошо. Но видеть, как друзья детства ссорятся, всегда тяжело. Даже страшно. Иногда он смотрит на Алекса и молится, чтобы им никогда не пришлось гоняться в одной команде. — Зато теперь можно снова проводить время всем вместе, не чувствуя напряжения. Ты же был в Мексике, когда Карлос потащил нас в тот пафосный клуб? — Нет, — отвечает Джордж. И Алекс знает, что его не было. Знает и то, что Джордж уже слышал все подробности — от него же. Но они не были бы Алексом и Джорджем, если бы не перемалывали старые истории снова и снова. И именно в этот момент рука Макса ложится на его бедро. Джордж вскидывает голову быстрее, чем успевает притвориться невозмутимым. — Я пойду в туалет. Подожди минуту-другую и приходи, — шепчет он. Удивительно, как быстро у него волосы на затылке встают дыбом. Он прикусывает нижнюю губу, чтобы скрыть улыбку, кивает и быстро поворачивается к Алексу, который бросает на него многозначительный взгляд. — Что это было? — Он хочет, чтобы мы пропустили его, — быстро отвечает Джордж. Это не совсем ложь. Максу ведь и правда нужно выйти. — А, да, конечно, — протягивает Алекс, выскальзывая из-за стола. Рука Макса скользит вдоль его поясницы, когда он проходит мимо, и щёки Джорджа предательски краснеют. Алекс всё ещё сверлит его взглядом и это только усиливает смущение. — Дж-о-о-орджиии, ты ничего не хочешь рассказать своему лучшему другу? — вытягивает он с притворной невинностью. Сдерживает смех, но глаза смеются за него. — Нет, — отрезает Джордж, залпом допивая бокал. Не то чтобы он не хотел поделиться с Алексом. Просто клуб — не место для этого разговора. Но он расскажет. Они с Алексом никогда не умели хранить секреты, будь они большими или маленькими. Джордж знает, что Алекс его не осудит. Он просто ужасно, ужасно не хочет обсуждать свои чувства в этой истории. — Я быстро в туалет, — говорит он минут через пять после ухода Макса. — Ладно. Развлекайся, — ухмыляется Алекс, и Джордж закатывает глаза. Тот уже всё понял. И разговор по душам им теперь точно обеспечен. Даже это не способно испортить радость в груди, когда он идёт в сторону туалетов. Просто позорно насколько он окрылён. — Я сказал тебе прийти через две минуты, а не через пять, — недовольно встречает его Макс. — Как всегда упрямый, да, Джордж? Он не успевает ответить, как губы Макса накрывают его, руки цепляются в волосы. Прошла всего неделя с их последней встречи, но Джордж так соскучился по этому. Его член отзывается почти сразу, и, скользнув рукой к ширинке Макса, он понимает, что не один такой. Но он никогда не трахался в общественном туалете и начинать не собирается. Каким бы чистым не был этот, всё равно слишком грязно. И слишком рискованно: кто-нибудь может зайти. — Подожди, — выдыхает он, и Макс тут же отстраняется. — Давай не здесь. Я… не хочу. — Почему-то это так неловко, что он даже не может взглянуть ему в глаза. — Конечно нет, — быстро отвечает Макс. — Мне бы и в голову не пришло трахнуть Принцессу Джорджа без нормальной кровати. — Лицо у него спокойное, но в голосе слышится смешок. — Отвали, — смеётся Джордж, забыв про смущение. — Ты надолго здесь? — Неделю примерно. Завтра вечером можешь ко мне приехать, — не спрашивает, а утверждает. Эта твёрдость заставляет позвоночник Джорджа покрыться мурашками. — Ладно. Скинь адрес. Он уходит из клуба с лёгкостью в шаге и призраком поцелуев Макса на своей коже.

***

Они продолжают и после возвращения в Монако. Иногда это спонтанно: поздние звонки, внезапные звонки в дверь. Иногда заранее — сообщения днём: «Ты свободен вечером?» Изменение происходит так постепенно, что он даже не замечает. Джордж не понимает, в какой момент грубая страсть уступает место чему-то иному. Когда случайные прикосновения и взгляды превращаются в заботу, когда вместо торопливого раздевания появляются вопросы: “Тебе комфортно?”. Когда они остаются принимать душ в квартире друг друга, а не спешат домой. Когда они начинают разговаривать до и после. Он осознаёт это только тогда, когда в один из вечеров Макс провожает его к двери. Всё стало другим. И он не против.

***

Он не помнит, как заснул. Такого раньше не было: обычно, закончив, он сразу идёт в душ и домой. Он ждёт мерзкого ощущения липкой, подсохшей кожи, но оно не приходит. Его ноги и живот чистые. Значит, Макс сам его вытер. В груди распускается странное, тёплое чувство от этой мысли. Джордж смотрит на голландца, пока тот спит: ровное дыхание, лёгкий подъём и опускание груди, ресницы на щеках. Он выглядит милым. Совсем не похожим на того, кто годами терроризировал его на трассе. Это тепло снова заполняет грудь. Нет. Этого не будет, твердит он себе, лихорадочно собирая одежду. В ушах шумит кровь. Этого не будет. Они ненавидят друг друга. И даже если сейчас эта ненависть стихает, сезон 2025 вот-вот начнётся — и ненависть вспыхнет с новой силой. Он не понимает, как заснул. Не понимает, почему Макс позволил ему. Но точно знает: утром это не будет значить ничего.

***

Когда сезон начинается, Джордж ожидает, что мягкость исчезнет. Грустно слегка, но зимняя магия и не могла длиться вечно. Да, было приятно обниматься с Максом, просыпаться рядом с ним, даже разговаривать. Но, может быть, хорошо будет и вернуться к прежнему. Макс больше не груб с ним и, возможно, это ненормально, но Джордж скучает по этому. На самом деле он очень по этому скучает.  В безумии их ненависти было что-то сводящее с ума. Ему не хватает того, как его швыряют к стене или вдавливают в матрас. Не хватает, когда он держит ладонь на основании шеи Макса. Не хватает грязных слов, оскорблений, угроз. Не хватает злости в воздухе, ненависти, ярости — всего, что было между ними. Он готов вернуться к этому. Но затем наступает Австралия. Джордж берёт третью позицию и смотрит, как Макс стоит на второй, не чувствуя той горечи, которая охватила бы его всего несколько месяцев назад. Это довольно странно. И ещё более странно то, что, когда Макс позже тем же вечером стучится в дверь его номера, без предупреждения, Джордж не удивляется, увидев его. Всё та же страсть, что и в Катаре, только мягче по краям. Когда спина Джорджа ударяется о матрас и он начинает переворачиваться на колени, Макс крепкой рукой удерживает его на месте.  — Хочу видеть тебя, — только и говорит он. И у Джорджа вспыхивает огонь внизу живота. — Ох… — выдыхает он. Они делали это больше десятка раз, и всегда Макс был сзади. Джордж хотел попробовать по-другому, но не настаивал. Честно говоря, он просто хочет, чтобы Макс брал его так, как ему хочется. И сегодня — это на спине. — Так нормально? — спрашивает Макс, сверля его своими голубыми глазами. — Да, — кивает Джордж, — более чем. Теперь Макс сверху. Их взгляды встречаются, и сердце Джорджа сжимается от желания. Он хочет, чтобы Макс был в нём, над ним, вокруг него, и чтобы этот голодный взгляд не исчезал с его лица. Он нуждается в этом, как в воздухе, как в крови, что несётся по венам и бьётся в напряжённом члене. Он приподнимается и снова целует его. Макс стонет в поцелуй, и этот звук заставляет Джорджа сжиматься, сжимая пустоту.  — Хочу тебя, — выдыхает он. Голос высокий, жалобный, но ему уже плевать. — Такой нетерпеливый, — дразнит Макс, качая головой. Его губы скользят по шее Джорджа, мягко, с жаром. Он не спешит — целует, посасывает, будто Джордж нечто драгоценное, что нужно беречь и поклоняться медленно. Потом он спускается ниже: к груди, к соскам, к животу. И наконец его руки скользят по внутренней стороне бёдер, разводят их шире. — Можно? — спрашивает он, глядя вверх. «Ты можешь делать со мной всё, что угодно», — хочет сказать Джордж. Но только кивает. Когда Макс готовит его, вводя три пальца до костяшек внутрь, тишина кажется оглушающей. Каждый его вздох, каждый стон отзывается эхом. Потому что Макс смотрит прямо на него, с предельной сосредоточенностью, будто изучает каждый миллиметр его лица. И Джордж знает, что он привлекательный мужчина, и знает, что Макс считает его красивым – он говорит ему об этом каждый раз, когда они вместе, – но теперь он чувствует себя прекрасным, как никогда прежде. Под тяжестью взгляда Макса он чувствует себя хрупким, достойным, хорошим. 

***

Когда они закончили, Макс ложится на него сверху, положив голову на живот Джорджа. Тот проводит пальцами по волосам Макса, массируя ему кожу головы.  — Поздравляю с P2, — первым нарушает тишину Джордж. — Спасибо, — вздыхает Макс и переворачивается на спину рядом, — поздравляю с P3. — Спасибо. — Джордж поворачивает голову, чтобы посмотреть на него. Макс же продолжает смотреть в потолок. В темноте комнаты едва различим его профиль — острый нос, резкая линия подбородка. — Кими молодец, — вдруг говорит Макс. Джордж следит за движением его губ, заворожённый. — Знаю. Четвёртое место в дебюте — это безумие, — соглашается он. — И давление выдержал достойно. Я сам чуть не обделался перед своим. Почти ничего не помню, кроме того, как мне было страшно. — А я свою помню до мелочей. — А помнишь, на каком месте финишировал? — поддевает его Джордж, уже хихикая, когда Макс тянется, чтобы шлёпнуть его. — Отвали, — ворчит тот. — Это был сход из-за двигателя, так что не моя вина. Лучше так, чем на P19 или где там ты был. — На P16, вообще-то. — Джордж даже гордится этим. Хоть это и не то, чего он ждал, но теперь он понимает, что в той машине большего и быть не могло. — Я бы тогда убил за четвёртое место. — Да кто угодно убил бы. Наверняка он потом на седьмом небе был. Могу представить, как он все уши прожужжал. — Забавно, но в ледяной ванне он больше говорил про зомби-апокалипсис, чем про гонку. — Правда? — Ага. Был в полном восторге, но всё, чего хотел — поделиться своим планом выживания, если вдруг прямо сейчас в паддок ворвутся зомби. — Ну и как, план годный? — улыбается Макс мягко. Джордж уверен, что он сейчас в голове рисует картину, как Кими тараторит, с сияющими глазами и широкой улыбкой. Макс всегда тёплый с новичками. Это мило. — Теоретически — да. Но на деле… сомневаюсь. Он там фантазировал, как будет прыгать с крыш, мастерить оружие и добывать еду. Но, честно, шансов, что он доживёт до всего этого — ноль. Макс разражается смехом, и Джордж улыбается в ответ. Они уже смеялись друг с другом раньше, но не так сильно. Это особенное чувство. Будто стоит отметить в календаре. Будто маленькая победа. — Ну да, он ещё тот паникёр, — соглашается Макс, всё ещё посмеиваясь. — Вот именно. И при этом уверял меня, что в случае настоящего апокалипсиса я должен его найти, чтобы выжить. Будто он первым делом не заорёт. Это мне пришлось бы его спасать. Макс реально фыркает от смеха, и Джордж тоже срывается. Он хохочет так, что начинает болеть живот, становится трудно дышать. Когда смех стихает, он замечает, как Макс стирает слезинку с уголка глаза. И в груди распускается что-то тёплое. Джордж думает, что был бы абсолютно счастлив остаться так на всю ночь — смеяться, болтать и просто быть рядом с Максом. — Теперь мне любопытно, — начинает Макс. — А что бы ты сделал в настоящем апокалипсисе? — Убил бы себя. Сразу же. — Да ладно. Ты бы точно попробовал выжить хотя бы немного, — Макс переворачивается на бок лицом к нему. — В таких ситуациях срабатывает инстинкт. Ты умный, сильный… — И красивый, — вставляет Джордж. Макс закатывает глаза. — Как скажешь. Но я правда думаю, что ты смог бы продержаться в самом начале хаоса. — Может быть, — вздыхает он. — Но я не хочу жить в том мире, что останется потом. Без телефонов, без магазинов, без гонок. — Правильная компания могла бы тебя отвлечь. Он прав. У него действительно неожиданно зрелый и эмоциональный взгляд на вещи. Гораздо мягче, чем Джордж когда-то думал о нём. — Возможно, было бы круто пережить апокалипсис с друзьями. Но что, если я окажусь один, когда он начнётся? — в голосе слышна уязвимость, но теперь он не боится этого. Раньше мысль о том, что Макс увидит его настоящие желания, приводила его в ужас. Сейчас — нет. — Ты мог бы найти меня. Я бы о тебе позаботился. Лицо Джорджа заливает тепло, сердце бьётся быстрее. Это, наверное, самое близкое, что Макс когда-либо говорил ему о своих чувствах. Джорджу нестерпимо хочется прикоснуться к нему, быть ближе — не сексуально, просто так. И он делает это: придвигается, кладёт голову ему на грудь, позволяет ладони скользнуть по коже живота. На ощупь он такой же мягкий, совсем не та боевая машина, какой Джордж его представлял. — Удобно? — Как на груде камней, — врёт Джордж.

***

— Джордж? Что случилось, почему ты звонишь так поздно? — вместо приветствия спрашивает Алекс. Голос у него хриплый со сна. На дворе глубокая ночь среды. Завтра всем лететь в Шанхай на гоночный уик-энд. Джорджу следовало бы спать. Он и хочет спать. Но он не может перестать думать о Максе грёбанном Ферстаппене. — Я встречаюсь с Максом, — выпаливает он, пока не струсил. — Что. Да ну нахер — невозмутимо отзывается Алекс. — Да, да, я знаю, я и не пытался держать это в секрете, я просто еще не был готов об этом говорить — А сейчас готов? — Сейчас готов, — подтверждает Джордж. — Можно я приеду к тебе? — Прямо сейчас? Уже так поздно, Джорджи, — ноет Алекс. — Через сколько ты будешь? — Я… э-э… уже у твоего дома, — слабо усмехается Джордж. — Ургхххх… ладно, дай мне минуту, открою.

***

— Ну ладно, думаю, первый вопрос — когда это началось? — Алекс лежит на диване в гостиной, Джордж сидит на полу. — В декабре. — В декабре?! — Алекс тут же подрывается. — До или после Катара? — Во время, — бурчит Джордж, закрывая лицо руками. — Какого хрена, Джорджи? Хочешь сказать, когда вы поливали друг друга грязью, вы ещё и трахались? — В твоей формулировке это звучит безумно… — Это и есть безумие, — обрывает его Алекс и снова падает на подушки. — …но на деле это казалось естественным. Я пошёл к нему в номер в субботу, потому что он наговорил про меня всякой херни, но одно за другим, и… ну, мы переспали. Я ведь не шёл туда с таким намерением. Оно само вышло, — пожимает плечами Джордж. — Ладно, а когда ты пошёл к нему с таким намерением? — На следующий день, — признаётся он с виноватой улыбкой. Алекс снова резко садится. — Да ну! Значит, вы устроили войну на публике в Катаре, убеждали всех, что ненавидите друг друга, и при этом трахнулись дважды?! Джордж закрывает лицо руками и кивает: — Но мы правда ненавидели друг друга. Это не было притворством. — Подожди… то есть это был секс из ненависти? — ухмыляется Алекс. — Ну ладно, с этим я могу смириться. Ненависть. Джордж не уверен, что сейчас это подходящее слово. Раньше — да. А теперь… он не слишком рад тем чувствам, которые приходят на ум, когда он думает о голландце. — Нууу… — начинает он, но тут же получает подушкой в лицо. — Джорджи, нет. Даже не думай, — стонет Алекс. — Я же ещё ничего не сказал, — возмущается он, поправляя волосы. — Да знаю я этот тон. Ты втюриваешься! И чёрт возьми, Алекс попал в точку. — Я и не хотел, — вздыхает он, краснея. — Было бы куда проще ненавидеть его вечно. Это он меня… ну… соблазнил. — Соблазнил? Макс? — Алекс захохотал. — Верится с трудом. — Но так и было, — обижается Джордж. Ведь именно Макс позволил ему оставаться в постели, именно он проявлял заботу, именно с ним у Джорджа были разговоры после секса. — И теперь я, кажется, влюбляюсь, и ненавижу это. Алекс, помоги, — стонет он, раскинувшись на полу. Да, это театрально и по-детски, но он имеет право быть драматичным: он влюбляется в собственного соперника. — Ладно-ладно, — Алекс явно почувствовал, что вот-вот Джордж сорвётся уже по-настоящему. — А как думаешь, у него тоже что-то к тебе есть? Джордж вспоминает очертания его лица в темноте и слова «ты мог бы найти меня, я бы позаботился»; вспоминает, как впервые проснулся в его постели, укрытый одеялом, с чистой кожей; вспоминает его тёплую руку на груди и «дай мне на тебя посмотреть». И почти говорит «да». Но потом он вспоминает, что Макс звонит ему только ради секса. Макс прямолинеен во всём, что делает, если бы он хотел большего, сказал бы. — Может быть. И от этого хочется заплакать, потому что «может быть» почти всегда значит «нет». Просто «нет», которое он слишком боится признать. Он всегда был таким: отчаянным, ненасытным и жалким. Внутри него словно чёрная дыра, вечно требующая большего, больше внимания, больше побед, больше чувств. В голове голос, который невозможно удовлетворить. Раньше это звучало голосом отца. Теперь — его собственным. — «Может быть» — это уже хорошо, — мягко говорит Алекс, кладя ладонь на его ногу. — По крайней мере, это не «нет». Он хочет возразить: ему мало «может быть», ему нужна определённость. Но он и так уже явился среди ночи со своими тараканами, нечего ещё и душу наизнанку выворачивать. — Да… — тихо выдыхает он. — Наверное. — Ты сказал, он тебя соблазнил. А что он сделал? — Он позволил мне остаться в его постели, — почти шёпотом. Это звучит глупо и незначительно. С Алексом они тоже спали в одной постели иногда, и это же не значит, что они влюблённые. Но с Максом… всё иначе. — И теперь он мягче, чем раньше. — В каком смысле? — Мы разговариваем после… он обнимает меня… и это приятно. — Джордж ожидал, что Алекс скривится, но у того странно спокойное лицо. — Что? — Ничего. Просто… он только сейчас начал заботиться о тебе после? — Наверное. — Джордж… — в голосе Алекса слышна тень разочарования, и Джордж не может этого вынести. — Всё нормально. Мне раньше этого и не хотелось. — Но ты это заслуживал, — серьёзно отвечает Алекс. — Надеюсь, ты это понимаешь. И эти слова будто что-то трескают у него внутри. — Понимаю, — врёт он. — Просто атмосфера была не та. — Ну и какая атмосфера была? Он чувствует себя под допросом. Обычно его умиляет, как Алекс защищает друзей, но сейчас это немного раздражает. Ему нравится то, что у него с Максом, он не хочет, чтобы Алекс его разглядывал, осуждал и указывал на все недостатки.  — Это было жёстко, — признаётся он. И спешит добавить: — И нам обоим это нравилось. — Оу… — Алекс выглядит слегка удивлённым. Ну а чего он ожидал от «секса-из-ненависти»? — Сейчас по-другому. Он меня почти не бьёт. Хотя… если честно, мне этого немного не хватает, — Джордж задумывается. — Зато он всё ещё хватает меня за волосы, и мне это очень нравится. — Фууу, не продолжай, — морщится Алекс. — Вы оба больные. Может, так и есть. — Надеюсь, у вас хотя бы есть стоп-слово. Нет. Джордж уверен, что Макс бы остановился, если бы он попросил. И этого должно быть достаточно. — Мы не настолько чокнутые, чтобы не понять слово «стоп», — усмехается он. — Да и, честно, уверен, что вы с Лили творите и похлеще. Мы. Ему нравится, что это слово можно использовать о нём и Максе. — Ладно, я никогда не буду сравнивать с тобой интимные подробности, — фыркает Алекс. — Я тебя люблю, но это перебор. Они ещё немного поболтали про Лили, гонки, про надежды на Шанхай. Узел в животе постепенно расплетается, и Джорджа клонит в сон. Надо бы уехать, пока он ещё в состоянии вести. — Уже поздно, пойду, — встаёт он. Алекс тоже поднимается проводить его. Ему не обязательно, Джордж знает этот дом как свои пять пальцев, но он идёт. Обнимает на прощание. — Я знаю, что ты взрослый мужчина, Джорджи, — шепчет он ему в шею, — и я не должен тебя поучать. Но будь осторожен. Джордж даже не знает, как это — быть осторожным в такой ситуации. Может, осторожно было бы вообще не пойти к Максу в Катаре на второй вечер. Но теперь уже слишком поздно. Но милому, заботливому Алексу, который позволил Джорджу прийти среди ночи, чтобы поговорить о том, что он сам себе устроил, не обязательно знать об этом. Он бы только больше переживал, если бы узнал.  — Буду, — кивает он. — Спасибо за сегодня. — Всегда пожалуйста, — отвечает Алекс, но в глазах всё равно мелькает тревога. — Всё хорошо, Алекс, — обещает он. — Господи, да ты, кажется, волнуешься за меня больше, чем моя мама. Тот недовольно закатывает глаза, но хмурые складки на лбу разглаживаются. — Не притворяйся, будто ты сам за меня не волнуешься. А теперь кыш. И не забудь написать, когда приедешь. — Конечно. А то ты с ума сойдёшь, да? — подшучивает Джордж. — Отвали. Можешь не писать, мне всё равно. Вот когда тебя ограбят и бросят где-нибудь в глуши, знай — никто тебя искать не пойдёт. — Я знаю, ты будешь слишком занят отправкой сообщений Тото, чтобы занять мое место. Алекс захлопывает дверь перед его носом. И всё же первое, что делает Джордж, когда приезжает домой — пишет: Я дома, мама.

***

Месяцы пролетают в один миг. Он и Макс становятся только ближе. Джордж не осторожен.

***

Макс начинает говорить с ним по-голландски. Джордж всегда считал этот язык немного грубым, но из его уст он звучит красиво. Слова короткие, обрывочные, без объяснений. Он никогда не рассказывает Джорджу, что сказал, сколько бы тот ни спрашивал, и ни хлопал ресницами. Джордж даже порывается забить в гугл, но к тому моменту уже не помнит точных слов. Единственное, что он запоминает, — schat. Макс называет его так постоянно: во время секса, до и после, даже в случайных разговорах, когда они пересекаются в паддоке. «Мне так хорошо с тобой, schat». «Доберись домой целым, schat». «Schat, быстрее в душ, нам пора выходить!» Он давно уже понимает, что это прозвище. Но всё равно хихикает, как школьник, когда вбивает слово в переводчик. Дорогой. Макс всё это время называл его «дорогой».

***

— Ты видел, что про нас пишут в интернете? — спрашивает Джордж однажды вечером. Вторник после Гран-при Монако. Скоро вылет в Испанию, но пока они в постели, всё ещё голые. Джордж лежит на груди Макса, слушает ровное биение его сердца, а тот проводит пальцами вдоль его спины. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Это странно интимно. Подъём и спад его груди убаюкивают лучше колыбельной. — В смысле? — Ну, что люди замечают, будто мы стали ближе. — А, да. Видел пару комментариев. Особенно после того, как Кими въехал в меня, все писали, что если бы на его месте был ты, моя реакция была бы совсем другой. — Ну так они правы, — Джордж даже не может обижаться, когда пальцы Макса всё так же ласково скользят по его спине. Вверх-вниз. — Ну конечно, — смеётся Макс. — Он же новичок, да и извинился. От смеха его грудь поднимается и опускается, и вместе с ней качается голова Джорджа. Ему нравится это ощущение. — Да он просто испугался. Наверняка думал, что ты двинешь ему, как однажды Эстебану. — Да брось, это было сто лет назад, — ворчит тот. — Даже ты знаешь, что я бы так больше не сделал. — Эм, зависит от настроения, — Джордж смеётся. — Проехали — Макс закатывает глаза с нежностью и всё так же чертит линии вдоль его спины. — А ещё я видел шутки, что мы с тобой — разведённые родители Кими. Вот это реально смешно. Что-то в том, что Макс читает такие комментарии и смеётся, вызывает в нём тепло. — Мне тоже нравится, — признаётся Джордж. — Это так излишне драматично, но в то же время так точно. Я помню, когда мои родители развелись, всякий раз, как они ладили друг с другом, мне казалось, что они снова сойдутся. Я быстро отвык от этого, но эти мемы напомнили об этом. — Он говорит легко, без тени печали. — Твои родители всё ещё вместе, да? — наклоняет голову, чтобы взглянуть на Джорджа. — Да, — отвечает тот. Обычно он бы на этом и остановился, но… Может, дело в руке Макса на его спине, в тепле и безопасности на его груди, в этой близости и доверии. — Хотя я долго думал, что они разведутся. — Почему? — Они постоянно ссорились: из-за моего картинга, из-за того, что мой отец был слишком строг со мной, или из-за того, что моя мама была недостаточно строгой. Не думаю, что они когда-либо ссорились из-за чего-то другого, только из-за меня. Макс глухо подаёт звук, подталкивая его продолжать. — Думаю, они и не знали, насколько часто я всё слышал. Отцу было плевать, а мама пыталась скрывать. Я слышал их ругань по ночам, а утром она вела себя так, будто ничего не было: целовала его перед уходом на работу, называла «дорогой», собирала ему ланч. — Джордж замолкает на секунду. Ему не нравится об этом думать. Прошлое есть прошлое. — Я и сам притворялся. Притворялся, что ничего не замечаю, что они идеальная пара. И не знаю, зачем. Всё это только отдаляло нас и заставляло чувствовать, что я не могу ей открыться. Он никогда раньше не говорил об этом никому, даже брату и сестре. Наступает тишина, тревожная. Но рука Макса всё ещё там. Вверх-вниз. — Ты притворялся, потому что хотел, чтобы она была счастлива, — мягко произносит Макс. — Ты был мальчиком, который любил свою маму. В этом нет ничего плохого. — Пауза. — А в чём именно ты не мог ей открыться? Вопрос на мгновение повисает в воздухе, прежде чем Джордж наконец отвечает. — О том, как всё было с отцом. Иногда он делал что-то такое, что мне хотелось прийти к ней за утешением… но я не мог себе позволить. — Что он делал? Он и сам не понимает, почему говорит это. Наверное, потому что Максу интересно. А он так отчаянно хочет питать его интерес, что готов вывернуть душу наизнанку. — Он меня бил. Секунда — и он уже жалеет. Рука Макса замирает, воздух тяжелеет. Хотел бы Джордж перемотать время назад и заткнуться. Но поздно. Он сказал это, и Макс услышал, и его рука больше не лежит на спине Джорджа, и тот чувствует себя беззащитным. — То есть… это не было часто, и… это не было так уж страшно, — торопится он, сбиваясь. — Обычно после гонки, если я облажался, и мы ехали вдвоём. Или если удавалось остаться наедине. И это… это не было жестоко. Было больно, но он никогда не причинял мне серьёзный вред. Он приподнимает голову, чтобы посмотреть на реакцию. Не ту, что ожидал. Макс выглядит печальным. Но не с жалостью и не с осуждением — просто грустным. — И мама так и не узнала? Джордж качает головой. — Он никогда не делал этого при ней, и я не рассказывал. Мне всегда казалось: если она узнает, это точно разрушит их брак. А он делал её счастливой, когда они не спорили из-за меня. Я не мог всё испортить. Она не должна узнать. Никогда. Поэтому он молчал. Старшие брат и сестра рассказали бы ей, и Алекс сделал бы то же самое. А других, кому можно довериться, у него не было. Поэтому он принял это как должное. Возможно, некоторые секреты нужно унести с собой в могилу. Но вот он рассказывает Максу. И с удивлением обнаруживает, что это приятно, словно груз свалился с плеч, пусть не полностью, но часть тяжести ушла. — Schat, мне так жаль, — шепчет Макс. Его руки снова на спине Джорджа, прижимают к себе. Тёплые, нежные. — Хотел бы, чтобы тебе не пришлось через это проходить — Я тоже, — глухо отвечает Джордж. И добавляет: — А у тебя как было? Ведь все знали про твоего отца. Всё сообщество Формулы-1 прекрасно знает, что представлял собой Йос Ферстаппен, и это полная противоположность его собственному опыту. Он задаётся вопросом, лучше или хуже ощущать себя без такой тайны. Ощущается ли это как освобождение или удушение?  Макс тяжело выдыхает, рука вновь двигается по его спине. Вверх-вниз. — Я не часто об этом думаю, — начинает он. — Но в детстве я верил, что это нормально. Тем более, многие знали и молчали. А потом в интернете стали писать другое, и это меня потрясло. Некоторые называли его абьюзером, говорили, что ему место в тюрьме. Но я так не считаю. Джордж чуть поворачивается, чтобы видеть его лицо. Выражение спокойное, только уголки губ опущены. — Они знают только худшие моменты, — продолжает Макс. — Но он не был таким всё время. Когда я болел — он заботился. Когда я выигрывал — радовался. Иногда делал сюрпризы и подарки. Не всё было плохо. В конце концов, он мой отец, и я его люблю. Может, это звучит безумно. — Это не так, — говорит Джордж. Это так не похоже на тот образ Макса, который жил в его голове всё детство. Он не жестокий, не мстительный, не озлобленный. Он не безумный. Наоборот — мягкий, прощающий, удивительно чуткий. В самых лучших проявлениях. В это трудно поверить. — Это не безумно. Скорее… это даже мило. И, пожалуй, слишком искренне. Макс мягко улыбается, целует его в макушку. И, должно быть, уловив что-то в его голосе, спрашивает: — Ты ведь не чувствуешь того же, правда? Джордж замирает, обдумывая. Вопрос действительно непростой. Рука Макса на его спине остаётся на месте — двигается вверх-вниз, вверх-вниз. — Я имею в виду… я люблю его, но в то же время мне он никогда не нравился. Где-то глубоко внутри я, наверное, даже ненавижу его, — он ждёт осуждения, но его не следует. Вместо этого только тихий, понимающий звук. — Ничего из того, что я делал, ему было не достаточно, и он загонял меня в заоблачные рамки, которых я никогда не мог достичь. И я знаю, что он хотел только, чтобы я стал лучше и добился успеха, но я ненавижу его за это, потому что теперь мне кажется, я не буду счастлив, пока не стану идеальным. А идеальным он никогда не станет. И именно это его преследует: чувство, что до конца жизни он будет считать себя недостаточным. Он не умеет принимать собственные слабости, не умеет остановиться в гонке за следующим достижением, не умеет взглянуть на то, чего уже добился, и сказать себе: «этого достаточно». — Но тебе не нужно быть идеальным, — твёрдо говорит Макс. — В истории Формулы-1 идеальным не был никто. Но были лучшие. И ты один из них. И Джордж невольно думает: сказал бы он это, если бы между ними не было того, что есть сейчас? Если бы он не видел его таким, какой он есть в этот момент — всё ещё считал бы его одним из лучших гонщиков? — И вообще, — продолжает Макс, — ты хороший человек и вне машины. А это куда важнее. Гонки — это ещё не всё. С этим Джордж может согласиться. Гонки по-прежнему остаются важной частью его жизни, но огонь, что раньше сжигал его изнутри, уже не так яростен. Он всё ещё хочет выигрывать, он всё ещё хочет оставить имя на кубке чемпиона мира, выгравированным среди других. Но внутри него теперь есть место и для других желаний. — Я знаю, — вздыхает он. — Но я всё равно ненавижу его за то, что он сделал меня таким. — Понимаю, — тихо признаётся Макс. — Думаю, я тоже немного ненавижу своего отца. Ненавижу то, как он воспитывал меня. Но ещё больше ненавижу то, что вижу в себе его черты. — Например? — Ну, ты-то уж должен знать, — он усмехается безрадостно. — Я вспыльчивый. Злой. Я не умею справляться, когда что-то идёт не по-моему. Его слова из декабрьского интервью всплывают в памяти Джорджа, будто ушат ледяной воды: «Он не может справиться с трудностями. Всякий раз, когда что-то идёт не так, как ему хочется, он выплескивает ненужный гнев, граничащий с насилием». Джорджу хочется возразить, сказать, что это неправда, что так никогда не было. Да, у Макса бывают вспышки ярости, бывают минуты жестокости, но это не определяет его. Но Макс продолжает говорить, прежде чем он успевает что-то сказать.  — Я не хочу быть таким. Но я не могу измениться. Иногда мне кажется, что я справляюсь, но потом происходит что-то — и вся эта ярость снова вырывается наружу. И я не знаю, как это остановить. — В его голосе прорывается уязвимость, боль становится осязаемой. Джорджу хочется забрать её у него. — Ты можешь измениться. Люди всегда могут меняться, — торопливо уверяет он, пытаясь успокоить. — И, если честно, я не считаю тебя злым или жестоким. Я знаю, в декабре я наговорил много всего… но это было неправдой. Я был зол, я плохо тебя знал, и судить тебя оказалось слишком просто. Но, Макс, ты не равен своим ошибкам, которые совершаешь в ярости. — Но ведь это всё равно часть меня, — шепчет Макс. Он явно расстроен, но рука на спине Джорджа по-прежнему двигается так же ровно, вверх-вниз. — Может быть, — мягко соглашается Джордж. — Но тогда и хорошее, что ты делаешь, тоже часть тебя. А его гораздо больше. Ты прощающий, заботливый, удивительно добрый. Мне кажется, все новички сначала идут к тебе за советом. Даже Кими. А это, знаешь ли, о многом говорит. Одно лишь упоминание о новичках, кажется, поднимает ему настроение. Это трогательно. — Ну да, большинству я нравлюсь больше, чем ты, — хмыкает он. Джордж закатывает глаза, но молчит. Главное, что он сумел его успокоить. Тепло разливается в груди, и хотя он всё ещё чего-то жаждет, сейчас он доволен. Он бы остался здесь навсегда: в коконе простыней, слушая его голос и ощущая руку на спине. Этого достаточно. Когда глаза начинают закрываться, он не сопротивляется сонливости. Ночёвки у Макса вошли в привычку: у него уже стоит зубная щётка в ванной и его гель для душа имеет постоянное место на полке. — Я никогда ни с кем так не говорил, — вдруг признаётся Макс. Слова усиливают тепло внутри. Джордж краснеет. — Я тоже, — отвечает он. И засыпает с рукой Макса на своей спине. Вверх-вниз. Вверх-вниз.

***

На рейсе в Испанию он смотрит в окно и позволяет мыслям унестись далеко. Он думает о свиданиях в дорогих ресторанах и вечерах на яхтах. Воображает, как они живут в одной квартире, спорят о том, кто будет мыть посуду или выносить мусор. Сводят друг друга с ума и наслаждаются каждой секундой. Он представляет ленивые послеобеденные часы вместе, уютно устроившись на диване перед телевизором. Воображает украденные поцелуи в укромных уголках паддока, прикосновения, которые действительно что-то значат. Так легко унестись мыслями, рисуя будущее, где Макс отдаёт ему всё, чего он так жаждет. Он улыбается сам себе, пока не замечает, что Кими странно на него смотрит.

***

А потом наступает Испания. Будто все последние недели он парил в воздухе, и в тот миг, когда их машины сталкиваются, его с силой сбросило обратно на землю. Всё быстро и запутанно, и Джордж толком не понимает, что произошло и что стало причиной столкновения.  Мысли мчатся быстрее болида, но он точно знает одно: то, что случится дальше, покажет, кто они друг другу на самом деле. Он финиширует четвёртым, и у него сжимается сердце, когда он слышит, что Макс оказался десятым из-за штрафа. Это далеко от идеала, и ему неприятно видеть Макса в таком положении. Но одновременно Джордж убеждён, что не сделал ничего плохого. Более того, ему кажется, что Макс врезался в него нарочно. Смятение всё ещё не покидает его, когда он начинает выполнять медиа-обязанности. По лицам журналистов видно, что они ждут яркого скандала, как в декабре, — и поражены, что его нет. Но ему просто… нечего сказать. В голове снова и снова прокручивается столкновение, эта бессмысленная стычка, молчание по радио — и подозрение, что Макс сделал это намеренно, лишь крепнет. Но и это не имеет смысла. Ведь всего пару вечеров назад они лежали в одной постели, открывая друг другу тайны, утешая и впуская друг друга в самое сокровенное. Они никогда не были ближе. У Макса нет причины поступать так. От одной мысли об этом его тошнит. — Нам, зрителям, показалось, что это было нарочно. А каково твоё мнение? — спрашивает один из журналистов с самым добрым выражением лица. И вся хрупкая выдержка Джорджа рушится. Если все уверены, что это намеренно, значит, так оно и есть? Он хочет мчаться через весь паддок, пока не найдёт его. Зачем он это сделал? — Я смогу сказать наверняка только после того, как посмотрю запись, — удаётся ответить. Если Макс хотел вызвать реакцию, то не получит её. Пусть увидит Джорджа — образец хладнокровия. Что бы это ни было, они разберутся сегодня вечером. Но Макс не звонит. И не пишет. Полная тишина. Джордж сам идёт к его номеру в отеле и стучит. Он точно знает, что тот внутри. Но ответа нет. Это одновременно отрезвляет и ошеломляет: столько разных эмоций обрушивается на него.  Он всё ещё в полной растерянности.

***

В ту ночь он идёт выпить с несколькими гонщиками и напивается слишком сильно. Всё время оборачивается через плечо, надеясь увидеть гонщика Red Bull. Тщетно. Впервые за долгое время Джордж просыпается в понедельник после гонки один. Но одиночество сразу не успевает его поглотить: сначала его накрывает жуткое похмелье. Тем не менее, выблевав бесконечность джина с тоником, он первым делом проверяет телефон.  Ничего. От Макса ни слова. Хочется кричать и рвать на себе волосы. Это несправедливо. У того нет права вот так просто закрыться от него. На частном самолёте Фернандо летит половина пелотона. По-видимому, вид у Джорджа настолько мрачный, что к нему даже никто не подходит. Он проводит весь полёт, перебирая в голове их последнюю ночь в Монако, пытаясь вспомнить хоть что-то, что могло его обидеть. Ничего.

***

Сообщение от Макса: Приезжай. Вторник, день. Они снова в Монако, и Джордж бездумно листает тикток, когда приходит это сообщение. Он вспоминает, каким злым Макс был после гонки, и чувствует, как сердце сжимает предвкушение: он снова будет грубым. Джорджу следовало бы сохранить лицо, изобразить гордость, хотя бы притвориться, что сначала они должны поговорить. Но он не может. Не тогда, когда его тянет снова ощутить эту ярость в движениях Макса. Раньше они умели решать проблемы телом, а не словами. Значит, смогут и теперь. Сначала секс. Разговор потом.

***

Джордж стучит дважды и собирается постучать в третий раз, когда дверь открывается, и его дергают за локоть. На долю секунды кажется, что он снова в Катаре, когда его затащили из яркого коридора в тёмный номер Макса. Но они не в Катаре, они в квартире Макса в Монако, и где-то в гостиной мяукают его коты. Обычно Джордж сначала идёт поздороваться с ними, но сегодня едва успевает снять обувь. Макс тащит его прямо в спальню, не реагируя на нервный смех Джорджа. О, он действительно зол. В каком-то смысле это даже возбуждает. Если Макс хочет обладать им, сломать его, вырвать из него последний крик, — Джордж никогда не станет возражать. В конце концов, голландец хочет его с силой, которая почти сравнима с его собственным кричащим потоком желания.  Они оба этого хотят , и в этом есть безопасность.  — На минуту мне показалось, что ты избегаешь меня. — Перестань болтать, — шипит Макс, вжимая его в стену коридора и целуя. Джордж засовывает руку под футболку голландца, ощущая мягкую кожу его живота. Макс тянет его за волосы, одновременно прикусывая нижнюю губу так резко, что это точно оставит след. Их бросает в страстное безумие, они неуклюже спотыкаются по пути в спальню, ударяясь о стены. Срывают одежду друг с друга, а кожа Джорджа будто вся горит от чувствительности. Он пьян от этого жгучего желания. Потом Макс толкает его на кровать. Грубо. — На четвереньки, — приказывает он. Вытаскивает из тумбочки смазку и презервативы. Глаза Джорджа жадно следят за каждым его движением. Они давно не занимались сексом так, и если честно, он бы предпочёл пропустить подготовку и сразу начать. Он хочет его сейчас. — Ты такой медленный , — ворчит он, надеясь ещё сильнее раздразнить Макса. Похоже, это работает. — Что я говорил насчёт того, чтобы держать язык за зубами? – огрызается Макс, устраиваясь сзади. — Напомни мне, – отвечает Джордж. — Вот так? – спрашивает Макс. Джордж замирает, задержав дыхание на долю секунды, прежде чем Макс вводит головку. Шокированный вдох вырывается сам, он сжимается вокруг него. Они уже обходились без подготовки раньше, но обычно Макс что-то говорил. Это должно бы тревожить, но ему нравится внезапность. Первые толчки медленные, Макс даёт ему время привыкнуть, хотя Джордж и не просил. Он просто знает. Но когда темп ускоряется, а Макс становится всё громче, в животе Джорджа вдруг холодеет. Словно внутри что-то щёлкает, и его скручивает. Всё тело дрожит, будто под током. Он ждал этого месяцами, хотел и жаждал, хоть и немного боялся тоже. Он любит боль, грубость, ярость. Но ненавидит то, что это значит. Если у него есть это, то нет того Макса, который чертит пальцами узоры на спине, нет того Макса, который обещал защитить его в зомби-апокалипсисе. И это больно, потому что ему нравится тот Макс, но ему нравится и этот — руки, тянущие волосы, синяки на бёдрах, пошлости, которые он выдыхает из своего рта. Но он даже не может наслаждаться этим, потому что утонул в собственных мыслях. «Будь в моменте», — говорит себе Джордж. Он сосредотачивается на ритме Макса, вбивающемся в него, на удовольствии между вспышками боли. Рука Макса тяжело давит на его бедро, сжимает так сильно, как никогда раньше, даже в самом начале. Будто он что-то доказывает. Джордж не понимает. Внутри растёт тревога, грудь сжимает. — Макс… — выдыхает он, и тот сразу останавливается. — М-мы… можем остановиться? — Конечно. Макс тут же отстраняется, отодвигается, давая ему пространство. Его глаза широко раскрыты от тревоги, взгляд скользит по лицу Джорджа. — Я сделал тебе больно? — спрашивает он тихо, почти шёпотом. — Нет, — Джордж качает головой. — Нет. Просто… это слишком. Он тянется ближе, к привычному теплу после секса, которое ему теперь необходимо. Пусть они даже не закончили, может, позже он захочет продолжить, но сейчас ему нужно только одно: чтобы Макс обнимал его, проводил пальцами по спине, был рядом. Он сидит на коленях у Макса, их груди соприкасаются. В комнате тихо, только их дыхание. Джордж кладёт голову ему на плечо, наслаждаясь теплом его рук на своей спине. — Прости, schat, — выдыхает вдруг Макс. — Ты не сделал ничего плохого. — Я сделал тебе больно, — настаивает он, голос натянутый. — Нет, — твёрдо отвечает Джордж. — Просто это было по-другому, и меня это сбило с толку. — Как по-другому? Сложно выделить что-то одно. Джордж медлит. — Вся атмосфера. Она была… другая. Даже не знаю, как сказать. — Попробуй, — в голосе появляется острота, — потому что я совсем не понимаю. Джордж выпрямляется, отстраняется, чтобы видеть его лицо. Макс не смотрит ему в глаза, и от этого чувство тяжести усиливается. — Это было как-то безразлично, Макс. Я не знаю, как иначе объяснить. Чувствовалось… странно. — Но именно так тебе нравилось в Катаре, в Абу-Даби, на зимних каникулах. Почему теперь всё должно быть иначе? — в его голосе слишком много защиты, будто он под атакой. — С тех пор прошло много времени, Макс. Всё измени… — Ничего не изменилось, — холодно перебивает он. Джордж думал, что умеет прятать эмоции. Думал – пока эти слова не ударили. Он дёргается назад, выскальзывает из его объятий. Глаза наполняются слезами, горло сжимается. — Оу, – выдыхает он. – Оу. — Мы всё ещё соперники. Ты гоняешь за себя, я – за себя. Мы спорим, напряжение растёт, и тогда мы трахаемся. Так было всегда. — Но это неправда, — голос Джорджа дрожит. Так было в начале, но потом… потом всё изменилось. Уже давно всё иначе. — Ты что, забыл Испанию? Мы гонщики, соперники. Для нас нет места быть кем-то ещё. — Он снова отводит взгляд. — То есть, на прошлой неделе, когда ты рассказывал мне о своём отце, мы были только соперниками? — Ну конечно, — бросает он так буднично, что у Джорджа внутри всё рушится. Сердце колотится в груди. — Хочешь сказать, ты до сих пор относишься ко мне так же, как в Катаре? — голос звучит отчаянно, умоляюще. Ему противно от себя, но он не может остановиться. — Да, Джордж. Ничего не изменилось, — выдыхает Макс, по-прежнему не глядя ему в глаза. Словно земля уходит из-под ног. Джордж чувствует себя ненужным, использованным, выброшенным. Боль жжёт сильнее, чем любая физическая. Лучше бы Макс ударил его. Сильно, по-настоящему. Пощёчина, звон в ушах, кровь из носа – такую боль он знает, такую умеет выносить. Но не эту. Он переживал отказы и раньше, но такого — никогда. Он показал Максу каждую клеточку своего тела, отдал ключи от сердца и разума, позволил заглянуть в себя глубже всех. И его всё равно не хотят. Он не был достаточно хорош, чтобы заслужить гордость отца или любовь Макса. Никогда не был. Сидя в спальне Макса, с разбитым сердцем в дрожащих руках, он чувствует себя никчёмным. Пальцы трясутся, и он видит, как Макс это замечает. Унизительно. Он не в силах себя контролировать, не может спрятать боль так, как должен. И ненавидит это. Ненавидит, что Макс видит его таким. Он чувствует себя голым. Он всхлипывает, встаёт с кровати и надевает нижнее бельё. Неловко, но ничего не поделаешь. Грудь болит. — Джордж, погоди, – говорит Макс, тоже начиная одеваться. – Тебе не обязательно уходить. Странно. Он не может придумать ни одной причины остаться. — Нет, обязательно. В начале ты всегда хотел, чтобы я уходил сразу после… — Я никогда так не говорил! Это ты убегал, едва дав мне закончить! — И сейчас ничего не изменилось, — срывается Джордж, перебивая его. Руки дрожат, когда он натягивает любимые белые широкие брюки. Где-то на краю сознания мелькает мысль: теперь каждый раз, надевая их, он будет вспоминать этот момент. — Я никогда не просил тебя уходить, — повторяет Макс, раздражение просачивается в голос. — Тебе и не нужно было, — слова дрожат, звучат слишком уязвимо. — У тебя есть талант заставлять людей чувствовать себя нежеланными. Это неправда. Он сам это знает. Но сейчас ему важно, чтобы Максу тоже было больно. Теперь, когда он понимает его слабые места, он может ранить сильнее. Сильнее, чем в декабре. И если журналисты спросят его о Максе, он найдёт слова, которые ударят куда больнее. Он натягивает рубашку, хватает телефон и выходит. Даже не думает пригладить волосы. Тяжёлые шаги Макса звучат за спиной. — Джордж, я не уверен, что тебе стоит садиться за руль в таком состоянии. — Иди на хер, — яростно выплевывает он. — Я и во сне могу вести машину. К чёрту его притворное беспокойство, как-будто Джордж не справится с тем, за что ему платят миллионы. — Если ты можешь, это не значит, что ты должен. Ты можешь посидеть в гостиной минутку, пока успокоишься… — Не делай вид, что тебе не всё равно. — … и я не буду мешать… — Макс осекается, только что поняв его слова, вздыхает. – Тебя же не должно удивить, что я не желаю тебе смерти, Джордж. Джордж. Обычно, когда он уходит, Макс называет его Schat. — Неужели? — Джордж наклоняет голову. — Потому что в Катаре ты сказал, что врежешь меня головой в стену, что точно бы меня убило. — Это не Катар! — Но ничего же не изменилось! — кричит Джордж, кидая его собственные слова обратно. Голос ломается, слёзы снова застилают глаза. Он кусает губу, почти вслепую прорывается к выходу, хватает ключи и вылетает за дверь. Она хлопает за ним с оглушительным грохотом. Макс не следует за ним. Но Джордж не хочет, чтобы тот наблюдал из окна за тем, как он ломается, поэтому он выезжает со своего подъезда и набирает скорость, проезжая по дороге всего за 20 секунд.  Громко. В машине играет песня Тейлор Свифт. Сначала он не замечает её. Может, если бы это была «Exile» или «Last Kiss», ему было бы проще, но играет чёртова «22» и эта весёлая мелодия лишь напоминает, как счастлив он был по пути к Максу. Он пел и кайфовал, думая, что скоро они со всем разберутся после секса. Он ошибался. Рука тянется выключить музыку, слёзы уже размывают зрение. Он съезжает с дороги, останавливается у случайного дома. В машине тихо, кроме его собственного рваного дыхания. Выдохи вот-вот станут всхлипами. И вдруг что-то ломается, и он уже плачет навзрыд, сжимаясь вокруг руля. Всё ведь было так хорошо – и вдруг нет. Он не может понять, как это случилось. Или, может, Макс прав, и ничего не менялось, просто отчаяние Джорджа заставило его поверить в обратное. Типичный Джордж – всегда желающий больше, больше и больше. Макс не лгал, не давал ложных надежд. Он никогда не говорил, что у них что-то больше, чем секс. Нет. Это Джордж сам превратил всё в нечто другое. Построил замок из золота и серебра у себя в голове, потому что никогда не умеет довольствоваться малым. Ему всегда нужно больше. Теперь у него нет ничего. Хуже всего, от осознания насколько он открылся Максу. Рассказал о своём отце. Теперь этот секрет всегда будет с ним. Макс всегда будет знать. И никакая месть это знание не сотрёт. Джордж мог бы прямо сейчас выйти в прямой эфир в Instagram и оклеветать Макса, мог бы выбить их обоих из следующего Гран-при, мог бы анонимно рассказать прессе какую-нибудь выдуманную историю о голландце, но он всё равно будет знать.  И снова, винить ему некого, кроме себя. Он мог бы молчать. Двадцать семь лет молчал, мог бы и ещё двадцать семь. Но не смог. Потому что что такое Джордж, если не отчаяние? Если не ненасытность? Всё, что он делал из-за этой ненасытности, возвращается к нему. Восемь лет – он пропускает ночёвку у друга ради картинга, надеясь впечатлить отца. Десять – пишет школьное сочинение про будущую семью, пишет, что хочет брак как у родителей, хотя уже видит трещины, но знает, что мама будет рада. Тринадцать – целует Амелию из старшего класса, не потому что она ему нравится, а чтобы заслужить уважение мальчишек в школе. Четырнадцать – вытирает кровь из носа, надеясь, что кровотечение пройдёт, прежде чем мама заметит. Шестнадцать – сидит в офисе Тото Вольфа в дорогом костюме с презентацией, над которой корпел часами, страх душит, но он не показывает виду. Двадцать три – почти умоляет кого угодно в Williams отдать его место Алексу Албону на следующий год. Двадцать семь – позволяет Максу Ферстаппену делать с собой всё, что тот хочет. И плачет сильнее, потому что он получил большинство из этих вещей, но не всё. А он хочет всё. Он хочет всего, чего когда-либо желал. И, может быть, это делает его жадным, но не делает плохим. Он должен иметь возможность сохранить отцовскую гордость и мамину радость, друзей вне картинга, хорошее место в спорте, которому отдал жизнь, хорошие места для друзей, для Алекса. И он должен иметь кого-то, кто хочет его так же сильно, как он. И этим кем-то должен был быть Макс. Им должен был быть Макс.

***

Он думает о том, чтобы поехать к Алексу, отчаянно нуждаясь в том утешении, которое может дать только лучший друг. Но гордость не позволяет ему. Самые сильные слёзы уже прошли, он достаточно собрался, чтобы сесть за руль, но понимает, что, скорее всего, выглядит ужасно. Он не хочет, чтобы Алекс видел его таким, особенно после того, как тот говорил ему быть осторожным Он молча въезжает на подъездную дорожку к своему дому. Ощущая тяжесть в конечностях, пока выбирается из машины. На пороге его дома сидит Макс Ферстаппен собственной персоной. Он встаёт, когда их взгляды встречаются, и спешит к нему, чтобы сократить расстояние. Нет. — Иди домой, — рявкает Джордж, проносясь мимо него.  — Мне нужно поговорить с тобой, — просит Макс. Ему всё равно. Он не собирается впускать его в дом и не собирается с ним разговаривать здесь, чтобы соседи могли развлечься зрелищем. Джордж открывает дверь, когда Макс добавляет: — Всё не так, как было в Катаре, и это меня испугало, — Он выпаливает это на одном дыхании, будто слова сами срываются. Джордж замирает с рукой на дверной ручке и оборачивается. — Я пытался оттолкнуть тебя и мне жаль. Ох. В его груди загорается надежда. Может быть, стоит впустить Макса? Он молча жестом приглашает голландца следовать за ним, и тот, не колеблясь, соглашается.  — Ладно, — говорит Джордж, когда они оказываются внутри. — Теперь можешь говорить. — Я солгал, когда сказал, что ничего не изменилось с Катара, — Макс теребит пальцы, не поднимая взгляда, выглядит неуверенным и таким непохожим на себя. — Прости. — Ты причинил мне боль, — отвечает Джордж, чувствуя, как к глазам снова подступают упрямые слёзы. Он отворачивается, скрывая их, и идёт в гостиную. — Я испугался, — Макс шмыгает носом, всё так же избегая его взгляда. — В начале было легче, когда я думал, что ненавижу тебя. Но потом мы начали разговаривать, и я начал что-то чувствовать. Я думал, ты тоже. И это меня напугало. — Он опускается на диван, будто сдаётся. Джордж садится в кресло напротив. Вся ярость, что кипела в нём минуту назад, улетучилась, но он всё ещё слишком разбит, чтобы сесть рядом. — Я всё равно не понимаю, — вздыхает он. — Чего ты так боишься? — Этого, — Макс указывает рукой между ними. — Твои вещи лежат в моей ванной, и мне нравится это, но это слишком. Даже про отца — все знают, что случилось, но ты единственный, кто знает, как я к этому отношусь. Даже мама не знает. — Голос его дрожит. — Я начинаю что-то чувствовать к тебе, а у меня ни с кем не было ничего подобного. Я не знаю, как с этим быть. — Но ведь до Испании всё было нормально, — замечает Джордж, всё ещё запутавшийся. — В этом и была проблема, — Макс проводит рукой по лицу. — Чем лучше всё становилось, тем сильнее я боялся всё испортить. Я думал, лучше закончить до того, как мы станем ещё ближе. Джордж на мгновение замолкает, чтобы обдумать новую информацию, прежде чем ответить.  Это должно его взбесить. Алекс будет злиться за него, когда позже узнает об этом, но Джордж не может выдавить из себя ничего, кроме облегчения. Словно камень с плеч свалился. По крайней мере, теперь он знает, что это не его вина. С этим можно справиться. Он ранен, а Макс напуган, но они разговаривают — а значит, у них есть шанс что-то построить. — То есть, чтобы не причинить мне боль случайно, ты сделал это нарочно? — Когда ты так говоришь, это звучит глупо, — слабо усмехается Макс, и только теперь Джордж замечает, что его глаза слезятся. Он никогда раньше не видел, как Макс плачет. — Да, наверное, это было глупо. Я понял, что был не прав, когда ты начал плакать, но всё происходило так быстро, и я не знал, как сказать, что я ошибся. Но я ошибся, Джордж. С того момента всё изменилось. — Я знаю, — кивает Джордж. — Мне нравилось узнавать тебя, разговаривать с тобой. Если ты простишь меня, я хотел бы продолжить. — Я тоже этого хочу, — улыбается он. — И, может быть, иногда, вне гоночных уикендов, мы сможем встречаться не только ради секса, а просто поужинать или что-то в этом роде? — Ты что, зовёшь меня на свидание? — Джордж не может скрыть радости в голосе. — Возможно. Так ты согласен? — Макс смотрит прямо ему в глаза. — Думаю, да, — Джордж пожимает плечами, играя хладнокровно. — При одном условии. В следующий раз, когда ты почувствуешь себя подавленным, попробуй поговорить со мной, а не переносить это на трассу. — Хмм, не уверен, что смогу. Мне нравится врезаться в тебя. Это заставляет его смеяться, откидывая голову, пока последние остатки напряжения исчезают. Он не верит, что ещё час назад рыдал в машине, а теперь смеётся с Максом. Кажется, это не должно было быть так просто. Кто бы мог подумать, что разговор решит все проблемы? — Хочешь выпить что-нибудь? — спрашивает он, поднимаясь. Мама воспитала его гостеприимным хозяином. — У тебя есть «Ред Булл»? — поднимается следом Макс. — Ты же знаешь, что есть. После первого прихода Макса Джордж купил упаковку из восьми банок. Сейчас осталось только три. Он почти заходит на кухню, когда Макс неожиданно обнимает его за талию, притягивая к себе. Его рука коснулась подбородка Джорджа, и этого оказалось достаточно, чтобы тот наклонился и сократил расстояние между ними. Их губы слились, как будто фейерверк в финальной сцене фильма. И руки Макса снова в его волосах, на этот раз не тянут, а просто держат.