Тот самый сумасшедший роман

Комната опустела. Тишина была такой, что даже собственное дыхание казалось громким, будто кричало в пустоту. Взгляд падал на пустой диван, на крошечные следы Лии на ковре, на чашку, которую она забыла, и понималось — они ушли. Ушли, и всё вернулось к нам с Нари, к нашему дому, к нашим тихим стенам, которые снова дышали только для нас. Убрал за ними, словно пытаясь убрать не только игрушки и кружки, но и всю тревогу, всю боль, которую так долго таил внутри. Каждое движение — как попытка доказать самому себе, что можно контролировать хоть что-то, что что-то в этом мире зависит от тебя. Взгляд упал на дверь в ванную. Она закрыта. Нари там. Мир на секунду стал меньше. В её присутствии всё всегда становится меньше и больше одновременно — меньше боли, больше смысла. Шагнул в комнату. Тяжело дышалось, как будто каждый вдох был чужой, чужим и непослушным. Лёг на спину, закрыл глаза и позволил мыслям прийти, потому что они не отпустят сами. Всплывало её лицо. Её улыбка. Тёплая, настоящая, та, что остаётся даже после всех слёз и потерь. Но за этой улыбкой виделось всё, что мы потеряли. Вспоминалась та ночь, когда не смог быть рядом. Холодный свет лампы в больнице, звук разрывающегося сердца, она одна борется с этим миром. Три дня назад говорил с её врачом. Его слова до сих пор гудят в ушах, как звук, который невозможно заглушить: «Шансы будут… низкие. Но не нулевые». Тогда верил в чудо. Повторял себе: «Она родит. Она обязательно родит». Недавно видел перед собой картину будущего, где у нас сын, потом дочь, где Лиа становится нашей маленькой принцессой. Но теперь всё стало другим. Те лекарства, которые назначал Рейн… те таблетки, которые должны были лечить, а не убивать, а он… он делал всё для себя, а не для неё. Неизвестно, сколько боли она пережила в одиночку. Беспомощность тогда стоила нам шанса, который уже не вернуть. Сжал кулаки, пока лежал на спине. Ладони дрожали, но разжать их не мог. Не мог отпустить ту злость на себя. Невозможно простить, что не был рядом, когда нужно было быть. Стоял у двери её палаты, смотрел на капельницу и думал: «Сейчас или никогда». Тогда выбрал всё, кроме того, чтобы быть её опорой. Эта боль — не только моя. Она будет с нами. Она будет с Нари, хотя она, возможно, никогда не узнает, кто сделал это с ней. Рейн. Его руки. Его советы. Его безразличие. Но это известно. И это делает до чертиков злым. Нужно было защитить её. Нужно было быть сильнее. Закрыл глаза, попытался заглушить мысли дыханием, но оно только усиливало боль. Представлялся наш будущий дом, наш сад, смех наших детей, который никогда не будет полностью моим. Видел Лию, которая растёт между нами, а потом наших собственных детей, которых, возможно, никогда не будет. Чувство пустоты давило сильнее всего. Вспомнилось, как держал её руку в больнице, как пытался шептать слова поддержки, а она смотрела глазами, полными доверия. Подсознательно понималось — подвёл её тогда, когда всё было решено. Казалось, время всё исправит, но время только усилило пустоту. Повернул голову к стене. Смотрел на потолок и пытался найти ответ. Как можно жить дальше, когда знаешь, что могло быть иначе? Когда каждый взгляд на Нари — это одновременно счастье и напоминание о том, что потеряно? Представлялось, как держу её снова. Только на этот раз она в безопасности. Прошептал про себя: «У нас будет сын… и дочь. Дочь будет принцессой». Пустота внутри откликалась тихим эхом: «Но будет ли это?». Закрыл глаза ещё крепче. Слёзы не шли. Они всегда идут позже, когда никого нет. Сейчас — момент страха и боли, который нужно пережить самому. Позволял себе быть слабым. Позволял бояться. Вспомнился её голос, когда она смеялась, когда говорила «малыш» или «Минхо», как будто мир был только нашим. И это напоминание было одновременно сладким и горьким. Сладким — потому что всё ещё слышно. Горьким — потому что шанс слышать это снова может быть потерян. Вспомнилось, как трогал её живот в те редкие моменты надежды. Ту уверенность, ту радость, когда мечтал о нашем будущем. И теперь эта мечта висела на волоске, разбитая действиями другого человека, собственной беспомощностью. Глубоко вдохнул, чувствуя, как грудь сжимается, как сердце стучит так громко, что кажется — его слышит весь мир. И в этом стуке услышал обещание самому себе: «Буду для неё всем. Даже если мир против нас. Даже если шансы малы». Вспомнилось каждое мгновение, когда мог быть рядом, и каждое, когда не смог. Решено: теперь не упущу ни одного. Буду держать её, обнимать, любить, даже когда боль снова придёт. Даже когда страх вернётся. Думалось о том, как снова шептать ей, что всё будет хорошо. Как снова смотреть в её глаза и уверять, что наша любовь сильнее всего, что нас ждёт. И это чувство, это понимание, давало какую-то искру надежды. Повернул голову к пустому месту на диване, где она сидела до минуты назад, и мысленно обнял её. Сжал плечи, будто можно перенести на себя всю её боль. И тогда, впервые за долгое время, почувствовал, что хоть немного можно дышать. Позволил себе маленькую улыбку, хотя сердце всё ещё сжималось от страха. Улыбку для неё, для нас. Потому что она заслуживает только это. Обещано больше никогда не дать миру причинить ей боль, не через себя. Сжал кулаки снова, медленно разжал, вдохнул ещё раз и подумал о будущем. О нашем доме, о Лии, о детях, которых ещё можем иметь. О сыне, который будет сильным и смелым, и о дочери, которая станет нашей маленькой принцессой. И даже если шансы малы, будет борьба. За каждый день, за каждое мгновение, за каждую улыбку Нари. Потому что она — смысл всего, что есть. Лёг глубже в подушки, закрыв глаза, и позволил себе на минуту быть просто Минхо — мужчиной, который боится, любит и обещает, что никогда не отпустит. Пусть мир будет жесток, пусть шансы малы, пусть прошлое тяжёлое. Одно известно: пока она здесь, пока есть дыхание, пока можно держать её в мыслях, буду рядом. И больше ничего не имеет значения. Позволил себе тишину, глубокую, почти болезненную. И в этой тишине услышал только одно: её дыхание, её присутствие в сердце, обещание никогда не подвести её снова. Я обещаю никогда больше не не подвести. Дверь в ванную тихо щёлкнула. Звук был почти неразличим, но для Минхо — будто вся комната отозвалась. Он приподнял голову, и сердце дрогнуло, когда увидел её. Нари вышла, укутанная в мягкий тёмный свитер, влажные волосы падали по плечам, ещё блестя каплями. От неё шёл запах тепла, пара и чего-то родного, что всегда заставляло его дышать чуть свободнее. — Иди сюда, — сказал он тихо. Не приказ, не просьба — что-то посередине, что слышишь сердцем, а не ушами. Она подняла взгляд и сразу улыбнулась — устало, мягко, как будто только сейчас почувствовала, что можно расслабиться. Подошла, и Минхо, не давая ей и секунды подумать, притянул к себе. Она села рядом, почти на него, словно сама нашла то место, которое давно ждало её. Он обнял её крепко, но бережно, прижимая к себе так, будто собирал по частям всё, что потерял. — Ты опять пахнешь как облако, — пробормотал он, уткнувшись носом в её плечо. — Ты сейчас сказал, что я пахну… водой? — Нари тихо рассмеялась, поднимая бровь. — Я сказал «облако». Это выше уровнем, — он улыбнулся, не открывая глаз. Она хихикнула и ткнула его пальцем в бок. — Высший уровень по шкале комплиментов, да? — Абсолютно. — Минхо протянул руку, слегка коснувшись её щеки. — А ты смеёшься так, будто мир снова можно починить. Нари откинулась, но осталась в его руках. Пальцы Минхо прошлись по её спине — сначала просто ласково, следуя линии позвоночника. Она расслабилась настолько, что выдохнула с лёгким, почти беззвучным удовольствием. — Тебе так нравится? — спросил он, улыбаясь уголком губ. — Мм… — она прикрыла глаза. — Продолжай. Только не переставай. Он не перестал. Его ладони двигались медленно, уверенно, как будто он заново учился запоминать её тепло. И чем дольше он гладил её спину, тем спокойнее становилась её дыхание. В какой-то момент она даже тихо уткнулась лбом ему в ключицу. И тогда его пальцы сами нашли край её свитера. Он остановился на секунду — не от сомнения, а чтобы понять, можно ли. Нари слегка пошевелилась, будто отвечая без слов. Он осторожно провёл ладонями под тканью, туда, где её кожа была тёплой после душа. Не торопясь, не требуя — просто касаясь. Её дыхание стало мягче, глубже, спокойнее. Она положила свою ладонь на его руку, словно говоря: я здесь. Я доверяю. — Холодные руки, — прошептала она, но смеялась. — Неправда, — фыркнул Минхо. — Это стратегический манёвр. Чтобы ты прижалась ближе. Она фыркнула, потом рассмеялась уже громче, совершенно искренне. И этот смех наполнил комнату теплом, которое он не чувствовал слишком долго. Она прижалась к нему сильнее. Он обнял её так, будто мог защитить одним только дыханием. И между ними не было ни громких слов, ни боли — только тишина, где они оба могли быть настоящими. Нари подняла голову и посмотрела на него так, будто впервые за долгое время позволяла себе надеяться. — Минхо… — тихо сказала она. Он ответил ей взглядом, где было всё: страх, любовь, вина, и то новое, маленькое, но яркое — желание жить дальше. — Я здесь, — прошептал он, касаясь её подбородка. — И буду. Она вновь положила голову ему на грудь. И в этот момент оба почувствовали, что кусочек разбитого будущего — вернулся. Они легли почти одновременно — будто давно знали, где чьё место. Минхо вытянулся на подушке, повернулся к ней лицом, и Нари устроилась напротив, так близко, что между ними оставалось всего несколько сантиметров. Комната была тихой, почти темной, только мягкий тёплый свет из коридора падал на её лицо. Минхо прикрыл глаза, и в этот момент почувствовал, как её пальцы осторожно коснулись его ресниц. Он невольно улыбнулся — широкой, совершенно идиотской, той самой улыбкой, которая появляется только когда любишь настолько, что не можешь спрятать. — Ты что делаешь… — пробормотал он со смешком, не открывая глаз. — Проверяю, всё ли на месте, — Нари тихо и уверенно вела подушечным пальцем по его ресницам. Он хмыкнул, но не остановил её. Потом её пальцы скользнули чуть выше — к его бровям. Она аккуратно разгладила их, будто поправляла что-то важное. — Ты снова хмурился сегодня, — сказала она почти шёпотом. — Сейчас уже нет, — ответил он, так и не открыв глаза. Он просто наслаждался тем, что она делает. Она перешла к его скулам, к линии носа, к уголкам губ. Минхо, будучи взрослым мужчиной, который пережил слишком много, лежал и улыбался как последний влюблённый придурок. Тот самый, о котором он сам бы смеялся пять лет назад. Пять лет. Сколько они вместе? Пять? Или уже шесть? Он бы мог посчитать, но не хотел. Не сейчас. Не сегодня. Завтра он об этом подумает. Завтра можно будет вспоминать, считать, сравнивать. Но сейчас была только она. Она, и её пальцы, и их маленький тихий мир под одеялом. — Минхо? — тихо позвала Нари после долгой тишины. — Ммм? — он приоткрыл глаза, но лишь чуть-чуть, чтобы видеть её силуэт, её тёплый взгляд. Она смотрела прямо в него. Слишком серьёзно для ночи, слишком бережно для вопроса, который она собиралась задать. — Скажи… — она выдохнула, будто собиралась с силами. — Ты бы хотел… детей? Сейчас? Он не дёрнулся резко, но дыхание его действительно на секунду остановилось. Она почувствовала это ладонью, лежащей у него на груди. Он медленно открыл глаза полностью и посмотрел ей в лицо. Разглядывая каждую деталь, он понимал: спешить нельзя. — Только тогда… — тихо сказал он, прижимая её пальцы к своей груди, — когда ты будешь готова. Не раньше. Она моргнула, будто не ожидала такого спокойного ответа. — А если я скажу не сейчас? — прошептала она. — Если скажу… через год? Он улыбнулся. Мягко. Тепло. Так, как может улыбаться только тот, кто уже давно решил для себя: она — его будущее. — Тогда через год, — сказал он, почти тронувшись носом о её нос. — Только скажи, и я буду рядом. Всегда. Нари глубоко вдохнула, как будто что-то очень тяжёлое внутри неё впервые стало легче. — Я хочу. Но не сейчас, — повторила она тихо, почти виновато. — Я хочу… когда мы оба будем спокойнее. Когда всё… уляжется. — Тогда будем ждать, — сказал Минхо. — Вместе. Она кивнула и придвинулась ближе, пряча лицо в его шее. Он обнял её, словно закрывая собой от всего мира. Их дыхания смешались, а тишина вокруг стала почти осязаемой. У них будет время. Год. Два. Сколько понадобится. А пока — эта ночь. Эта близость. Эти тихие обещания под тёплым одеялом, произнесённые не громко, но навсегда. И впервые за долгое время Минхо заснул с чувством, что их будущее — не мираж. Оно есть. Оно рядом. И оно дышит вместе с ней.

---------------------°°°----------------------

Время — странная штука. Оно может тянуться вечностью, когда боль заполняет каждый вдох… И может лететь так быстро, что ты моргаешь — и вот уже полгода прошли. У Минхо и Нари оно летело именно так. Быстро. Бешено. Вкусно. Они жили каждый день на всю катушку, будто боялись упустить хоть секунду. С того дня, как в их жизнь ворвалась малышка Лия — маленькая, смешная, солнечная комета — прошло больше шести месяцев. И вот уже конец осени. Воздух пахнет яблоками и холодом, листья шуршат под ногами, а окна в их квартире запотевают вечерами. И Нари… Боже, Нари живее всех живых существ. Иногда Минхо смотрел на неё и думал: Как она вообще существует? Откуда столько энергии? И где выключатель? Особенно когда в три часа ночи она врывалась в спальню со словами. — Минхо! Вставай! Я нашла тренд! Мы должны повторить его срочно! Пока горячо! А он, зажмурившись, простонал бы. — Нари, тренд будет горячим и в девять утра… — В три ночи он горячее! — уверяла она, стаскивая с него одеяло. — А я в три ночи холоднее, — бурчал Минхо, но всё равно вставал. И это было самое удивительное: Он всегда вставал. Всегда. Потому что это была она. Иногда ему хотелось куда-нибудь свалить — на Гималаи, в тундру, на Марс — лишь бы не танцевать тикток-трюки среди ночи… Но как только Нари начинала смеяться, прыгать, дергать его за руку и говорить. — Ну пожалуйста, малыш, ну давай! — он сдавался. Всегда. Но последнее время было что-то новое. Нари слишком часто начинала говорить про детей. Сначала — вскользь. Потом — между делом. Потом — серьёзно. Потом — так серьёзно, что Минхо начал нервно чесать затылок каждый раз, когда она произносила слова «а вот когда у нас будет…» Она поднимала тему за завтраком, за ужином, во время прогулки, в машине, когда они выбирали яблоки, когда он складывал бельё, когда они смотрели сериал, когда он пытался поспать, а она лежала рядом и «просто размышляла вслух», как она говорила. — Минхо… — тихим голосом начиналось почти всё. — Ммм? — отвечал он, заранее готовясь. — А как думаешь… ребенок похож будет на тебя или на меня? Или.. — Как думаешь, через год мы будем успевать спать? — Мы и сейчас не успеваем, — думал Минхо, но вслух говорил: — Разберёмся. Или: — Если будет мальчик, можно назвать его как-нибудь необычно… — Например? — Лук. — …Как овощ? — Как герой! — Как салат! Она закатывала глаза и смеялась. А он… Он смеялся вместе с ней. Даже когда сердце внутри слегка тряслось. Но каждый раз, когда она начинала слишком серьёзно говорить про детей, он замечал в себе странное — не страх. Нет. А то тихое, глубокое ощущение, которое возникает, когда ты понимаешь: Это возможно. Это реально возможно. И это не пугает так сильно, как раньше. Нари в эти месяцы изменилась. Она стала мягче внутри, но ярче снаружи — будто её душа наконец расправила крылья. Она смеялась чаще. Спала крепче. Дышала свободнее. И Минхо видел это каждую секунду. Иногда он просто смотрел на неё — как она пьёт чай, как закручивает волосы в беспорядочный пучок, как ругается на жёлтые листья, которые застряли в её капюшоне — и думал.. Да. Если когда-нибудь мы решимся — то это будет с ней. Только с ней. Однажды вечером, когда они шли по парку, ветер был такой, что листья кружили вокруг них, как маленькие огоньки. Нари остановилась, посмотрела на него и сказала: — Минхо… я много думаю. Очень много. Но ты знаешь… мне кажется… через год — самое то. Правда. Он посмотрел на неё, на её счастливые глаза, на эту осень вокруг, на жизнь, которая вдруг стала тёплой, даже когда холодно. И понял. Год — это не страшно. Год — это честно. Год — это время, которое они проживут вместе. Готовясь. Заживая. Мечтая. — Через год… — тихо повторил он. — Хорошо. Через год. Она улыбнулась так, что у него сердце взорвалось мягким светом. И в тот момент Минхо понял: Осень никогда ещё не казалась такой правильной.