Ты напоминаешь мне, как приятно чувствовать боль

Макс уже и не помнит, когда именно началась вражда между ним и Джорджем. Не уверен — в детстве, на картинге, или уже потом. Из тех лет у него вообще немного воспоминаний, кроме гонок, но он точно знает: когда-то они ладили. Когда-то они даже были вполне дружны. А потом их разногласия стали расти, и Макс вдруг понял, что никого в жизни не ненавидел сильнее, чем Джорджа Расселла. И хотя он столько раз пытался, он так и не смог вспомнить тот переломный момент, когда началась эта ненависть.  Но что он точно никогда не забудет: как он посмотрел на Джорджа и понял, что, возможно, впервые с тех пор, как они были детьми, он не испытывает к нему ненависти.  Зима подходила к концу, дни становились длиннее, и пилоты наслаждались последними днями отдыха. Джордж провёл утро, играя в падел с Алексом, Ландо и Карлосом, а днём отдыхал на яхте. Он выкладывал фотографии в Instagram (который Макс, конечно, не мониторил). Так что неудивительно, что к вечеру, появившись у Макса, он выглядел усталым. И также не стало особым сюрпризом, когда спустя несколько часов, вернувшись из ванной, Макс застал его спящим на своей кровати. Первая реакция — разбудить и выставить. Это ведь не то, что между ними обычно происходит; он на такое не подписывался. Но рука замирает, не успев коснуться плеча. Он выглядит таким умиротворенным.  Его фирменные длинные ресницы мягко лежат на скулах, кудри падают на лоб, и — да, он чуть подрагивает во сне и даже немного пускает слюну. Это должно бы вызвать отвращение, но почему-то нет. И тогда Макс осознаёт: возможно, он больше не ненавидит Джорджа. Это чувство не ошеломляет. Оно просто приходит — как тихое, тёплое принятие того, что ненависть исчезла. Макс идёт на кухню, приносит влажную салфетку и осторожно вытирает Джорджа между бёдер. Он не делает ничего плохого — на самом деле, он довольно любезен, — но ему бы не хотелось, чтобы британец проснулся и застал его. Кажется, это нарушает некое негласное соглашение между ними, но он не может остановиться. Он знает, что Джорджу будет неловко, если тот проснётся грязным и липким, и по какой-то причине не хочет этого допустить.  Потом он накрывает его одеялом, двигается тихо, почти неслышно. Выбрасывает салфетку, поднимает с пола джинсы Джорджа, аккуратно складывает и кладёт на стол. Закончив, Макс ложится рядом с ним в постель и позволяет Джорджу Расселу продолжать пускать слюни на его дорогие наволочки. 

***

Иногда, когда он думает об этом, у него возникает странное чувство в животе.  Конечно, он не был девственником до того, как переспал с Джорджем — он мультимиллионер и спортсмен, и у него нет проблем с поиском компании.  Но такого с ним еще не было. Он никогда не спал с одним и тем же человеком столько раз, чтобы запомнить все песни из его плейлиста для душа. Макс даже не знает названий этих дурацких мелодий, которые, похоже, так нравятся Джорджу. Но он знает их наизусть.

***

В какой-то момент ему начинает казаться, что, возможно, Джордж тоже больше не ненавидит его. Тот стал искать мелочи, к которым тянется, а Макс вдруг понял, что ему легко поддаваться этому. Джордж ни разу прямо не просил — обнять его, провести ладонью по спине, — но Макс делал это сам, с каким-то тихим удовольствием. Это странное чувство. Обычно он ненавидит, когда от него чего-то ждут, — невысказанные ожидания всегда вызывают в нём тревогу, страх не оправдать. Но, наверное, в этом и есть разница между Джорджем и остальными. Макс не боится разочаровать его, потому что желания Джорджа — это именно желания, а не требования. Между ними словно нет связи, какой он ожидал. Он думал, что желания Джорджа всегда совпадают с его ожиданиями — ведь этот человек никогда не стесняется высказываться, особенно на публике. Например, Джордж хочет, чтобы Макс обнял его после, — это видно по взгляду, по жадному блеску в глазах, — но когда Макс всё же делает это, в лёгкой улыбке Джорджа появляется удивление. Он не ожидал, что Макс действительно сделает это. Забавно. Учитывая, какой Джордж бывает капризный и раздражающий, Макс был уверен, что и в постели он такой же — требовательный, контролирующий. Иногда, конечно, это проявляется: когда Макс слишком медлит, Джордж может буркнуть или отпустить колкую шутку; иногда сам решает, насколько грубо всё будет. Но в остальное время — всё зависит от Макса. Он делает то, что хочет, а Джордж просто позволяет ему. Единственное правило — чтобы Макс не причинил ему боли, которая ему не понравится. Не слишком уж сложная просьба, особенно если учесть, что, по ощущениям, Джорджу боль даже нравится. Макс догадался об этом, когда заметил, как тот реагирует, когда он тянет его за волосы. И когда попробовал чуть жёстче — Джордж дрогнул всем телом, будто от электрического разряда. Может, это немного безумно, но Макс его не осуждает. Он сам ведь не против иногда поддаться этому — значит, судить не имеет права. Камни и стеклянные дома, как говорится. Так что в целом, хоть они больше и не ненавидят друг друга, всё по-прежнему легко. Без давления, без обязательств.

***

Зимние каникулы подходят к концу, как и все хорошее, но по сути ничего не меняется.  Макс не испытывает по этому поводу никаких особых чувств.

***

Саудовская Аравия приносит пятый Гран-при сезона и его третий подиум. Пока только одна победа — и всё больше видно, что McLaren собираются усложнить ему жизнь в этом году. Но это не гложет его, как раньше. Он в хорошем настроении. Отношения с Джорджем немного изменились с началом сезона, и Максу это даже нравится. Они стали больше говорить, пробовать новое. Впервые он взял Джорджа сверху — и выражение его лица в тот момент казалось почти божественным. Они общаются о чём-то помимо секса, и ему это нравится почти так же, как и сам секс.  Джордж оказался интересным, он куда сложнее, чем он думал. Раньше Максу казалось, что он разгадал его, но теперь он осознаёт, что понятия не имеет, что творится в голове британца. И всё равно хочет узнать. Он чувствует, что и Джордж хочет узнать его тоже. Приятно, что всё, что они делают, взаимно. Он не уверен, что они когда-нибудь смогут построить серьёзные взрослые отношения, но им вполне может быть весело вместе.  Он на том этапе жизни, когда он готов к развлечениям.  Он не совсем понимает, чего хочет Джордж от всего этого, но ему кажется, что они на одной волне. Учитывая их карьеру, было бы неразумно пытаться завести что-то серьёзное, и Джордж — человек многих качеств, но глупость — точно не одно из них.

***

Джордж отсасывает ему в туалете небольшого модного ночного клуба в Майами.  Картина почти нереальная. Джорджу, в его дорогой нежно-голубой рубашке и часах за миллион фунтов, которые он так любит носить, здесь не место. Он не должен стоять на коленях у ног Макса, вдыхая грязный воздух. Он должен лежать на спине на мягком матрасе где-нибудь в Европе, позволяя Максу уничтожать его. Но затем Джордж смотрит на него сквозь свои густые ресницы и удерживает зрительный контакт, пока берет весь его член в рот, и, сквозь дымку наслаждения, Макс думает, что Джорджу больше нигде не место, кроме как здесь.  Он как будто создан из противоречий. Весь вечер проходит в танцах и смехе. И, несмотря на неудачный уикенд, Макс удивительно спокоен. В жизни ведь есть нечто большее, чем гонки. Начало сезона выдалось тяжёлым, но, пожалуй, это его самое счастливое время. И он знает, чья в этом заслуга. Джорджа, занявшего сегодня третье место. Макс собирается искупать его в комплиментах, пока они будут заниматься сексом, но по дороге в отель его укачивает, и к тому времени, как он заканчивает блевать, настроение окончательно испорчено. Он всё равно не сильно расстроен, потому что Джордж гладит его по спине, пока его рвёт, и Макс готов утонуть в нежности его прикосновений.  Утром он просыпается от звуков, доносящихся из ванной: Джордж поёт под нос, выполняя, видимо, очередной шаг своего бесконечного ухода за кожей. Макс ещё не открыл глаза, а в груди уже поднимается то самое тихое, тёплое чувство. Ему бы хотелось просыпаться под эти звуки каждый день. Пока не наступает похмелье. — Доброе утро, — напевает Джордж, выходя из ванной в халате и с пушистым белым ободком на голове. Максу даже больно признавать, что он и так выглядит прекрасно. — Как ты себя чувствуешь? — Умираю, — хрипло отвечает Макс. — Оу, ни за что, приятель, никто не умрёт сегодня, — говорит Джордж, роясь в сумке в поисках чего-то. Видя, как его лицо засияло, когда он наконец нашёл то, что ему нужно, Макс чувствует себя немного менее несчастным. — Вот, — ликует он, доставая упаковку парацетамола.  Он так искренне радуется мелочам, что Максу становится легче просто от одного его взгляда. Джордж весь соткан из противоположностей: элегантный, сдержанный — и в то же время смешной, живой, с детской непосредственностью. Как персонаж из комикса, оживший в реальности. — Это должно тебе помочь, — говорит Джордж, протягивая ему лекарство.  — Спасибо, schat. — Не за что. Я заказал обслуживание номеров, сейчас принесут воды. Макс кивает, и это движение пронзает его череп ударной волной боли. Да, он не ждёт воды. Он запрокидывает голову и глотает таблетки, не запивая их. Джордж тут же начинает вопить. — Фууу, — он делает шаг назад, словно Макс заражён или что-то в этом роде, — Зачем ты это сделал? Я же сказал, вода сейчас будет. — Да ладно тебе, — стонет он, закатывая глаза. — Не притворяйся, будто никогда так не делал. — Я правда никогда этого не делал, я же не пещерный человек, на это даже смотреть больно, фу. Ладно, значит все кроме Джорджа, так делали раньше. Ему, по-прежнему, нечего стыдиться. — У тебя нет крема для лица или что-то типа того?

***

Практически весь пелотон летит обратно в Монако на частном джете Фернандо. Макс сидит с несколькими новичками, которым он, похоже, понравился, но время от времени он ловит себя на том, что его взгляд снова скользит в сторону Джорджа. Тот сидит вместе с Алексом, наблюдая, как Шарль и Льюис играют в шахматы. Хотя наблюдением это сложно назвать, учитывая, что Джордж даёт Льюису столько советов, что партия фактически превращается в игру «два против одного». Шарль неизбежно начинает проигрывать, и когда он жалуется на несправедливость, Джордж смеётся ему в лицо. Макс, по сути, не наблюдает за происходящим, увлечённый мини-игрой в настольный теннис, в которую он играет с Габи, Кими и Олли, но этот смех он игнорировать не может. Это так характерно для Джорджа. Макс выпрямляется чуть сильнее, совершенно инстинктивно бросая взгляд на него — как подсолнух, который автоматически поворачивается к солнцу. Он никогда раньше не занимался сексом в самолёте, но думает, что в следующий раз, когда их взгляды встретятся, он, возможно, поманит Джорджа к туалету. Здесь такая суматоха, что он сомневается, что кто-то вообще заметит, если они исчезнут на несколько минут. Он мог бы отсосать Джорджу, заставить его почувствовать себя чертовски хорошо, компенсировать тот секс, который вчера так и не состоялся. Но взгляд встречает не с Джорджем. Это Алекс, и он смотрит на него так строго с Шанхая. И Макс не тупой, он может сложить два и два, и понимает, что, вероятно, это потому, что Джордж рассказал ему, что они трахаются; он даже немного удивлён, что тот не сделал этого ещё в Катаре, учитывая, что они буквально половину времени ходят, прилипнув друг к другу. Он просто не может не гадать, что именно сказал Джордж, что заставило Алекса так на него смотреть. Каждый миг, когда их взгляды встречаются, кажется предупреждением.  В животе появляется это странное ощущение, и оно выводит его из равновесия. Он не понимает, что это, но оно неприятное. Макс переключает внимание обратно на настольный теннис перед собой и старается вести себя как ни в чём не бывало. Самолёт приземляется, а членом клуба «Миля над землёй» он так и не становится.

***

Когда Макс только завёл Джимми, тот спал прямо на нём. Сэсси всегда была более независимой из двух котов, поэтому она спала где угодно, а вот Джимми каждый вечер устраивался либо аккуратно у Макса под боком, либо распластывался прямо на нём. Примерно через месяц он это перерос, но Макс никогда не забудет то тепло, которое разливалось у него в груди, когда он чувствовал, как Джимми укладывается и расслабляется сверху. Джордж напоминает ему об этом чувстве.  Прошла неделя с Майами, и Макс наслаждается редким субботним вечером в уюте собственного дома. Они оба уже приняли душ — по отдельности, потому что почему-то совместный душ всё ещё кажется слишком большим шагом. На самом деле, Максу даже приходится пользоваться гостевой ванной в своём собственном доме, потому что Джордж предпочитает главную ванную. Ну и ладно. Макс ворчал сначала, но на самом деле он не против время от времени уступать Джорджу (или каждый раз). Сам он уже закончил с душем и лежит в постели с телефоном, когда Джордж наконец появляется — в боксёрах и одной из старых футболок «Ред Булла» Макса. Когда Макс видит Джорджа в своей одежде, у него возникает какое-то чувство, которому у него не хватает смелости дать определение.  — Долго же ты, — бурчит он, приподнимая одеяло, чтобы впустить его. — Кто-то, вижу, всё ещё обижается, что ему пришлось пользоваться гостевой ванной, — злорадствует Джордж. Он устраивается в постели, а затем в руках Макса, так что ложится сверху на него. Макс чувствует в прямом смысле, как Джордж расслабляется. Чувствует, как тот довольно вздыхает у него на груди, и вспоминает Джимми много лет назад. Он целует Джорджа в макушку, вдыхает аромат его шампуня и позволяет нежности накрыть себя волнами. — Эти МакЛарены всё портят, — вдруг говорит Джордж. — И не говори. — Это безумие. Я ожидал, что Ландо будет серьёзным соперником, но Оскар, выигравший три гонки подряд — это просто нелепо. — И жадно. Оставили бы немного очков остальным. — Та часть его, что никогда не терпит поражений, сейчас в непривычно неприятном положении. — Ну теперь ты хоть знаешь, что чувствовали остальные, когда ты одерживал победу за победой. — Эта эпоха явно закончилась, — вздыхает Макс. — Уоу, — говорит Джордж, приподнимая голову, чтобы посмотреть на него. — Я только что услышал, как ты признал поражение? Кто ты и что ты сделал с моим Максом? — Это правда, — пожимает он плечами. — Моя машина — куча дерьма, а у них чёртова ракета. Честно говоря, мне даже интересно, кто из них выйдет в итоге победителем. — Ты сейчас так говоришь, но уверен, что если в Абу-Даби ты вдруг проиграешь, то устроишь какой-нибудь вылет. Иногда, когда Джордж говорит такие вещи — будто Макс это машина, созданная только для доминации, — Максу кажется, что Джордж его вообще не знает. Раньше это немного задевало, пока он не понял: если Джордж его не знает, значит, Макс ему этого не позволяет.  Теперь он старается это исправлять. — Я серьёзно. Я не против, если в этом году титул возьмёт один из них. — Легко говорить, когда у тебя уже четыре чемпионства. — Наверное, — кивает он, потому что точно знает: в 2021-м он скорее бы разбил машину и умер на трассе, чем отказался бы от титула. — Я думаю, мне нужно было испытать победу, чтобы понять: она не может меня наполнить. А теперь есть другие вещи, которые делают меня счастливым. И я знаю, что даже если проиграю — я буду в порядке. Джордж на мгновение замолкает, надув губы так, что Макс почти замирает, ожидая его следующие слова. — Какие ещё вещи делают тебя счастливым? Ты. Он не может произнести это вслух, но уверен, что его краснеющие щёки и так всё выдают. Он выдыхает нервный смешок, и глаза Джорджа встречаются с его — и Макс просто знает, что тот всё понял. — Много чего. Мои коты, разговоры с мамой, видеоигры… Джордж начинает хохотать. — Что? Что смешного? — Видеоигры? — выдавливает он сквозь смех. Это чертовски грубо, но Максу это нравится. Ему нравится, когда Джордж его подкалывает. — Тебе что двенадцать? В какие игры? Только скажи iRacing — я закричу. iRacing — его любимая игра, но он не может дать Джорджу такое удовлетворение. — Ты такой задира, — бурчит он. — Мне нравится Call of Duty, GTA, ну и, очевидно, FIFA тоже. — О, я раньше обожал FIFA. Мы с Алексом постоянно играли. Нам стоит сыграть как-нибудь. Я, наверное, немного подзабыл, но думаю, что мог бы дать тебе бой. — Мы можем сыграть сейчас, — говорит Макс чуть слишком быстро. Возможно, он действительно слишком потакает прихотям Джорджа, но это не преступление. — Ты так хочешь, чтобы я показал тебе, как это делается? — ухмыляется Джордж.  Но усмешка исчезает, когда он проигрывает первый матч. И второй. И третий. — Я больше не играю, — фыркает он, швыряя контроллер на диван. Его руки переключаются на то, чтобы гладить Сэсси. Кошка уже какое-то время свернулась рядом с ним, что странно — она обычно избегает людей, даже Макса. Максу чертовски нравится эта картина. — Ну давай же, schat, — говорит он. — В этот раз ты был чуть лучше. Может, даже выиграешь следующий. — Это не совсем ложь. Джордж действительно прогрессирует, просто не настолько, чтобы победить. Макс думает специально пропустить пару голов, чтобы тот выиграл, но Джордж моментально это раскусит. — Нет, — упрямо качает он головой. — Играй в одиночный режим, а мы с Сэсси посмотрим, правда ведь, Сэсси? Ты хочешь обняться со мной и смотреть, как играет старый ворчун Макс, да, малышка? — Его голос к концу становится таким нежным, что мозг Макса просто отключается. Джордж Рассел сидит на его диване, в его одежде, и сюсюкает с его кошкой. И Максу это нравится. Очень. Может быть, всё это становится чем-то большим, чем просто случайное развлечение. Может быть, это постепенно становится всем. И, возможно, он позволит этому случиться.

***

Джордж засыпает, свернувшись калачиком на диване, прижимая Сэсси к своей груди.  Макс делает фотографию, словно вор в ночи. 

***

После Гран-при Монако Макс всю ночь ворочается. Он думает о Джордже и обо всех остроумных вещах, которые тот говорит, и о пушистом маленьком ободке, который он надевает, когда делает уход за кожей. Он думает о надутых губах Джорджа, когда тот о чём-то размышляет, о злом блеске в его глазах перед тем, как сказать что-нибудь гадкое. Он думает о том, как Джордж ощущается в его руках, и о том, какой приятный у него голос в ночной тишине. Если Джордж занимает много места в его жизни, то место, которое он занимает в его голове, ещё больше. Это его немного раздражает, потому что всё вообще не должно было быть так. Он соглашался на случайный секс без обязательств, чтобы снять стресс. Он не подписывался ни на бабочек в животе, ни на ночные разговоры, ни на чувства. Но они всё равно растут. Он начал получать от разговоров с Джорджем почти такое же удовольствие, как и от секса — иногда даже немного больше — и ему кажется, что эти чувства могут быть взаимны. Возможно, это просто игра света, но иногда, поздней ночью, он смотрит в глаза Джорджа и видит в них это горящее желание. И это должно бы его пугать, эта интенсивность, но нет. Это манит его, как мотылька к огню, и он прекрасно понимает, что это может сжечь его дотла, может разрушить их обоих, но ему всё равно это нравится. В Джордже есть что-то такое, от чего он просто не может держаться подальше.

***

Хочешь как-нибудь прийти ко мне, и мы могли бы снова поиграть в FIFA? Или, может, в какую-то другую игру? Хуже всего в том, что он никогда не переживал подростковую влюблённость, то, что сейчас ему двадцать семь, а он понятия не имеет, что делать. Колебаться, как пригласить кого-то на свидание, — этим он должен был заниматься в семнадцать, но вот он стоит в своей гостиной, ходит туда-сюда и перечитывает сообщение, которое собирается отправить Джорджу, уже в десятый раз. Два вопроса — это выглядит отчаянно? Честно говоря, он и есть немного отчаянный, но выглядеть таким он не хочет. Хотя… возможно, Джорджу бы это понравилось. Макс, умоляющий провести с ним время, точно раздул бы его огромное эго. Да, определённо он не хочет этого. Хочешь как-нибудь прийти ко мне, и мы могли бы снова поиграть в FIFA? Он убрал второй вопрос, но теперь сообщение кажется рискованнее. А вдруг Джордж не захочет играть? Он просто хочет сделать что-то простое и не романтичное, чтобы понять, насколько Джордж открыт к идее встретиться без намерения переспать. В прошлый раз Джордж вроде наслаждался FIFA, так что это выглядит как самый безопасный вариант, но всё равно не даёт 100% гарантии. Он почти хочет позвонить Шарлю за советом. С самого детства Шарль всегда был хорош с девушками, а чуть позже — и с парнями тоже. Он никогда не испытывал проблем с поиском сексуальных или романтических партнёров. Макс сомневается, что Шарль вообще помнит, что такое — сомневаться и перебирать варианты. С этой мыслью Макс решает не звонить ему. Он только опозорится, и ещё не факт, что Шарль ему поможет. Он бы не удивился, если бы тот просто рассмеялся и повесил трубку. Всё это слишком непривычно для него. Может, лучше просто спросить Джорджа, когда увидит его в следующий раз, потому что с перепиской у Макса явно не всё в порядке. Со злым вздохом он стирает ещё немного текста и отправляет сообщение, пока окончательно не струсил. Хочешь как-нибудь прийти ко мне?

***

Всё идёт совсем не так, как он ожидал. Джордж действительно приходит, и секс, как обычно, отличный, но момент, который Макс собирался использовать, чтобы пригласить его на свидание, принимает совершенно иной поворот. Они в его постели, голые, но чистые. Джордж лежит у него на груди, Макс бессознательно проводит пальцами по его позвоночнику, и это умиротворяет. Сначала они говорят о том, что люди называют их разведёнными родителями Кими, а в следующий момент Макс уже говорит о разводе собственных родителей. Он говорит об этом нечасто, но в Джордже есть что-то, что заставляет Макса чувствовать, что ему можно рассказать всё. С ним он чувствует себя в безопасности — так, как ни с кем другим. — Это слишком драматично, но в то же время так точно — я помню, после развода моих родителей, каждый раз, когда они ладили, я думал, что они снова будут вместе. Я быстро отвык от этого, но в последнее время эти комментарии напоминают мне об этом. Твои родители всё ещё вместе, да? — спрашивает он, приподнимая подбородок, чтобы взглянуть на Джорджа. — Да, — отвечает Джордж. Он на мгновение замешкался, а потом продолжил, — Но долгое время я думал, что они всё-таки разведутся. — Почему? — Они постоянно ссорились: из-за моего картинга, из-за того, что мой отец был слишком строг со мной, или из-за того, что моя мама была недостаточно строгой. Не думаю, что они когда-либо ссорились из-за чего-то другого, только из-за меня. Макс не удивлён — он читал об этом однажды. Но он хочет услышать личные детали, те, что Джордж не расскажет СМИ, поэтому он подаёт голос, побуждая его продолжить говорить. — Думаю, они и не знали, насколько часто я всё слышал. Отцу было плевать, а мама пыталась скрывать. Я слышал их ругань по ночам, а утром она вела себя так, будто ничего не было: целовала его перед уходом на работу, называла «дорогой», собирала ему ланч. Я и сам притворялся. Притворялся, что ничего не замечаю, что они идеальная пара. И не знаю, зачем. Всё это только отдаляло нас и заставляло чувствовать, что я не могу ей открыться. Мысль о том, что Джорджу в детстве приходилось ходить по лезвию ножа, кажется логичной, вероятно, именно поэтому он стал таким дипломатичным, но всё равно вызывает у него дискомфорт. Он не должен был этого делать, не должен был наполняться секретами, чтобы сохранить брак родителей. Это не его ответственность, не его груз. — Ты притворялся, потому что хотел, чтобы она была счастлива. Ты был мальчиком, который любил свою маму. В этом нет ничего плохого. — Он надеется, что эти слова хоть как-то смягчат боль. Он не может вынести мысли о том, что он такой юный и несёт на себе столько бремени. — А в чём именно ты не мог ей открыться? Вопрос на мгновение повисает в воздухе, и Макс задумывается, не зашёл ли он слишком далеко. Возможно, ему не следовало спрашивать, но тут Джордж надувает губы, как всегда, когда думает, и Макс немного расслабляется.  — О том, как всё было с отцом. Иногда он делал что-то такое, что мне хотелось прийти к ней за утешением… но я не мог себе позволить. Он звучит неуверенно и совсем не похож на себя.  — Что он делал? — Он меня бил. Всё внутри Макса замерло. — То есть… это не было часто, и… это не было так уж страшно, — Джордж плохо говорил, когда был ребёнком, и сейчас снова бормочет, сливая слова вместе. — Обычно после гонки, если я облажался, и мы ехали вдвоём. Или если удавалось остаться наедине. И это… это не было жестоко. Было больно, но он никогда не причинял мне серьёзный вред. Он звучит так похоже на себя в детстве, что Максу кажется, будто он видит призрака. Вдруг перед ним уже не взрослый мужчина, а мальчик с длинными светлыми волосами и грустными голубыми глазами. Он моргает — и Джордж снова здесь, но чувство от этого остаётся, потому что он знал его тогда. Он знал его и ненавидел, не увидев ни одного знака. Он ненавидел его за то, что он был добрым и хорошим. Он ненавидел Джорджа за то, что тот ябедничал, за то, что следовал правилам, как будто от этого зависела жизнь. Он ненавидел его за то, что он был таким плаксой. Он ненавидел его за то, что он останавливался на трассе и помогал своим соперникам, когда они попадали под перевернувшиеся карты. Он думал о себе, о том, как его отец выбил из него всё чувство спортивного поведения, и ненавидел Джорджа за то, что тот показывал ему всё, чем он никогда не станет. Он ненавидел его. Пока Йос делал из Макса чемпиона, жестокую собаку с острыми зубами, Стив делал из Джорджа что-то совершенно иное — робота. Любое отклонение от закона, от правил было запрещено. И как ему удавалось быть таким хорошим? Это слишком. Он хочет убежать и забыть этот разговор, но Джордж смотрит на него большими уязвимыми глазами, и он заставляет себя сказать что-то обычное. — И твоя мама так и не узнала? Джордж лишь качает головой. — Он никогда не делал этого при ней, и я не рассказывал. Мне всегда казалось: если она узнает, это точно разрушит их брак. А он делал её счастливой, когда они не спорили из-за меня. Я не мог всё испортить. Нож в его животе поворачивается еще немного.  Он слишком добрый, мягкий, сострадательный и самоотвержен до крайности. И слишком хорош для Макса.  — Schat, мне так жаль, — он выдыхает, не зная, что ещё сказать. — Жаль, что тебе пришлось через это пройти. — Мне тоже, — отвечает Джордж, а потом добавляет — А как было у тебя? Ведь все знали про твоего отца. Он чувствует себя голым, словно тонкая плёнка с детских ран сорвана. Обычно он нашёл бы способ увернуться от вопроса, но чувствует себя так неуравновешенно, что отвечает прежде, чем успевает поставить защиту. — Я не часто об этом думаю, — начинает он медленно, не зная, как связать правду воедино, чтобы представить её как можно менее скверно. — Но в детстве я верил, что это нормально. Тем более, многие знали и молчали. А потом в интернете стали писать другое, и это меня потрясло. Некоторые называли его абьюзером, говорили, что ему место в тюрьме. Но я так не считаю. Джордж немного меняет позу, и Макс наконец видит его лицо. Брови нахмурены, уголки губ опущены — Макс пытается понять, что это значит. — Они знают только худшие моменты, — продолжает он. — Но он не был таким всё время. Когда я болел — он заботился. Когда я выигрывал — радовался. Иногда делал сюрпризы и подарки. Не всё было плохо. В конце концов, он мой отец, и я его люблю. Может, это звучит безумно. Более рациональная часть Макса понимает, что отец был неправ, но он просто не может отпустить хорошие воспоминания. Они особенные, особенно из-за своей редкости. — Это не так, — говорит Джордж так твёрдо, что Макс почти ему верит. — Это не безумно. Скорее… это даже мило. И, пожалуй, слишком искренне. Если бы год назад ему сказали, что Джордж когда-то опишет его такими словами, он бы рассмеялся. А они здесь. Он быстро целует макушку Джорджа, прежде, чем успевает сдержаться. — Ты ведь не чувствуешь того же, правда? — спрашивает Макс, потому что восхищение в голосе Джорджа не ускользнуло от него — Я имею в виду… я люблю его, но в то же время мне он никогда не нравился. Где-то глубоко внутри я, наверное, даже ненавижу его. И разве это не самое правдоподобное из того, что он когда-либо слышал?  — Ничего из того, что я делал, ему было не достаточно, и он загонял меня в заоблачные рамки, которых я никогда не мог достичь. И я знаю, что он хотел только, чтобы я стал лучше и добился успеха, но я ненавижу его за это, потому что теперь мне кажется, я не буду счастлив, пока не стану идеальным. — Но тебе не нужно быть идеальным, — отвечает Макс автоматически. Гонка за совершенством скользкая, и Джордж с ней с детства. Так много вещей начинает иметь смысл. — В истории Формулы-1 идеальным не был никто. Но были лучшие. И ты один из них. И вообще, ты хороший человек и вне машины. А это куда важнее. Гонки — это ещё не всё — Я знаю, — вздыхает Джордж, — но я всё ещё ненавижу, что он сделал меня таким. Эти слова затрагивают в нем что-то.  Они похожи во всех худших смыслах, он и Джордж. Странно, как они могут быть такими разными, но идентичными в сути. У них одинаковые раны, но Джордж носит их гораздо лучше. Он намного лучше. — Понимаю, — признаётся он. — Думаю, я тоже немного ненавижу своего отца. Ненавижу то, как он воспитывал меня. Но ещё больше ненавижу то, что вижу в себе его черты. — Например? Макс не знает, забыл ли он или действительно взгляды Джорджа на него так изменились, но вопрос вызывает лёгкий смех. — Ну, ты-то уж должен знать, — в этих словах нотка горечи, которую он надеется Джордж не заметит. — Я вспыльчивый. Злой. Я не умею справляться, когда что-то идёт не по-моему. И я не хочу быть таким. Но я не могу измениться. Иногда мне кажется, что я справляюсь, но потом происходит что-то — и вся эта ярость снова вырывается наружу. И я не знаю, как это остановить. — Ты можешь измениться. Люди всегда могут меняться, — возражает Джордж. — И, если честно, я не считаю тебя злым или жестоким. Я знаю, в декабре я наговорил много всего… но это было неправдой. Я был зол, я плохо тебя знал, и судить тебя оказалось слишком просто. Но, Макс, ты не равен своим ошибкам, которые совершаешь в ярости. Он благодарен за извинение, но имеет ли оно хоть какой-то смысл, если всё, что Джордж сказал о нём в Катаре, правда? Макс жесток и агрессивен , и он был прав, когда заметил это тогда. Возможно, сейчас он забыл об этом, но однажды в будущем он снова это увидит.  Потому что их «будет-не будет» не может длиться вечно. Либо что-то произойдёт, либо нет, и куда бы не качнулся маятник, Макс ранит Джорджа. Это то, что он делает — ранит людей. Это странное чувство снова растёт внутри него. — Но ведь это всё равно часть меня, — шепчет он. — Может быть, — отзывается Джордж. — Но тогда и хорошее, что ты делаешь, тоже часть тебя. А его гораздо больше. Ты прощающий, заботливый, удивительно добрый. Мне кажется, все новички сначала идут к тебе за советом. Даже Кими. А это, знаешь ли, о многом говорит. Он улыбается, несмотря на постоянно растущий внутренний дискомфорт. — Ну да, большинству я нравлюсь больше, чем ты, — говорит он, лукаво ухмыляясь.  Джордж фыркает и закатывает глаза. Макс думает, сколько раз в день они так делают друг другу, и настроение его становится мягче. Он мягко улыбается, тепло разливается в груди, видя, как улыбка Джорджа повторяет его. Он такой милый, когда не ведёт себя как маленький демон. Джордж довольно сопит, зарывшись в грудь Макса. Макс понимает, что всё время гладил его спину, снова вспоминая Джимми. Только Джордж — не кот. Он живой человек, который может слышать то, что Макс хочет сказать, понимает его так, как никто раньше. — Я никогда так ни с кем не говорил, — шепчет Макс, не уверенный, спит ли Джордж. Его дыхание ровное, но уголки губ приподняты — он услышал. — Я тоже, — бормочет Джордж, и засыпает. Макс продолжает гладить его спину, больше для себя, чем для Джорджа. Странное холодное чувство внутри него всё растёт и растёт. Он смотрит на спящего Джорджа на своей груди и чувствует себя ничтожным. Немного обиженным. Как несправедливо, что у них такие похожие раны, но они несут их по-разному? Детство Джорджа сделало его эмпатичным, трудолюбивым и скромным. Или он всегда был таким и сохранил эти качества, несмотря на боль. Он может быть немного нытиком время от времени, но это едва ли худшее. Травма Макса сделала его злым. Он упёртый и агрессивный, и прежде всего — тот, кто ранит людей. Раньше он не был уверен, как всё это обернётся, но теперь он видит это. Он причинит боль Джорджу, а Джордж позволит ему это, и между ними будет хаос, череда насилия и ошибок, и именно Макс станет началом. Ему трудно дышать. Джордж всё ещё спит, и Макс старается не разбудить его, вставая с кровати. На минуту кажется, что он справился. — Макс? — сонно зовёт Джордж, не открывая глаз. — Тшш, всё в порядке, schat, я просто в туалет, — лжёт он. — Спи. В ответ он слышит лишь мычание.  На кухне есть чай. Настоящий английский чай в пакетиках, который Джордж заставил его купить во время зимних каникул. Джордж как-то заварил ему чашку, и вкус оказался довольно посредственным. Он сам об этом и сказал, к большому неудовольствию Джорджа.  Кажется, это было целую вечность назад. Макс ставит чайник, готовит чашку и ложку. Взять пакетик кажется воровством, хотя он сам их купил. Прислонясь к стойке, он ждёт, пока закипит вода, стараясь не думать. Он пришёл сюда успокоиться; нельзя дать себе накручивать себя, иначе Джордж заметит, что его долго нет, и пойдёт за ним. Макс готовил чай несколько раз, но никогда для себя, поэтому делает его так, как любит Джордж — немного молока и слишком много сахара. Сидя, он думает о редбулле, который Джордж держит в холодильнике. Они переплелись. Макс держит чай, который ему не нравится, Джордж — редбулл, который он не пьёт. Он задаётся вопросом, что Джордж сделает с теми банками, когда всё закончится. Выпьет и вспомнит Макса? Или выбросит? Он не уверен. Раньше он думал, что полностью знает Джорджа — заносчивый ябеда, которого хочется ударить разок-другой. А потом понял, как много он не знает, и тогда это радовало. Но теперь он узнал вещи, которые потрясли его, и там, где раньше было возбуждение, теперь страх. Потому что главное, что он понял — они несовместимы. Макс — разрушитель, а Джордж — разрушенный, и никакие желания не изменят этого. Макс забирает. Он забирает чемпионаты, забирает мечты, забирает смех, высасывает всё, что может, из каждого человека и из каждого места, к которому прикасается. Когда Макс забирает, он забирает всё. И Джордж даёт. Не всем, но тем, кого любит, он отдаёт безгранично. Отдаёт частички себя, словно жертвы на алтаре. Он преклоняет колени перед теми, кого любит, открытый и непоколебимый в своей преданности. Когда Джордж даёт, он отдаёт всего себя. Он видит это сейчас: Джордж отдаёт всё, что может, калеча себя, чтобы удовлетворить Макса. Но Макс никогда не будет удовлетворён. Он будет брать, брать и брать, пока Джордж не станет просто телом, а потом возьмёт и это. Он примет с улыбкой, так похожей на улыбку его отца, когда Джордж отдаст ему последнюю частичку себя.  От этого образа ему становится дурно.  Джордж заслуживает гораздо большего, чем тех ужасов, через которые ему бы пришлось пройти из-за Макса. Он заслуживает того, чтобы его лелеяли и обожали, и наказывали, когда он этого захочет. Он заслуживает всего.  А Макс не может ему этого дать.  Но ничего. Макс был в порядке, будучи один, до Джорджа; будет в порядке и после него. Тем более что его сможет утешить мысль о том, что Джордж свободен найти ту любовь, которую он заслуживает. Макс ждет, пока комок отойдет от горла, а затем, с крепкими руками и сухими губами, он выпивает свой безвкусный чай и возвращается в постель.  Джордж всё ещё спит, и Макс на мгновение останавливается, чтобы взглянуть на него. Он прекрасен, как и всегда. Но не всегда такой неподвижный. Сейчас нет ни шуток, ни чрезмерной драматичности — только тихий сон. Много лет прошло с тех пор, как Макс слышал историю о Белоснежке, но он вспоминает её сейчас; её глубокий сон не мог быть даже близко настолько эфемерным. Ничто на этой планете — ни драгоценный камень, ни сказка — не сравнится с совершенством того, как беспорядочно пряди Джорджа обрамляют его лицо, или как его ресницы лежат на мягких щёках. Он выглядит спокойным. Макс надеется, что у Джорджа всегда будет такой покой.

***

На Гран-при Испании Макс врезается в Джорджа. Позже он не будет уверен, было ли это намеренным действием или ошибкой.  Все, что он запомнит — это гнев. 

***

Макс лежит без сна, один в своём гостиничном номере в Испании. Это первый раз в сезоне, когда он проводит воскресную ночь после Гран-при в одиночестве. Спали они вместе или нет — Джордж всё равно всегда был рядом. Теперь, оглядываясь назад, Макс понимает: это было неправильно. Слишком много, слишком близко. Это было куда больше, чем просто секс без обязательств, и они едва ли понимали границы, которые переходили, пока переходили их. О чём они вообще думали? Он был таким глупым, позволив себе привыкнуть к Джорджу. Хорошие вещи редко достаются ему надолго, и он это знает. Но теперь он расплачивается за свою глупость, потому что уже полночь, и он скучает по нему так, как не скучал ни по кому за всю свою жизнь. Как будто из него что-то вынули, словно конечность оторвали, или вырвали орган. Он скучает по нему. Он не должен позволять себе утопать в жалости к себе, учитывая, что он сам принял решение. Но он скучает по нему так отчаянно, что ищет интервью Джорджа за сегодняшний день. Он колеблется перед тем, как нажать «play», не уверенный, выдержит ли все гадости, которые Джордж может о нём сказать. Макс старался избегать его в паддоке после гонки, и он уверен, что невозможность оскорбить его прямо в лицо только разозлила Джорджа. Но колеблется он недолго. Ему нравится слушать Джорджа. Даже когда тот злится на него. Особенно когда злится. Но Джордж не злится. Макс смотрит интервью уже три минуты, а Джордж всё ещё не сказал ни одного грубого слова в его адрес. И вот интервьюер задаёт свой последний вопрос:  — Вас удивило, что это было всего десять секунд штрафа? Ведь были варианты с чёрным флагом и другими наказаниями? Макс уверен: вот сейчас всё и начнётся. Терпение Джорджа лопнет, и он выскажет все гадости, которые только захочет. Он напомнит миру, что Макс — настоящий агрессор, и что подобное поведение — обычное дело.  Но ответ оказывается куда хуже. — Это, по правде говоря, не мне решать, — пожимает он плечами, будто это ничего не значит. — Решение — за стюардами, они должны определить, было ли это намеренно или нет. Но, очевидно… ну, вы же знаете Макса… Макс — потрясающий гонщик, и так много людей им восхищаются. Просто жаль, что такое продолжает происходить. Кажется, это совершенно ненужно и, похоже, никогда не идёт ему на пользу. У Макса перехватывает дыхание. Когда первый шок уходит, он понимает: это подтверждение. Он был прав. Джордж слишком хорош для него. Он и так знал об этом, поэтому не понимает, почему напоминание об этом так ранит. Он не понимает, почему он так шокирован, почему он открывает другое интервью, чтобы посмотреть его в полном недоумении. Он затаил дыхание и ждёт момента в видео, когда начнут сыпаться оскорбления.  Прежде чем это произойдёт, в дверь стучат. Это Джордж. Он понимает, просто по ритму стука. Он ставит видео на паузу и снова задерживает дыхание. — Макс? — зовёт Джордж, и робость в его голосе пронзает Макса чем-то ледяным. — Макс, ты там? Макс зажимает ладонью рот, делая вид, что не чувствует, как глаза начинает щипать. Слышен звук его шагов, когда он уходит, и Макс судорожно вздыхает. Он продолжает смотреть видео со слезами на глазах, ожидая оскорблений, которых так и не последовало. 

***

Джимми и Сэсси бросаются к двери, когда он приходит домой. Для Джимми это обычное поведение, но он не помнит, когда в последний раз Сэсси приходила встречать его у двери. Тем не менее он роняет сумки и опускается на колени, чтобы поздороваться с ними. — Привет, — ласково говорит он. — Вы скучали по мне? Джимми радостно мяукает, лижет ему пальцы, но Сэсси почти не реагирует. Когда он гладит её шерсть, она остаётся повернутой к двери, ожидая. И только когда она отворачивается, он понимает: она ждала Джорджа.

***

Макс обычно немного упрям, но иногда он способен признать, что совершил ошибку. Как сейчас. Он сидит на кухне, помешивает безвкусный чай, который не хочет пить, и вдруг осознаёт, насколько всё это бессмысленно. Прошло два дня с тех пор, как он вернулся из Испании, но он скучает по Джорджу, как по лишённой конечности, и подозревает, что Джордж тоже может по нему скучать.  Нет смысла лишать себя чего-то настолько хорошего только из-за того, что они слишком сильно увлеклись нежной стороной их отношений. В конце концов, всё хорошо в меру. Если они просто вернутся к тому, как было раньше, всё будет хорошо. Во всяком случае, тогда всё было не так уж плохо. Максу это нравилось, и он знает, что Джорджу тоже. Если быть до конца честным с собой, он скучает по лёгкому насилию, которое они применяли друг к другу. Было что-то в этом гарантированном взаимном уничтожении, когда они хватали друг друга за волосы, что-то, что его возбуждало. Он помнит, как спотыкался в коридоре своей квартиры, зарываясь руками в волосы Джорджа, а тот вжимался ему в основание шеи, и думает, как было бы здорово вернуться в те времена. В конце концов, им ничто не мешает. Он открывает их чат и видит, что Джордж ни разу ему не написал, и что-то в этом маленьком проявлении гордости слегка его заводит. Конечно, Джордж не станет унижаться до отчаянного сообщения первым. Он лишь задаётся вопросом, думал ли он об этом, сидел ли, глядя на телефон, и боролся с желанием написать. Но потом он слышит в памяти голос Джорджа у двери его гостиничного номера («Макс? Макс, ты там?») — и всё внезапно становится куда менее забавным. Он совершил ошибку. Но он собирается её исправить. Кому: Джордж Приезжай Это простое сообщение, как и в самом начале. Во время зимних каникул ему достаточно было написать Джорджу сообщение с просьбой приехать или указать время, и Джордж никогда не отвечал, но всегда приходил.  Судя по истории в инстаграме Джорджа, утром у него были медиа-обязательства, но сейчас они должны быть уже закончены. Раньше, если Джордж не мог прийти, он всегда писал другое время, но сейчас ответа нет, поэтому Макс предполагает, что он либо в пути, либо злится и дуется. Что ж, придётся ждать. Он выливает нетронутый чай в раковину и моет чашку, затем идёт в спальню немного навести порядок. Джордж никогда не любил беспорядок. Он как раз заканчивает разбирать стопку белья на стуле, когда в дверь стучат. В животе появляется то странное напряжение, которое Макс иногда испытывает в машине перед стартом гонки; он не знает точно, что это за чувство, но сейчас оно полностью им овладевает, пока он идёт к входной двери. Он возбуждён, конечно, — так же, как всегда перед сексом, — но под этим есть ещё какое-то фоновое гудение. Джордж стучит снова, как всегда нетерпеливый, и Макс затаскивает его внутрь за локоть, прежде чем он успевает постучать ещё раз. В его глазах горит упрямый огонь, и от этого у Макса мурашки бегут по спине.  Сэсси громко мяукает в гостиной, и Макс утягивает их двоих в спальню, прежде чем Джордж успеет пойти её поприветствовать. За его спиной раздаётся тихий смешок — возможно, Джорджа слегка ошеломляет такая поспешность. — На минуту мне показалось, что ты избегаешь меня, — Макс не оборачивается, но почти видит выражение его лица по одному только тону голоса. — Перестань болтать, — шипит он и вжимает его в стену коридора. Макс делает толчок, но целует первым именно Джордж — так же, как раньше. Они уже возвращаются к старому ритму, как он и знал. Джордж запускает руку под его рубашку, выше, выше, выше, пока не достигает основания шеи, и Макс принимает это как приглашение дёрнуть британца за волосы. Это яростная, спутанная спешка — как неловко они добираются к спальне, ударяясь о стены. Они срывают друг с друга одежду, и Макс впервые за несколько дней чувствует себя живым. Под кожей пульсирует хищная энергия — желание оттрахать Джорджа. Он толкает его на кровать. Жёстко. Именно так, как нравится Джорджу. — На четвереньки, — приказывает он, потому что в последнее время они экспериментировали, и нужно внести ясность. Джордж кивает, переворачиваясь и выгибая зад вверх. Макс мог бы его сейчас просто съесть. Он в лихорадке хватает из тумбочки всё необходимое — смазку, презервативы — и с каждым его движением он чувствует взгляд Джорджа. Внимательный. Голодный. — Ты такой медленный, — ворчит Джордж, как последний негодник.  Он прекрасно знает, как воздействовать на Макса.  — Что я говорил насчёт того, чтобы держать язык за зубами? — огрызается Макс, устраиваясь позади него на кровати. — Напомни. — Вот так? — спрашивает Макс, вводя головку. Маленький ошеломлённый вздох Джорджа только сильнее раззадоривает его. Первые полные движения медленные, давая Джорджу время привыкнуть. Постепенно тот расслабляется, его дыхание становится всё громче и громче, и Макс чувствует, как теряет контроль. Это блаженство. — Чёрт, Джордж, мне так хорошо с тобой, — выдыхает он. Он не знает, слышит ли его Джордж, но он обязан это сказать. Джордж всегда так хорош для него — влажный и тугой именно так, как нужно. Он кайфует от этого чувства. Он смотрит, как пальцы Джорджа впиваются в простыни, и в его груди распускается нежность. Он не видит его лица, только его густые медово-каштановые волосы, но этого достаточно. И снова это чувство, сворачивающееся под нижними рёбрами. Джордж и так проявил милость, приехав сюда после той испанской катастрофы, а Макс всё равно хочет большего. Он хочет перевернуть Джорджа на спину и увидеть его взгляд, когда тот кончит. Он хочет чувствовать на своей коже каждое дыхание Джорджа. — Чёрт, schat, — стонет он между толчками. Ему так хорошо. Так хорошо. Он будет довольствоваться этим. Он был доволен раньше — сможет и сейчас. А потом голос Джорджа разрезает грудь, как нож. — М-Макс, — говорит он дрожащим, тихим голосом. — М-мы можем остановиться? Чувство в животе взрывается тысячекратно, и Макс отскакивает назад, будто от этого зависит его жизнь. Он причинил ему боль. — Конечно, — говорит он, игнорируя тяжёлый ком, оседающий в желудке. «В любое время», — хочет он сказать. Но это чувство уже захватывает его горло, сжимается змеёй, и он молчит, наблюдая, как Джордж медленно приходит в себя. Он не выглядит обиженным, лишь немного потрясённым. Макс не знает, что сделал, но хочет знать. Ему нужно знать, чтобы исправить. Ему нужно это исправить. — Я сделал тебе больно? — едва выдавливает он. — Нет, — Джордж отвечает сразу, глядя ему прямо в глаза. — Нет. Это просто… слишком. Он подползает ближе, и Максу хочется закричать. Разве он не видит? Разве он не понимает, что Макс его погубит? Почему он не видит? Джордж устраивается у него на коленях, прижимаясь к его груди. Он хочет что-то сказать, но это чувство давит на лёгкие, и мысли путаются. — Прости, — выдыхает Макс. — Ты не сделал ничего плохого. — Я сделал тебе больно, — настаивает он. — Нет, — говорит Джордж твёрдо. — Просто… это было по-другому, и это меня сбило с толку. — Как по-другому? — его голос звучит оборонительно, и он ненавидит это. Раньше Джорджу нравилось именно так. Раньше они делали так каждый раз. Почему сейчас это вдруг стало проблемой? — Вся атмосфера. Она была… другая. Даже не знаю, как сказать. Он звучит так неуверенно, так не похоже на себя. — Попробуй. Потому что я вообще ничего не понимаю. Джордж выпрямляется, всматриваясь в его лицо. Ищет что-то. Может быть, утешение? Ласку? Макс не знает. Он знает лишь, что не может ему этого дать.   — Это было как-то безразлично, Макс, — вырывается у Джорджа, голос становится резким. — Я не знаю, как сказать иначе. Чувствовалось… странно. — Но именно так тебе нравилось в Катаре, в Абу-Даби, на зимних каникулах. Почему теперь всё должно быть иначе? — но он знает. Он знает, почему. И знает, что, услышав ответ вслух, он погибнет. — С тех пор прошло много времени, Макс. — начал Джордж. — Всё измени… Нет. — Ничего не изменилось, — резко говорит Макс, обрывая его прежде, чем он успевает договорить. И это странное чувство душит его, разливается по венам, словно гниль.  Оно усиливается в десять раз, когда он видит, как Джордж отшатывается, и слёзы наполняют его глаза. — Оу, — выдыхает он. — Оу. — Мы всё ещё соперники, — объясняет Макс. — Ты гоняешь за себя, я – за себя. Мы спорим, напряжение растёт, и тогда мы трахаемся. Так было всегда. — Но это неправда, — возражает Джордж дрожащим голосом. Прости меня. — Ты что, забыл Испанию? — продолжает Макс, делая своё сердце каменным и глядя в пол. Он не может смотреть ему в глаза. Он делает это ради общего блага, но не может видеть, как ломает Джорджа. — Мы гонщики, соперники. Для нас нет места быть кем-то ещё. Прости меня. — Значит, когда ты рассказывал мне о своём отце, мы были просто соперниками? — Ну… конечно, — врёт он. Прости меня. — Ты хочешь сказать, что все еще чувствуешь ко мне то же, что и в Катаре? Это отчаяние, такая уязвимость, что Макс чувствует себя никчемным. — Да, Джордж. Ничего не изменилось. Прости меня. Это ради его же блага, напоминает он себе. Но потом Джордж всхлипывает, и Макс поднимает взгляд — и чувствует, как его сердце разбивается. Джордж — плакса. Все это знают. Макс не должен удивляться слезам, но удивляется. Он однажды смеялся над его заплаканным лицом — но сейчас ему не смешно. Прости меня прости меня прости меня. Содрогающий дрожью подбородок режет его, как нож. Дыхание Джорджа всё рвётся и рвётся, пока он наконец не всхлипывает, дрожа, пытаясь наспех надеть одежду, — и Макс не может. Он сделал ему больно. Как и знал. Джордж пытается одеться слишком быстро, непривычно быстро — небрежными движениями, не похожими на его обычную точность. — Джордж, подожди, — говорит Макс, тоже начиная одеваться. — Тебе не обязательно уходить. Это глупо, но его мозг перегружен, он не может думать. — Нет, обязательно. В начале ты всегда хотел, чтобы я уходил сразу после… — Я никогда так не говорил. Это ты убегал, едва дав мне закончить. — …и ничего с тех пор не изменилось. Так что нормально, что я ухожу сейчас. — Я никогда не просил тебя уходить, — настаивает Макс, и это правда. Возможно, единственная правда, которую он произнёс за весь разговор. — И не нужно было. У тебя есть талант заставлять людей чувствовать себя нежеланными. Это больно. Сильнее, чем он готов признать — но, наверное, из всего, что Джордж мог бы сказать ему сейчас, это ещё самое мягкое. Он смотрит молча, как Джордж натягивает рубашку, хватает телефон — и вылетает за дверь. Макс бросается следом. Он как раз видит, как Джордж тянется за ключами — и мозг наконец включается. Ему нельзя за руль в таком состоянии. — Джордж, я не уверен, что тебе стоит сейчас садиться за руль. — Иди на хер, — огрызается тот. — Я и во сне могу вести машину. — То, что можешь, не значит, что должен, — говорит Макс максимально мягко. — Ты можешь посидеть в гостиной минутку, пока успокоишься… — Не делай вид, что тебе не всё равно. — …и я не буду тебя… — слова застревают в горле, когда он осознаёт, что Джордж только что сказал. Неважно, сказал ли он это, чтобы ранить, или потому что правда так думает — это бьёт по нему. Он делает вдох, прежде чем ответить: — Тебя же не должно удивить, что я не желаю тебе смерти, Джордж. — Неужели? — спрашивает Джордж слишком спокойным наклоном головы. — Потому что в Катаре ты сказал, что врежешь меня головой в стену, что точно бы меня убило. — Это не Катар! — Но ведь ничего не изменилось! — кричит Джордж, бросая ему в лицо его же слова. И сказать тут нечего. Джордж всегда выигрывает споры. Макс молча смотрит, как он уходит. Хлопок двери отдаётся эхом. — Прости, — шепчет Макс, и глупо, что он говорит это только теперь, когда вокруг никого нет, но он не может иначе. Дело сделано. Макс спас Джорджа от ужасной судьбы, что ждала его впереди, но это мерзкое чувство пожирает его изнутри, и он начинает думать, что, возможно, он никого ни от чего и не спас. Потому что до него постепенно доходит: тот апокалипсис, которого он так боялся, вовсе не был гарантирован. Да, когда-нибудь он мог бы зайти слишком далеко, но с чего он взял, что Джордж позволил бы ему это сделать? Сегодня он не позволил. Макс всё ещё слышит эхо его голоса: «Макс… мы можем остановиться?» Он был дрожащим, но твёрдым. Он хотел остановиться — и сказал об этом. Он сказал Максу остановиться. Он не лишён голоса. Джордж — добрый, мягкий, терпеливый, но у него язык острый, как бритва. Если он что-то умеет лучше всего, так это говорить. Он говорил в Катаре, когда всё это началось, и говорил снова сегодня. И говорил бы снова каждый раз, когда Макс неизбежно причинил бы ему боль. Он всё неправильно расценил. Он думал, что будет ранить Джорджа, а тот будет молчать, но на самом деле Джордж ранил бы его в ответ. Так и должно было быть, так всегда и было. Так было в детстве, когда они постоянно провоцировали друг друга и сравнивали счёт. Так было в Катаре и короткое время после. И так бы и дальше было, если бы Макс сегодня всё не испортил. Он так облажался сегодня. Он бросается в спальню, натягивает футболку, чувствуя, как адреналин бушует в венах. Потом вылетает к машине и на всех скоростях мчится к дому Джорджа. Он должен всё исправить. Он не уверен, простит ли его Джордж, но как минимум он должен извиниться. Он гонит, как сумасшедший, лишь наполовину сосредоточенный на дороге. За последние несколько дней он так часто менял своё мнение, что трудно понять, правильный ли он делает выбор.  Но чем больше он размышляет, тем логичнее всё становится. Он извинится и оставит решение за Джорджем. Если он захочет попробовать что-то большее, они могут. Если он захочет продолжать трахаться, они могут. И что ж, если он больше не захочет иметь ничего общего с Максом, это тоже будет нормально.  Что бы ни случилось, это будет взаимно.  Ножи у горла друг у друга. Гарантированное взаимное уничтожение. Их вечная формула.

***

Это ощущение в животе немного отступает, но не исчезает полностью.

***

Когда он паркуется у дома Джорджа, машины британца нигде не видно. Ничего страшного. Макс летел сюда, как сумасшедший, так что если Джордж ехал в обычном темпе, то скоро появится. Он выходит из машины и садится на ступеньки у двери. Ждёт. Макс испытывает тревогу нечасто, поэтому ему немного непривычно, как его голова лихорадочно перебирает миллион вариантов. Джордж мог попасть в аварию, испуганный и одинокий, на грани смерти. Или, может быть, его везут в машине скорой помощи в больницу, из которой Максу не позвонят. Кому они позвонят? Тото? Алексу?  Алекс.  Наверное, именно у Алекса он и сидит сейчас, изливая душу лучшему другу. Он гадает, что Алекс обо всём этом подумает. Наверняка взбесится. Он и до всей этой истории был с Максом холоднее обычного, хотя Макс тогда ещё даже толком ничего не натворил. А теперь, когда он действительно накосячил, Алекс, вероятно, мечтает насадить его голову на пику. Интересно, заступился бы за него Джордж. Он надеется, что нет. Потому что Макс заслужил каждое слово, которое сейчас о нём звучит. Каждое. Он даже может представить их формулировки. Жестокий. Подлый. Злой. Вспыльчивый.  Но затем он вспоминает, как Джорджа подловил интервьюер на том, чтобы он сказал что-то неприятное после Гран-при Испании, а тот почему-то не поддался. «Макс — потрясающий гонщик, на него равняются многие, просто жаль, что это продолжает происходить…» Он не знает, что заставляет его чувствовать себя хуже: мысль о том, что Джордж его ругает, или мысль о том, что он всё ещё отказывается сказать о нём хоть одно плохое слово.  Он знает, чего заслуживает. Но Джордж куда милосерднее, чем люди думают. И вот наконец подъезжает машина Джорджа. Макс выдыхает — резко, шумно, слишком облегчённо — и тут же в животе снова скручивается что-то тревожное. Джордж, возможно, вообще не захочет с ним разговаривать. Макс поднимается на ноги почти автоматически. Пора. Джордж выходит из машины с высоко поднятой головой, глядя куда-то мимо плеча Макса. Если бы его глаза не были красными и раздражёнными, можно было бы решить, что он игнорирует Макса назло. Но он плакал. И Макс уже знал, что довёл Джорджа до слёз, но это снова настигло его. Чувство вины сжимает сердце, словно кулак. Он чертовски сожалеет.  — Иди домой, — бросает Джордж, проходя мимо. — Мне нужно поговорить с тобой, — взмаливается он, звуча столь же отчаянно, как и чувствует себя. Джордж даже взглядом не отмечает его присутствия, открывает дверь, и Макс чувствует, как последний шанс выскальзывает у него из рук. — Всё не так, как было в Катаре, и это меня испугало, — выпаливает он на одном дыхании, слова налипают друг на друга. Рука Джорджа застывает на дверной ручке. Он поворачивается — и смотрит, не выражая ничего. Под этим взглядом Макс почти сдаётся, но заставляет себя продолжить. — Я пытался оттолкнуть тебя и мне жаль. Слова повисают в воздухе, и несколько мучительных секунд спустя Джордж жестом зовёт его внутрь. Максу не нужно повторять дважды. — Ладно, — говорит Джордж, когда они оказываются в доме. — Теперь можешь говорить. У Джорджа всегда был хороший покерфейс. Раньше Макс завидовал этому. Сейчас ненавидит. Ему нужно видеть, что Джордж чувствует, что думает. Нужно понимать, всё ли он говорит правильно. — Я солгал… когда сказал, что ничего не изменилось с Катара, — шепчет он, не поднимая взгляд. Чужое молчание тянет его вниз. — Прости. — Ты причинил мне боль, — отвечает Джордж, разворачиваясь и ведя их в гостиную. — Я испугался, — шмыгнул носом Макс. — В начале было легче, когда я думал, что ненавижу тебя. Но потом мы начали разговаривать, и я начал что-то чувствовать. Я думал, ты тоже. И это меня напугало. Джордж садится в кресло напротив. Лицо смягчается. — Я всё равно не понимаю… — вздыхает он. — Чего ты так боишься? Всего. — Этого, — говорит Макс, жестом обозначая пространство между ними. — Того, что твои вещи в моей ванной, и мне… нравится, что они там. Но это слишком. Даже то, как я рассказал тебе о своём отце… Все знают, что случилось, но ты — единственный, кто знает, что я чувствую. Даже мама не знает. — Он сглатывает, чувствуя, как в горле набухает ком. — Я начинаю… чувствовать к тебе что-то. И у меня никогда раньше не было ничего подобного. Я не знаю как с этим быть. «Я тебя уничтожу, — хочет сказать он. — Я сделаю тебе так больно, что ты будешь проклинать тот день, когда мы встретились». Но ком в горле становится всё сильнее, и он молчит. — Но ведь до Испании всё было нормально, — продолжает размышлять Джордж, всё ещё растерянный. И действительно: с его стороны Макс сейчас выглядит как сумасшедший. Максу сложно объяснить, что всё изменилось не в Испании. Всё изменилось в Монако — Джордж лежащий на его груди, голый и тёплый, их шёпот в темноте, тайны, которыми они обменялись. — В этом и была проблема, — вздыхает Макс, закрывая лицо ладонью. — Чем лучше всё становилось, тем сильнее я боялся всё испортить. Я думал, лучше закончить до того, как мы станем ещё ближе. Это самое близкое к правде, что он может сказать, не сорвавшись в слёзы. А плакать он не будет. он не делал этого уже много лет. Джордж долго молчит, и в это время Макс наконец находит в себе смелость поднять голову и посмотреть на него. Его встречают знакомые надутые губы. По крайней мере, он больше не выглядит сердитым.  — То есть, чтобы не причинить мне боль случайно, ты сделал это нарочно? — уточняет Джордж, растягивая слоги. — Когда ты так говоришь, это звучит глупо, — Макс смущённо усмехается, и напряжение в его груди немного спадает. — Да, наверное, это было глупо. Я понял, что был не прав, когда ты начал плакать, но всё происходило так быстро, и я не знал, как сказать, что я ошибся. Но я ошибся, Джордж. С тех пор всё изменилось. — Я знаю, — кивает он. Макс не знает, откуда берёт смелость, но слова уже срываются с языка, прежде, чем он успевает их обдумать и сдержать. — Мне нравилось узнавать тебя и разговаривать с тобой. И… если ты простишь меня, я бы хотел продолжить. — Я тоже этого хочу, — улыбается Джордж, и улыбка такая солнечная, что Макс решается на большее. — И, может быть, иногда, вне гоночных уикендов, мы сможем встречаться не только ради секса, а просто поужинать или что-то в этом роде? — Ты что, зовёшь меня на свидание? — радость в его голосе нелепо контрастирует с тем, как он плакал несколько часов назад. — Возможно. — Макс сглатывает. — Так ты согласен? — Думаю, да, — пожимает тот плечами так, будто речь идёт о самой простой вещи в мире. — Но при одном условии. В следующий раз, когда тебя накроет, попробуй поговорить со мной… вместо того, чтобы выносить это на трассу? — Хмм, не уверен, что смогу. Мне нравится врезаться в тебя.

***

Странное чувство в животе у Макса не исчезает даже после того, как Джордж его простил.

***

Их первое официальное свидание — ужин у Макса дома. Он проводит кучу времени на жаркой кухне, следя за тем, чтобы всё было хорошо приготовлено, а потом ещё больше времени проводит в столовой, убирая и украшая всё красиво и изысканно. Только лучшее для своего Джорджа.  Он немного устал после медиа-обязанностей и тренировки днём, но воспоминание о том, как Джордж плакал в его спальне, слишком свежо, чтобы позволить себе что-то меньшее. Если Джордж захочет, он будет искупать свою ошибку всю оставшуюся жизнь. Был поздний вечер, когда раздался дверной звонок.  Макс глубоко вздыхает и открывает дверь — и на пороге стоит Джордж, улыбающийся, в худи Mercedes и простых голубых джинсах. Весь образ — слишком простой. Максу вдруг становится неловко в его свежевыглаженной тёмно-синей рубашке и элегантных чёрных брюках. Он даже уложил волосы гелем. — Я, должно быть, неправильно оценил здешнюю атмосферу? — неловко хмыкает Джордж, замерший на месте. — Нет, — честно говоря, Макс просто в шоке, что это он разоделся, а не Джордж. — Нет, ты отлично выглядишь. Заходи. — Да нет, — кривится Джордж, качая головой. Ноги его всё ещё там же. — Ты переодеваешься, иначе я даже не войду. Он такой ребёнок, когда ему неловко. — Да боже, schat, заходи уже, — стонет Макс. — Всегда такой драматичный. — Это не моя вина, дружище. Ты мне дресс-код не сообщил. — Это же свидание! — Макс раздражён. Человек, который обожает наряжаться в паддок, должен бы догадаться без подсказок. — Это же твоя чёртова квартира, — огрызается Джордж, стягивая обувь. — Не Мишленовский ресторан, Макс. Ну просто невозможно. — Ладно, ладно. Пойду переоденусь, — бормочет Макс и скрывается в комнате. Когда он возвращается, уже в простой чёрной футболке и спортивных штанах, Джордж валяется на диване и листает список фильмов на телевизоре. — Намного лучше, — кивает Джордж, едва посмотрев на него. Эго у него, конечно, необъятное. — Спасибо, — сухо отвечает Макс. — Вижу, тебе удобно. Значит, есть будем здесь? — Ага, так лучше, спасибо, — мямлит тот, даже не поднимая глаз от меню. Как настоящий избалованный принц. — Я тебе не прислуга, — поражённо произносит Макс. — Смотри на меня, когда разговариваешь. — Эм, вообще-то я сказал «спасибо», — ухмыляется Джордж. Он нажимает на его кнопки специально, и прекрасно знает это. — И кто теперь драматичный? Макс закатывает глаза и идёт за едой. Он приготовил простую, но очень вкусную карбонару и салат. Немного обидно, что столовую он наряжал зря, но в целом он горд собой. И ему действительно хочется уютного вечера. Он возвращается в гостиную с двумя дымящимися тарелками и негромко прочищает горло. — О, здравствуйте, официант, — Джордж улыбается до ушей, приподнимаясь. — Пахнет восхитительно. Макс никогда этого не признает, но похвала обжигает ему грудь чем-то тёплым и мягким. Только бы он не покраснел. — Это карбонара, — сообщает он. — Я сам приготовил. Он ждёт, что Джордж отпустит мерзкую шутку про то, что еда отравлена или несъедобна. Но он не делает этого. — О, замечательно, спасибо, Макс, — искренне говорит он, принимая тарелку. — Весь день мечтал о пасте. Выглядит чудесно. Похвала уходит прямиком ему в пах. Ужасно стыдно. — Пожалуйста, — бурчит Макс, надеясь, что румянец не слишком заметен. Он уже собирался сесть, когда тихое «Ммм» Джорджа привлекло его внимание.  — Что? — раздражённо спрашивает Макс. — Могу я рассчитывать на напиток в этом заведении или мне просто подавиться? — невинно интересуется Джордж. К сожалению, это его немного рассмешило. Совсем немного.  Он приносит бутылку белого вина и два бокала, ставит их на стол чуть громче, чем нужно. Не настолько, чтобы что-то разбить, но достаточно, чтобы показать: обслуживать его он не собирается. — Немного агрессивно, — хихикает Джордж. — Я хочу поговорить с вашим администратором.

***

Джордж выбирает фильм «Как отделаться от парня за 10 дней», который они смотрят за едой. Макс жалуется, но только потому, что ему нравится раздражать Джорджа. Описание, на самом деле, звучит довольно интересно.  Джордж много хвалит его готовку. Очень много. Настолько, что Макс начинает подозревать: тот отлично понимает, какое действие оказывают на него все эти комплименты. Это слегка унизительно, но приятно. На половине фильма Макс идёт на кухню отнести пустые тарелки и принести десерт. Он говорит, что Джордж может смотреть дальше, но тот ставит фильм на паузу и ждёт его. Макс оставляет посуду замачиваться и достаёт из морозилки мороженое. Он забыл заранее его разморозить, поэтому оно каменное и плохо набирается. Приходится подставить упаковку под горячую воду. Странное чувство в животе никуда не ушло, но теперь оно тише. Когда проводишь время с Джорджем, всё вокруг становится тише, что забавно, ведь он такой шумный и оживлённый. Он добавляет в его жизнь столько красок, объёма и эмоций , но ему каким-то образом удаётся сделать всё плохое тише.  Макс набирает мороженое, мягко улыбаясь. Шоколадное — любимое Джорджа. Как только он возвращается в комнату, Джордж спрашивает: — Можно я расскажу Алексу о нас? — А ты ещё не рассказал? — Макс удивлён. Чем ещё объяснить те странные взгляды, что Алекс бросал на него? Он вручает ему мороженое и садится рядом. — Нет, про секс я ему сказал, — уточняет Джордж. — Но я не говорил, что мы теперь ещё и встречаемся. Встречаемся. Макс особо не задумывался над формальными названиями, но наверное это правильное слово. В фильмах «встречаться» отличается от «быть парнем». Он размышляет, когда будет уместно сделать следующий шаг. Они ведь давно не чужие — Макс знает достаточно, чтобы понимать, что хочет быть с ним. Спросить сейчас — слишком прямо? Правила свиданий — отстой. Он снова думает спросить совета у Шарля. — Конечно можешь ему сказать, — отвечает он рассеянно. — Он же твой лучший друг. — Тогда нам нужно придумать официальную версию, — вздыхает Джордж. — Это ещё зачем? — Ну я же не скажу ему, что мы наполовину переспали, потом жестоко посрались, потом у меня случился срыв в машине, ты извинился и мы решили встречаться. — А почему нет? — выходит у Макса более резким тоном, чем он рассчитывал. Он делает большой глоток мороженого, чтобы успокоиться. — Ну ты же знаешь Алекса, он гиперопекающий, — объясняет Джордж. — Он был старше меня, когда мы познакомились, да и сейчас тоже, но когда ты ребёнок, разница ощущается сильнее. Он автоматически взял роль защитника и относится к этому очень серьёзно. Макс хмурится. Мороженое становится пеплом на языке. Мысль, что Джордж будет лгать, чтобы его защитить, тревожит гораздо сильнее, чем он хотел бы признать. Он вспоминает маленького Джорджа, который почти двадцать лет врал матери ради образа отца. Странное чувство возвращается волнами. — Я не хочу, чтобы ты когда-либо врал, чтобы защитить меня, — говорит он твёрдо. Это не выговор, но он хочет, чтобы Джордж услышал. — Я взрослый мужчина. Я могу отвечать за свои поступки. Понял Джордж, к чему он это, или нет — трудно сказать. Но он краснеет и делает ещё один маленький укус мороженого. — Предупреждаю, он будет не в восторге, — говорит он после паузы. — Кто знает, может он вообще вытворит что-нибудь безумное и попробует выбить тебя с трассы… — На этом долбанном тракторе Williams? Хотел бы я на это посмотреть, — фыркает Макс. Хотя по правде говоря, Алекс не из тех, кто решает личные проблемы на треке. — Эй! — одёргивает Джордж, хлопая его по плечу. — Будь добрее. Они доедают мороженое в относительной тишине, стараясь смотреть фильм. Макс, к собственному удивлению, действительно получает удовольствие. Конечно, Джорджу он этого не скажет — поэтому, когда тот бросает на него взгляды, Макс делает вид, что скучает. Разумеется, Джордж раскусывает его. — Я же говорил, что тебе понравится, — довольно мурлычет он, когда идут титры. — Как скажешь, — бурчит Макс, притворяясь раздражённым. Как для первого свидания — всё очень мило. Намного проще, чем он ожидал, учитывая вкус Джорджа. — Так ты что, совсем не хочешь никаких роскошных свиданий? — спрашивает Макс. — Конечно хочу, — мгновенно отвечает Джордж, с куда большим энтузиазмом, чем Макс ожидал. — Только в настоящих дорогих ресторанах, а не в твоей вонючей столовой. Макс, мы же трахались на этом столе. Почему я должен радоваться идее есть с него? Он качает головой так, будто это элементарная логика. Макс хочет обидеться, но… ну да, окей, в этом он прав. Хоть и капризен излишне. — Это последний раз, когда я пытался сделать тебе приятный сюрприз. Они оба знают, что это неправда.

***

В Канаде он чувствует это впервые. Он стоит на подиуме на втором месте и смотрит на Джорджа, сияющего на первом, улыбающегося той своей красивой улыбкой. Кими тоже рядом, и всё это похоже на сцену из фильма. — Я люблю тебя, — хочется сказать. — Люблю тебя, люблю тебя, люблю тебя. Хочется поцеловать его прямо на подиуме, при всех. Прислониться губами к мягкой коже шеи и прошептать это туда — и услышать, как Джордж говорит это в ответ. Из всех подиумов в его жизни — этот, возможно, самый любимый. А ведь он даже не победитель. Он смотрит в глаза Джорджу, обрызгивая Кими шампанским и слушая его пронзительный смех, и думает, что тот, кто придумал фразу «второе место — это первый проигравший», должно быть, сошёл с ума.

***

Они летят одним рейсом обратно в Монако, но Джордж садится вместе с Кими, оставляя Макса наедине с собой. Он не чувствует себя одиноко — не тогда, когда слышит их оживлённый смех и болтовню. Тем более, когда поднимает глаза от книги и встречается взглядом с Джорджем, и то чувство снова поднимается у него в груди. Я люблю тебя. А иногда, когда Джордж дарит ему эту ласковую улыбку, сморщив нос, он думает, что, возможно, он тоже его любит.  Эта мысль не согревает его грудь так, как должна была бы, напротив, внутри у него снова начинает нарастать странное напряжение.

***

Они вступают в клуб «Миля над землёй» прямо на этом рейсе. Ну, если членство в клубе включает минет. Когда они возвращаются из туалета, Максу кажется, что Кими бросает на него какой-то странный взгляд, но это никак не портит настроение. Пацану пора бы научиться не лезть не в своё дело.

***

Макс подвозит Джорджа домой из аэропорта, собираясь просто высадить его и уехать, но Джордж бросает на него свою фирменную улыбку — и Макс уже знает, что его планам конец. — Хочешь зайти, перекусить? Как он может отказаться. Через несколько минут они уже на кухне Джорджа, едят свежий горячий тост с маслом. Не самый роскошный перекус, но в нужной компании — пятизвёздочный ужин. Макс потом моет посуду, потому что ему кажется, что язык любви Джорджа — это забота и действия, и он совсем не против быть его личным слугой. Джордж может быть занозой, но он — его заноза. Он чувствует взгляд Джорджа на себе, но каждый раз, когда оборачивается, тот смотрит куда-то в сторону. Странно. Он чуть поджимает губы, будто расстроен, но как будто неосознанно. Макс слишком устал после перелёта, чтобы аккуратно выуживать из него причину. Ему нужен сон. — Что такое? Они всё ещё не сходили на их первое «настоящее» свидание, так что, возможно, дело в этом. Или в какой-то мелочи — например, он хочет, чтобы Макс помог ему разобрать чемодан. С Джорджем никогда не угадаешь. — Что — что такое? — поднимает на него голубые глаза Джордж. — Ты хочешь что-то сказать. Говори. Джордж чуть улыбается, глаза искрятся, и Макс автоматически ждёт чего-то глупого. Но нет. — Когда ты собираешься предложить мне стать твоим парнем? Ого. Это чувство накрывает так сильно, что он едва не падает. Даже для Джорджа это слишком прямолинейно, и Макс бы так и сказал… если бы мог говорить. У него пересыхает горло. Он хочет, чтобы Джордж был его парнем, он хочет предложить это, но не может. — Я… — пытается начать он, но слова не идут. Слёзы жгут глаза, и он понимает: это чувство — страх. Он боится. Боится отдать всё, и всё равно потерпеть крах. Боится причинить ему боль. Боится, что если всё закончится — будет больно навсегда. Может быть, он всегда боялся. Может, вся его злость — это всегда был страх, просто под другим именем. Страх, когда он плакал после неудачи и видел, как отец идёт к нему. Страх, когда в восемь лет умолял маму позволить ему бросить картинг. Страх, который прятал под шлемом, пока его маленькое тело дрожало. И отец ненавидел это. Ненавидел больше всего. Воспоминания всплывают фрагментами. Он не знает, сколько ему лет — он с треском проиграл гонку и уже плакал под шлемом, когда Йос подошёл. Тот оттащил его прочь от трассы, подальше от зрителей, и он плакал ещё сильнее. Пока отец не снял шлем, не увидел слёзы — и бам. Макс не помнит удар, только кровь, стекающую из носа, и холодный голос отца: — Чемпионы не плачут, Макс. И вот сейчас, рыдая в руках у Джорджа, он больше не чемпион. Он просто человек, раненный, который впервые за много лет позволяет себе чувствовать. Он никогда не собирался подавлять страх, но мозг сделал это за него. Замотал его во сто слоёв злости. Но страх никуда не ушёл. Это был страх, когда он орал на соперников в картинге. Страх, когда пинал карт, а потом машину. Страх, когда в одиннадцать вырвал ремень из рук отца. Страх, когда в Испании он терял контроль над гонкой и над своими чувствами — ведь всё с Джорджем становилось слишком реальным, слишком сильным, слишком опасным. Это всегда был страх, просто под другим названием и с более сильным лицом.  Но все маски рушатся сейчас. Полностью. И он даже не хочет подбирать осколки. Он захлёбывается дыханием, горло сжимается. Он боится. Джордж смотрит на него с чистой тревогой, и Макс позволяет себе сломаться у него на руках. Его лицо скривилось, глаза наполнились, и когда вырывается первый всхлип, его держат тёплые, надёжные руки. — Джордж…, — рыдает он, потому что не знает, что ещё сказать. Он не знает, что ему делать. Он не плакал с самого детства, когда вид его слёз приводил в бешенство отца и разбивал сердце матери.    — Всё в порядке, — шепчет Джордж, ровный, спокойный, надёжный. — Я здесь. Всё хорошо, дорогой. Макс рыдает в его грудь, как тот маленький мальчик, которым он так и остался где-то внутри. — Я… я… — он даже не знает, что пытается сказать, слова тонут в давлении в горле. И это не только страх — но и усталость, и злость, и отчаяние. Он никогда не может получить что-то просто так. Ему всегда приходится за это бороться, с другими и с самим собой, и это изматывает. Он должен платить собой за всё, что получает. Но только в этот раз он хочет получить что-то бесплатно. Без жертв, без усилий. Любить Джорджа — и позволить тому любить его в ответ. Без боли. — Всё в порядке, — успокаивает Джордж. — Выпусти это. Ему кажется, что этот момент будет длиться вечно; он так и умрёт здесь, на кухне Джорджа, с комом в горле, застрявшим в невысказанных словах.  Но Джордж не позволит, чтобы с ним что-то случилось. Джордж, чья рука гладит его по спине, возвращает его к реальности. С ним всё в порядке. Он расстроен, ему больно, но это его не убьёт.  Если это не убило его в одиннадцать лет, это не убьет его и в двадцать семь.  Он вдыхает снова и снова, слёзы всё текут, но больше не душат. Они уже сидят на полу (когда они успели туда спуститься?) и Джордж держит его крепко. Напевает какую-то идиотскую песню, которую обычно слушает в душе. Местами немного пискляво, но Макс цепляется за неё. Он в порядке. — Прости, — шмыгает он, чувствуя чудовищный стыд. — Не извиняйся, — говорит Джордж. Макс молчит. Дышит. На рубашке у Джорджа огромное мокрое пятно из слёз и соплей… мерзость. И Максу чуть смешно представить, как тот внутренне бесится. — Извини… за рубашку, — хрипло смеётся он. — Меня не волнует рубашка, Макс, — отвечает Джордж серьёзно, и Макс сразу перестаёт надеяться, что сможет отшутиться. — Ты хочешь поговорить? Нет. Он хочет закопать всё это внутрь и забыть ещё на двадцать лет. Но если они хотят быть вместе — нужно говорить. — Это просто… много всего, — вздыхает он, отодвигаясь, упираясь спиной в шкаф. — Я не знаю, с чего начать. — Можешь не торопиться, — мягко говорит Джордж, садясь напротив. Беспокойство в его глазах делает Максу больно. Он хочет объяснить. Он хочет пустить его внутрь. Но слова застревают. — Я просто… — он издаёт тихий отчаянный звук и запрокидывает голову. — Это из-за того, что я сказал про бойфрендов? — осторожно спрашивает Джордж. — Ты не должен мне ничего предлагать. Я просто дразнил тебя. — Я хочу, — вылетает у Макса. — Хочу. Я просто… Джордж, я не хочу причинить тебе боль. Он снова срывается голосом. — Ты не причинишь, — отвечает Джордж, слишком доверчиво. — Причиню, — упрямо повторяет Макс. — Это то, что я делаю. Я причиняю людям боль. — И это нормально. Ты же человек, Макс, а люди совершают ошибки, и иногда эти ошибки означают, что мы причиняем боль другим. Это не конец света, — спокойно говорит Джордж. Он так хорошо всё объясняет. Он был бы лучшим родителем.  — И ты не причинишь мне никакой серьёзной боли, — продолжает Джордж. — Иногда ты будешь ранить мои чувства, и, без сомнения, я тоже буду ранить твои, но ты не обидишь меня по-настоящему. Я доверяю тебе. — Ты не должен, — шепчет Макс. — Должен, — спокойно отвечает Джордж. — И я доверяю. Это… слишком. Слёзы снова пытаются прорваться, и он яростно стирает их ладонью. Хватит плакать. — Мне просто страшно, — признаётся он, голос дрогнул сильно. — И это нормально, — мягко говорит Джордж. — Я тоже боюсь. — Правда? — звучит он по-детски. И чувствует себя так же. — Конечно. Есть тысяча способов облажаться. Но я хочу попробовать. — Я тоже хочу попробовать, — шмыгает Макс. Он готов. Он пойдёт к психотерапевту, будет работать над собой — всё, лишь бы получилось. — Этого достаточно, — шепчет Джордж, прижимая его ближе. — Этого достаточно, Макс. Он всё ещё боится. Может, он всегда будет бояться. Но в объятиях человека, которого он любит, человека, который, возможно, любит его в ответ — он находит силу идти вперёд. — Пошли, — ворчит Джордж, поднимаясь и помогая Максу подняться. — Тебе нужно поспать. Ты устал. — Ещё как, — соглашается Макс. — Не понимаю, как ты с этим справляешься каждый день. — Я не плачу каждый день, — смеётся Джордж, возмущённый. — И вообще, дерзко сейчас подшучивать, учитывая, что моя рубашка в твоих соплях. — Ну ты же слюнявишь мои подушки, так что мы квиты, — пожимает плечами Макс. Джордж останавливается, выдыхает шокированный смешок: — Я не слюнявлю. — Конечно-конечно, — усмехается Макс, идя вперёд. — Не слюнявлю!