Тот самый сумасшедший роман

Утро понедельника было ленивым и каким-то… неправдоподобно светлым. Солнце лезло в комнату полосками, падало Нари на лицо, на ресницы, на губы — и она всё равно не хотела просыпаться. Потому что Минхо спал, прижавшись к её спине, тяжёлый, горячий, родной. Рука под грудью, ладонь раскрытая — будто даже во сне проверяет, бьётся ли. Нога закинута на её бедро. Дышит ей в затылок ровно, медленно. Она лежала и думала: вот, оказывается, как звучит счастье. Тихо. С лёгким храпом в волосах и запахом вчерашнего дождя. Юки уже минут двадцать орал под дверью, но сегодня даже он был какой-то деликатный. Не «щас сдохну», а «ну вы там долго ещё?» Минхо пошевелился первым. Нос уткнулся ей в шею, вдохнул глубоко. — Доброе утро, жёнушка, — хрипло, прямо в кожу. Нари повернулась в его руках, нос к носу. — Доброе, муж. — Не сбежала ночью к брату? — Пока нет. Предложения ещё не было. — Вот и правильно, — он чмокнул её в кончик носа. — Я бы устроил войну. Телефон завибрировал. Сообщение от Ынво. Фото. Лиа в жёлтом комбинезончике с зайчиком сидит на ковре и обнимает маленького плюшевого Юки. Подпись под ним. «Племянница уже собрала чемодан. Говорит, что у тёти Нари точно такой же кот и она хочет дружить. В воскресенье в 11:00 подадим машину с ребёнком и женой. Обнимаю.» Нари увеличила фото, разглядывала крошечные пальчики, которые вцепились в игрушку, и чувствовала, как внутри всё плавится. — Минхо… — Вижу, — он улыбнулся так, что глаза стали щелочками. — Нас официально вернули в семью. Она прижалась лбом к его груди. — Я хочу, чтобы они приехали с ночёвкой. Пусть Лиа спит у нас. Я… я хочу слышать, как она сопит. Минхо поцеловал её в висок два раза подряд. — Пиши ему. Скажи: приезжайте всей бандой. Юки уже освобождает подушку. Нари набрала. «Приезжайте в воскресенье. С ночёвкой. Юки выбрал для Лиа самое тёплое место. Я испеку яблочный пирог, как ты любил.» Ответ через пять секунд. «Мелкая, я сейчас реально разревусь на совещании. Будем в 11:00. Пирог не надо, приготовь просто себя и этого своего мужлана ♡» Она показала Минхо. Тот тихо выматерился от переизбытка чувств и откинул телефон в сторону. — Всё. У нас будет ребёнок в доме. Маленький. Громкий. С липкими руками. — Ты боишься? — Пиздец как, — честно сказал он и тут же улыбнулся. — Но с тобой даже это не страшно. Она поцеловала его медленно, глубоко… и тут Юки с разбегу влетел в комнату и приземлился им на спины. — МЯУ! (перевод: хватит, жрать пора) Они рассмеялись, откатились в разные стороны. Минхо встал, подхватил кота. — Идём, предатель. Сардинку дам, только не мешай взрослым. Нари осталась лежать, глядя в потолок и улыбаясь так широко, что щёки болели. Всю неделю Нари жила в каком-то странном, светлом помутнении. Будто внутри кто-то включил маленький тёплый фонарик и забыл выключить. Она переставляла вазы по пятому кругу. Перекладывала новые детские книжечки с яркими картинками. Пекла пробный яблочный пирог — первый сгорел, второй вышел идеальный: румяный, с хрустящей решёткой сверху, пахнущий детством. Минхо приходил с работы, обнимал её сзади, пока она месила тесто, и шептал в шею. — Дыши, малыш. Всё будет хорошо. А потом целовал так долго, что тесто чуть не сбегало на пол. В пятницу вечером пришло сообщение от Ынво. «Хаён тоже едет. Она… очень хочет тебя увидеть. Если тебе будет тяжело, скажи честно, мы придумаем что-то.» Нари прочитала и замерла посреди кухни. Ложка с корицей повисла в воздухе. Хаён. Имя, которое она не произносила вслух… сколько? Пять лет? Больше? Они перестали общаться ещё до всей этой крови и больниц. Просто в один момент сообщения стали короче, звонки реже, а потом и вовсе исчезли. Как будто кто-то тихо закрыл дверь, и ни одна не решилась постучать первой. Она поставила ложку. Пальцы дрогнули. Минхо вошёл, сразу всё увидел. Подошёл, обнял сзади, подбородок на её плече. — Что? — Хаён приедет, — еле слышно сказала она. Он молчал секунду, потом прижал крепче. — Если не хочешь её видеть — я напишу, что Юки заболел. Или что я заболел. Или что у нас потоп. Нари покачала головой. — Хочу. Просто… не знаю, что я ей скажу. Мы же… давно. — Скажешь «привет», и всё, — он поцеловал её в висок. — А если она начнёт что-то лишнее — я встану между вами и скажу, что ты моя, и точка. Нари тихо рассмеялась сквозь ком в горле и уткнулась носом ему в шею. Воскресенье пришло солнечное, почти летнее. В квартире пахло яблоками, корицей и нервным счастьем. Нари стояла перед зеркалом в коридоре в простом белом платье до колен, волосы распущены, на запястье тонкая цепочка — та самая, от Минхо. Она смотрела на себя и думала: «Я взрослая. Я справилась. Я имею право просто быть». Минхо вышел из комнаты и встал сзади. Руки легли ей на талию, подбородок на плечо. — Ты красивая, — тихо сказал он ей в отражении. — И ты имеешь право на всё. Даже на неловкое молчание. Даже на слёзы. Даже на то, чтобы просто улыбнуться и ничего не объяснять. Нари положила ладонь поверх его руки. — Останешься рядом? — На расстоянии двадцати сантиметров максимум, — пообещал он и поцеловал её в шею, прямо под ухом. Юки сидел у двери с видом «меня опять бросают, но я уже смирился». Без пяти одиннадцать. Нари вдруг почувствовала, как сердце стучит прямо в горле. Она сжала пальцы Минхо. — Я боюсь, — шепнула. — Я тоже, — честно ответил он. — Но вместе не страшно. Без одной минуты одиннадцать. Они стояли в коридоре, прижавшись друг к другу, и ждали звонка. Юки мяукнул один раз — коротко, по-деловому. И тут домофон всё-таки пискнул. Минхо вдохнул, поцеловал её в висок. — Пошли открывать нашу семью, жёнушка. Дверь открылась. На пороге стоял Ынво. Высокий, чуть неловкий, с огромной сумкой через плечо и маленькой девочкой на руках. Лиа в жёлтом комбинезончике с зайчиком вцепилась папе в рубашку и смотрела на Нари огромными глазами. Стеснялась до дрожи, нижняя губа чуть выдвинута вперёд, пальчики крутят пуговицу на папиной груди. Ынво улыбнулся — тепло, осторожно. — Привет, мелкая. Нари почувствовала, как внутри всё сжалось и тут же отпустило. Она шагнула вперёд, не отпуская руки Минхо. — Привет, оппа, — голос дрогнул, но улыбка вышла настоящая. Лиа вдруг ещё сильнее уткнулась лицом в папину шею. Ынво тихо рассмеялся. — Она стесняется. Весь путь спрашивала. «А тётя Нари красивая?» Я говорил, что да, а она всё равно боится. Нари посмотрела на малышку и почувствовала, как сердце переворачивается. Она медленно присела на корточки, чтобы быть на одном уровне. — Привет, Лиа, — тихо, мягко. — А у меня дома живёт большой серый кот Юки. Он тоже сначала стеснялся, а потом стал самым смелым. Хочешь с ним познакомиться? Лиа чуть высунула нос из папиной шеи. Посмотрела на Нари. Потом на Юки, который уже сидел в коридоре с видом «я тут главный». И кивнула. Едва заметно. Нари протянула руки. — Можно тебя взять? Только если хочешь. Лиа секунду подумала, потом отпустила папину рубашку и потянулась к ней. Нари осторожно приняла её — тёплая, лёгкая, пахнет детским шампунем и печеньем. Лиа тут же обхватила её за шею и уткнулась носом в волосы. — Тётя Наи… — прошептала так тихо, что услышала только Нари. И всё. Нари прижала её к себе и закрыла глаза. Слёзы пришли сами, но она не дала им упасть. Ынво смотрел на них и улыбался так, будто ему только что вернули весь мир. Он шагнул вперёд и обнял их обеих — крепко, по-мужски, но осторожно, чтобы не придавить малышку. — Я так скучал, мелкая, — прошептал ей в висок. — Так скучал. Нари всхлипнула один раз и обняла его в ответ свободной рукой. — Я тоже. Они стояли так секунд десять. Потом Ынво отстранился, вытер глаза тыльной стороной ладони и кивнул в сторону порога. — Ну… встречай. Хаён стояла чуть позади, с маленькой сумкой в руках. В простом белом платье, волосы короче, чем Нари помнила. Глаза — те же, но в них теперь усталость и что-то очень осторожное. Она улыбнулась — тонко, почти робко. — Привет, Нари. Нари посмотрела на неё. Внутри всё сжалось. Когда-то они были не разлей вода, а потом… потом всё просто кончилось. Не ссора. Не скандал. Просто тишина. И виновата в этой тишине была именно Хаён, но сейчас это не имело никакого значения. Нари сделала шаг вперёд, всё ещё с Лией на руках. Лиа, почувствовав напряжение, прижалась сильнее. — Привет, — тихо сказала Нари. Хаён посмотрела на неё, потом на ребёнка, потом снова в глаза. — Можно… обнять? Нари кивнула. Хаён шагнула и обняла её — аккуратно, будто боялась разбить. Нари почувствовала, как её руки дрожат. — Я так рада, что ты жива и счастлива, — прошептала Хаён ей в плечо. — Правда рада. Нари закрыла глаза и обняла в ответ — одной рукой, второй всё ещё держа Лию. — Я тоже. Они стояли так недолго. Потом Хаён отстранилась, вытерла слёзы и улыбнулась уже шире. — Лиа, смотри, тётя Нари тебя держит. Ты же хотела кота? Лиа кивнула и вдруг протянула ручку к Юки, который уже подошёл и тёрся о ноги. — Котя! Юки мяукнул — важно, как хозяин дома, — и пошёл вперёд, приглашая всех за собой. Минхо, который всё это время молча стоял рядом, наконец выдохнул и улыбнулся. — Ну что, народ, проходите. У нас пирог, чай и кот-диктатор. Добро пожаловать домой. И они вошли. Вся семья. Впервые за очень-очень долгое время. Гостиная пахла яблоками, корицей и чем-то неуловимо родным. На столе — большой яблочный пирог, ещё тёплый, с хрустящей решёткой. Чайник тихо шипел на кухне. Юки уже занял своё законное место на спинке дивана и следил за всеми, как старший по званию. Лиа сидела у Ынво на коленях, крепко вцепившись в его рубашку, но глаза её бегали по комнате: то на пирог, то на Юки, то на Нари. Минхо разливал чай, подмигивал малышке — та прятала лицо, но тут же выглядывала снова. Мужчины начали первыми. Как всегда. Ынво отхлебнул чай и кивнул на окно. — Видел, ты наконец-то поменял тачку. Давно пора было, та старая разваливалась на глазах. Минхо усмехнулся. — А ты всё ещё на своём танке ездишь? Я думал, после того как Лиа родилась, ты пересядешь на что-то семейное. — Не дождёшься. Танк — это танк. В нём хоть ребёнок, хоть пулемёт — всё помещается. Они засмеялись — коротко, по-мужски, будто и не было полутора лет тишины. Нари сидела напротив, улыбалась краем губ и следила за Лией. Та вдруг заёрзала, сползла с папиных колен, прошагала три шажка к маме, чмокнула Хаён в щёку, громко и мокро, а потом решительно направилась к Нари. Подошла, встала между её колен, подняла ручки вверх. — На лучки… Нари замерла на секунду, потом подхватила малышку и усадила к себе на колени. Лиа тут же занялась делом. Взяла прядь волос Нари и начала их аккуратно распутывать, перебирать пальчиками, будто расчёсывала куклу. — Волосы мягкие, — серьёзно сообщила она. — Это потому что тётя Нари каждый день моется, — подмигнул Минхо. Лиа кивнула, приняла к сведению. Хаён смотрела на них и улыбалась тихо, почти робко. Нари вдохнула поглубже и посмотрела на неё прямо. — Спасибо, что приехали. Правда. Хаён качнула головой. — Это мы спасибо говорим. Я… я боялась, что ты не захочешь нас видеть. Нари погладила Лию по спинке, чувствуя, как маленькие пальчики всё ещё возятся с её волосами. — Я тоже боялась, — призналась она тихо. — Думала, что всё уже… поздно. Хаён опустила взгляд в чашку, потом снова подняла. — Я была дурой тогда. Очень. И потом тоже. Просто… не знала, как вернуться. — Я тоже не знала, — Нари улыбнулась слабо. — Но вот мы здесь. Лиа вдруг подняла голову, посмотрела на маму, потом на Нари и громко заявила. — Тётя Наи касивая! И поцеловала Нари в щёку — мокро, громко, с запахом печенья. Нари рассмеялась — впервые за столом так открыто, от души. Хаён тоже рассмеялась, и в этом смехе было всё: и прощение, и облегчение, и «давай просто начнём заново». — Она у нас дипломат, — сказала Хаён, вытирая слёзы от смеха. — Всё решает поцелуями. Ынво и Минхо переглянулись, потом одновременно подняли чашки. — За дипломатов, — сказал Ынво. — И за тётю Наи с мягкими волосами, — добавил Минхо. Лиа довольная устроилась у Нари на коленях, положила голову ей на грудь и начала тихо напевать что-то своё. Юки спрыгнул со спинки дивана и улёгся рядом — прямо на ноге у Ынво, как будто так и надо. А за окном майское солнце заливало всё тёплым светом. И впервые за очень долгое время в этой квартире было по-настоящему шумно, тепло и… цело. Семья собралась. Не та, что была. Новая. И, кажется, самая правильная. Разговор тёк легко: о том, как Лиа уже пытается считать до десяти, но после семи всегда переходит на «сто пятьсот», о том, как Юки научился открывать нижний ящик с кормом, о том, какой кофе теперь в их любимой забегаловке у порта. А потом Ынво, отрезая очередной кусок пирога, вдруг сказал тихо, будто невзначай. — Помнишь, как мама всегда пекла этот пирог на воскресенье? Говорила: «Если в доме пахнет яблоками, значит всё в порядке». Он улыбнулся, но в глазах стояла тень. Нари замерла с чашкой у губ. В комнате вдруг стало очень тихо. Хаён положила ладонь на руку Ынво — едва заметно, но он сразу замолчал. А Нари почувствовала, как горло перехватывает. Сначала папа. Потом мама — через семь месяцев, потому что сердце просто не выдержило жить без него. Она не была на похоронах мамы. Не смогла. Через пару лет сама в больнице. Лежала в больнице, смотрела в потолок и думала: «Я следующая». Лиа, сидевшая у неё на коленях, вдруг перестала напевать. Она почувствовала. Дети всегда чувствуют. Слеза скатилась по щеке Нари — одна, горячая, неудержимая. Она даже не пыталась вытереть. Минхо молча положил ладонь ей на колено под столом. Сжал. Твёрдо, но нежно. «Я здесь. Дыши». Лиа посмотрела вниз, на его руку, потом подняла огромные глаза на Нари. — Тётя Наи плачет? Голос тоненький, встревоженный. Нари кивнула, попыталась улыбнуться. — Немножко. Просто вспомнила бабушку и дедушку. Лиа задумалась на секунду, потом положила свою крошечную ладошку поверх руки Минхо — прямо на колено Нари. Три ладони вместе: большая, средняя и совсем маленькая. — Папа тоже так делает маме, когда она грустит, — серьёзно сообщила Лиа и кивнула, будто всё решила. — Вот так (сжала пальчиками). И грусть уходит. Нари посмотрела на неё, потом на Минхо. Он не отводил глаз — тёмные, тёплые, полные всего того, что не говорят вслух. Ынво тихо кашлянул, прогоняя ком в горле. Хаён вытерла глаза кончиком салфетки. А Лиа, довольная своей миссией, просто прижалась к Нари крепче и положила голову ей на грудь — прямо над сердцем. — Теперь не грусти, тётя Наи. У нас же яблоки пахнут. И правда. В комнате пахло яблоками и корицей. Как тогда. Как всегда должно быть, когда всё в порядке. Нари закрыла глаза, вдохнула этот запах и почувствовала, как слёзы высыхают сами собой. Грусть не ушла. Просто стало рядом место и для неё, и для тепла. Минхо сжал колено ещё раз. Лиа сжала свои пальчики. И в этой тишине все поняли: семья — это не только те, кто рядом. Это ещё и те, кто смотрит оттуда, где тихо, и улыбается, когда в доме пахнет яблоками. Ынво и Хаён спохватились у самой двери. «Чёрт, мы же подарки в багажнике забыли!» Нари начала махать руками. «Да не надо, правда, мы же договаривались без этого…» Но Ынво уже надел кроссовки. «Две минуты, мелкая, не спорь со старшим.» Хаён поцеловала Лию в макушку и шепнула. «Мы быстро, солнышко, посиди с тётей Нари.» Дверь закрылась. В квартире вдруг стало очень тихо. Лиа осталась стоять посреди гостиной в своих жёлтых носочках с зайчиками и смотрела на Нари снизу вверх. Большие глаза. Точно такие же, как у папы. И у дедушки. Минхо подошёл сзади, обнял Нари за талию, положил подбородок ей на плечо. Они втроём стояли так: взрослая женщина, мужчина и маленькая девочка, которая ещё не понимает, как сильно может ранить одно невинное слово. Лиа вдруг улыбнулась — широко, беззубо ещё местами — и сказала звонко. — Тётя Наи совсем-совсем касивая. Пауза. — Как моя мама. Нари замерла. Внутри всё оборвалось. Она посмотрела на Лию — на эти щёчки, на крошечные пальчики, на то, как она доверчиво стоит между ними, и почувствовала, как сердце рвётся пополам. Она сделала это два года назад. В больнице. Когда всё горело, когда казалось, что жить осталось совсем чуть-чуть, когда Минхо спал с другой а она лежала и считала капли в капельнице. Тогда это казалось единственным выходом. Спасти себя. Спасти его от ещё одной могилы. Она подписала бумаги дрожащей рукой и потом неделю не могла смотреть ему в глаза. Сейчас она смотрела на Лию и понимала: вот оно. Вот то, чего у неё никогда не будет. Тёплые ладошки на животе по утрам. Первый смех. Слово «мама». Слёзы пришли мгновенно, без предупреждения. Не тихие. А те, что душат. Она присела на корточки, чтобы быть на одном уровне с малышкой, и обняла её — крепко, до дрожи. Лиа сначала замерла, потом обняла в ответ, маленькими ручками за шею. Минхо опустился рядом на колени, обнял их обеих. Губы у самого уха Нари: — Я здесь. Я всё знаю. Я всё помню. И я всё равно тебя люблю. Слышишь? Нари всхлипнула в волосы Лии — пахнут детским шампунем и печеньем. — Я… я так жалею, Минхо… так жалею… — Я знаю, малыш. Я тоже жалею. Каждый день. Он гладил её по спине, по волосам, по щеке. — Но посмотри на неё. Она здесь. Она живая. И она любит тебя уже сейчас. Это тоже наше. Лиа отстранилась чуть-чуть, посмотрела на заплаканное лицо Нари и серьёзно сказала: — Не плачь, тётя Наи. Я тебя обниму, и грусть уйдёт. Как мама папу обнимает. И обняла снова. Крепко-крепко. Так, как умеют только дети. Нари закрыла глаза и прижала её к себе. В груди болело. Но уже не так смертельно. За дверью послышались шаги — Ынво и Хаён возвращались. Минхо быстро вытер ей слёзы рукавом, поцеловал в висок. — Дыши. Мы справимся. Как всегда. Минхо быстро вытер последние слёзы с щёк Нари, поцеловал её в лоб и тихо шепнул: — Иди в спальню, малыш. Возьми себя в руки. Я всё улажу. Нари кивнула, шмыгнула носом и пошла по коридору, стараясь ступать бесшумно. Дверь спальни закрылась с мягким щелчком. Лиа всё ещё стояла рядом, смотрела на Минхо снизу вверх, немного растерянная. Минхо подхватил её на руки, прижал к груди. — Пошли встречать родителей, дипломат. В прихожей уже звенели ключами — Ынво и Хаён вернулись с пакетами. Ынво сразу нахмурился: — А где Нари? Минхо передал Лию Хаён и спокойно ответил: — Пять минут. Сейчас придём. Просто… дайте нам пять минут. Ынво открыл было рот, но увидел взгляд Минхо — твёрдый, спокойный, но в котором стояла стена. Он кивнул и ничего не спросил. — Ладно. Мы на кухне. Минхо пошёл в спальню. На кухне Хаён усадила Лию на высокий стул, дала ей кусочек печенья. Девочка тут же занялась крошками, но Хаён всё равно спросила тихо: — Солнышко, что ты сказала тёте Нари перед тем, как мы зашли? Лиа подняла глаза, честно и просто: — Я сказала, что она совсем-совсем касивая, как ты, мамочка. А потом она заплакала. И дядя Минхо её обнял крепко-крепко. И меня тоже. Хаён замерла. Ынво, стоявший рядом, медленно поставил пакет на стол. Он всё понял сразу. Взгляд его потемнел, но он ничего не сказал — просто подошёл к дочери, поцеловал в макушку и тихо увёл Хаён и Лию в гостиную: — Пойдём, посмотрим, что Юки натворил, пока нас не было. Дверь на кухню осталась приоткрытой, но они ушли. В спальне было тихо. Нари сидела на краю кровати, обняв подушку, лицо спрятано. Плечи дрожали. Минхо сел рядом, обнял её сзади, прижал к себе всем телом. — Я здесь. Она всхлипнула. — Я не хотела, чтобы кто-то видел… — Никто не видел. Только я. И Лиа. И всё. Он гладил её по волосам, по спине, по рукам — медленно, будто заново собирал по кусочкам. — Это не твоя вина, слышишь? Ни тогда, ни сейчас. — Я знаю… просто… она такая маленькая, Минхо… а я… — Ты жива. Ты здесь. И ты уже её тётя. Уже почти вторая мама. Это тоже считается. Нари повернулась к нему, уткнулась лбом в его грудь. — Останься со мной ещё минуту. — Останусь сколько надо. Хоть всю жизнь. Он целовал её в висок, в волосы, в закрытые глаза — пока дыхание не выровнялось, пока слёзы не высохли. Потом она сама вытерла лицо, глубоко вдохнула. — Пойдём? — Пойдём. Они ждут. И пирог остывает. Нари слабо улыбнулась. — Лиа, наверное, уже всё печенье съела. — Пусть. У нас ещё один пирог в духовке. Он взял её за руку, переплёл пальцы. Они вышли из спальни вместе — тихие, но уже целые. В гостиной Лиа сидела на ковре с Юки и строила башню из кубиков. Увидела их — просияла. — Тётя Наи пишла! Нари присела к ней, открыла объятия. Лиа тут же бросилась к ней, обняла за шею. — Я тебя люблю, — серьёзно сказала малышка. Нари закрыла глаза и ответила, не задумываясь. — И я тебя, малыш. Очень-очень. И в этот момент всё стало на свои места. Не идеально. Но правильно.