Не нужны ключи

      Домовладелец знает, что если кот накормлен, все будет хорошо.       Вот только каждую ночь на пороге дома, кроме людей и не совсем таковых, появляются еще и странные презенты. То палка какая-то с заостренным концом, то на коврике оказалась пара перчаток. Ерундистика полнейшая.       На третью ночь появился букетик цветов. Увядшие полевые ромашки; лепестки уже закручивались, желтели. Выглядели потрепанно и жалко, впрочем, как и все вокруг. До жути жалко и совсем не трогательно, нет.       Между стеблями клочок бумажки с кривым размашистым почерком. Домовладелец разбирает, что написано не сразу, но вот сразу становится ясно, чьих это все рук дело, когда приходит осознание, чем именно это написано…       «Я видел, как ты кормишь кота.»       Кровь чернила смазаны. Становится не по себе. Зачем он вообще это прочитал? Выбросил бы нахер и все, вместе с цветами, но нет, что-то заставило оставить их, и вот теперь они красуются в алюминиевой банке из-под пива. Нормальная ваза, дешево и сердито. Дочка соседа, увидев ромашки, чуть улыбнулась и теперь надеется, что они выживут, а не засохнут окончательно.       Теперь, когда Бледный стоит в дверях, все это вспоминается с пугающей последовательностью. По полу проходит легкий сквозняк. Кожа тонкая, домовладелец отчетливо видит проступающие под ней кости. Существо приближается медленно.       — Я оставлял тебе знаки, — произносит он, не моргая.       Губы растягиваются в неестественную улыбку, обнажая ровные белоснежные зубы. Любой бы клиент стоматолога позавидовал.       Домовладелец делает шаг назад, но ноги не слушаются. Какого хуя вообще происходит? Все? Это конец? Хорошая история получилась — поучительная. Задушит к хренам и поминай как звали. В мыслях всплывает образ дочки соседа. И он ее оставит, не сдержал слово, не защитил ребенка…       Тошно становится от себя самого.       — Думал, ты поймешь.       Домовладелец опускает взгляд на руки завсегдатая, что до этого всегда был по ту сторону двери. В руке засохший цветок. Не ромашка, какой-то другой. Но, знаете, сейчас не до занятий ботаникой.       Между ними нет и метра расстояния. Улыбка маньяка отвратительная, но в ней есть странное притяжение. Что-то в этой мерзости человеческое до боли. Может, отчаянная попытка понять, понравиться, быть признанным.       Да, пожалуй, солнце, действительно, плавит мозги. Надо же до такого додуматься.       От всей этой неестественности по спине пробегает дрожь, но в доме душно. Бледный наклоняет голову набок, смотрит, как кот на пойманную добычу.       Домовладелец неосознанно тянет руку вперед. Ружье лежит где-то у стены. Почему? Хороший вопрос, хороший вопрос. Только ответа не находится. Он касается Бледного пальцами — кожа у того прохладная, сухая. И не отдергивает, на подкорке сознания ничего не проскакивает, мозг не кричит, что надо, собственно, что-то делать. А что сделаешь-то? Пальцы Бледного ложатся поверх его, не давая возможности отстраниться.       — Так делают люди, да? Когда… хотят тепла?       Он произносит это с такой неподдельной неуверенностью, что отвращение превращается в жалость, почти физическую. Внутри поднимается странное ощущение — не страх, не боязнь, а что-то промежуточное, болезненно-притягательное. Будто собственные демоны, одиночество, затворнический образ жизни все-таки приобрели лицо.       На секунду кажется, что это все нереально и на самом деле этого нет. Похоже на страшный сон или на галлюцинации и бред. В реальность возвращает чужое дыхание, что касается шеи, и Домовладелец готов поклясться, что маньяк все так же лыбится. От этого оскала — улыбкой это язык не поворачивается назвать — внутри все сжимается.       — Я ведь старался… — голос тихий, с хрипотцой, от которого волосы встают дыбом. Интересная реакция. Это от ужаса — тщетная попытка оправдаться. — Каждый вечер…       Домовладелец ловит себя на мысли, что слушает, дыхание гостя. Неритмичное, как у больного. Мозг отчаянно цепляется за звук, пытаясь отвлечься. Взгляд нервно блуждает, но зацикливается на губах, что сейчас, увы, расслабленны.       — Зачем ты это делаешь?.. — наконец выдыхает мужчина, когда Бледный позволяет на считанные сантиметры отстраниться, не удерживает.       Тут же заглядывает прямо в глаза, и от этого искренне становится жутко. Стеклянные, пронизывающие насквозь. Он не спешит отвечать, тянет время, словно раздумывая, а стоит ли вообще продолжать все это. Может, легче было бы закончить прямо сейчас?.. Во всяком случае, если бы Домовладелец знал, что будет дальше, может, надо было так и сделать.       Но эта неизвестность пугает больше, чем труп на вторые сутки в доме и запах разлагающегося тела в дневную жару.       — Чтобы ты увидел, что внутри всё одинаковое, — отвечает Бледный и касается уголка чужих губ большим пальцем, надавливая. — Только оболочка портится, — Домовладелец вдруг ловит себя на том, что чуть приоткрывает рот в ответ.       В груди поднимается тошнота, а сердце начинает чаще биться. Чужая улыбка обещает боль, обещает, что будет хуже, но почему-то это не так уж и сильно сейчас пугает.       — Я знал, что ты откроешь.       Ногтем надавливает на губу, оставляя след. Мгновенное отвращение, но за ним странное подчинение, словно ломают волю и гипнотизируют. Он не отстраняется, палец все еще у губ, снова чуть давит, выискивая, где грань между покорностью и страхом.       — Боишься?       Домовладелец не отвечает, нервно сглатывает, краем уха слышит, как где-то скребется кот. Бледный проводит пальцем ниже — от губ к шее. Кожа мгновенно покрывается мурашками.       — Хорошо, — шепчет Бледный. — Когда впускаешь — дом уже не твой. Он наш.       Домовладелец не понимает, о чем тот говорит, лишь блуждает взглядом по фигуре гостя, по натянутым жилам, выступающим косточкам, резким суставам. Ничего человеческого, но в голове странная пустота. Страх растворяется, когда Бледный наклоняется, касаясь щекой его щеки с какой-то нежной мерзостью. Остается то ли смирение, то ли неестественное спокойствие, будто все это уже происходило когда-то, ночью, которая стерлась из памяти. Может, кошмар снился.       Бледный целует его так, будто хочет лишить возможности дышать. Воздух между ними мгновенно исчезает, остаются только влажные языки и резкий вкус ржавчины, чего-то дикого и мертвого. Домовладелец даже не успевает отпрянуть, чужой язык юрко вторгается внутрь – холодный, настойчивый, жадный.       Домовладелец сжимает кулаки, ногтями впивается себе в ладони, но не отстраняется. Тошнит от собственного податливого тела, от того, как с губ срывается короткий звук, похожий на стон. Горло сжимает, в ушах шумит кровь, и лишь когда Бледный кусает его за нижнюю губу, он осознает, что все это время не дышал.       Не может ни оттолкнуть, ни ответить — тело не слушается, будто погрузилось в вязкое оцепенение. Рука маньяка – костлявая и сильная – ложится на затылок, от этого прикосновения идет онемение, разливается по позвоночнику, и Домовладелец хочет отрицать, что это странное, извращенное удовольствие. Он отстраняется: губы влажные, раскрасневшиеся, щеки по цвету не уступают. Сглатывает вязкую слюну, чувствует, как капля чего-то теплого стекает по подбородку. В носу стоит запах земли, тяжелый и прелый, неизвестно откуда взявшийся. Он забивает легкие, въедается.       — Солнце греет, а ты дрожишь. Почему?       Кровь на губах — чужая или своя — расползается солоноватым теплом. Бледный царапает когтем по щеке, слишком близко к глазу, и домовладельцу кажется, что ещё немного — и он лишится его. Но тот не давит, лишь держит в этом странном равновесии между ужасом и чем-то, что стыдно назвать тягой. Язык не поворачивается.       Язык не ворочается, разум плывет, и Бледный замечает эти заминки. Конечно, замечает. И это его забавляет — едва заметный перекос губ, не улыбка даже, а нечто между насмешкой и интересом. Он тянет руку, проводит пальцем по вороту этого раздражающего синего свитера.       — Тише.       Разница в росте ощутимая и давящая. Мысли мутные, расползаются, как чернила в воде. Домовладелец невольно подаётся ближе, словно хочет доказать, что не боится. Но дыхание сбивается, взгляд прилипает к той самой неестественной улыбке, растянутой до ушей. Бледный чуть наклоняет голову, рассматривает его, как диковинку. Касается ребром ладони подбородка, приподнимает голову, заставляя смотреть на себя. Зрачки у Бледного тёмные, кажется, что там шевелится что-то бесформенное.       Он касается домовладельца — сначала просто кончиками пальцев, обводит линию шеи, будто примеряется, куда в следующий раз впиться. Кожа реагирует мгновенно: мурашки, дрожь, дыхание сбивается. Пальцы гостя холодные, влажные, как земля после дождя, которого не было и не могло быть. Такая странная особенность прочно заседает в мозгу. Домовладелец едва не вздрагивает, когда пальцы скользят ниже — по ключице, по вязке свитера, к груди. Там он останавливается, чуть вжимая. Не до боли.       Язык будто прирос к нёбу, дыхание короткое, беспорядочное, тело не слушается, но реагирует само, словно его больше не спрашивают. Бледный, кажется, это чувствует. Улыбка на лице становится шире, живее, будто изнутри его распирает веселье.       Пальцы спускаются вниз, касаются натянутой ткани на брюках. Сжимают, несильно, а потом медленно проводят вперёд-назад, лениво, почти рассеянно — но в этом есть намерение, издевательская точность.       Домовладелец дёргается, пытается вдохнуть, но воздух будто вязнет в лёгких. В груди всё смешивается — страх, отвращение, странное, предательское желание. Бледный смотрит на него сверху вниз, с тем же неестественным выражением, в котором нет ничего человеческого, но всё же есть нечто вроде любопытства.       Бледный похож на зверя, что играет с пойманной добычей. Ну, наверное, так и есть.       Домовладелец задыхается, но руку не отталкивает. Возмущение? Может быть. Страх? Безусловно. Бледный склоняет голову чуть набок, смотрит сверху вниз, от этого взгляда что-то неприятно сжимается внутри. Его дыхание холодит висок.       — Вот, — хрипло, с почти ласковым смешком. — Твоё тело честнее тебя. Ничего не говори. Я и так всё вижу.       Он снова касается — чуть сильнее, настойчивей, — и домовладелец чувствует, как мышцы сами напрягаются в ответ, как по низу живота растекается эта теплота. Тело выгибается навстречу ласке, которую разум отвергает с брезгливым ужасом.       Домовладелец замирает, плечи сводит судорогой, будто это поможет стереть прикосновение. Не помогает. Дрожь проходит по телу сама собой — откуда-то из глубины, где страх и стыд сливаются в один неразличимый импульс.       И если бы кто-то сказал это домовладельцу вслух — что он, мол, будет стоять вот так, позволять, что этот монстр станет касаться его так уверенно, как будто имеет на это право — он бы, наверное, действительно застрелился. Из чувства собственного омерзения, позора, потому что так нельзя, потому что он человек.       — Цветы тебе не понравились? — усмешка едва ощутима. — Я думал, тебе нравятся простые вещи.       Коготь снова скользнул, на этот раз легким, едва ощутимым полукругом вокруг напряженного соска. Еще одна судорога, мелкая и злая, пробежала по мышцам живота, заставив их болезненно сжаться. Низ живота свела знакомая, но абсолютно неуместная сейчас судорога — та самая, что предвещает долгую волну наслаждения. А в паху, предательски и наливаясь тяжестью, пульсировал член, будто радуясь этому кощунственному прикосновению.       Это был не он. Это не его тело. Его тело не должно было отзываться на прикосновение твари дрожью, похожей на сладострастие. Это была какая-то грязная физиологическая насмешка.       — Тихо, — шепчет Бледный, замирая. — Не дергайся. Хочешь, скажу секрет? — мучительная пауза. — Когда ты не открывал дверь… я всё равно заходил. Смотрел, как ты спишь.       Мысль о крике, о протесте, даже о простом «нет» так и застряла комом в горле, не успев оформиться. Воздух, набранный для возмущения, вырвался коротким, перехваченным стоном, когда холодные пальцы железной хваткой раздвинули его бёдра.       Он зажмурился, пытаясь найти в себе хоть крупицу гнева, отвращения, силы. Но находил лишь оглушительный стыд и парализующее понимание: его собственная плоть, его нервы, его кровь — всё уже сдалось. Всё, кроме последней, крошечной частички «я», что с ужасом наблюдала, как его тело готовится принять насилие, откликаясь на него дрожью, которую нельзя было назвать ничем иным, кроме как желанием.       Все произошло с ошеломляющей, обездвиживающей скоростью. Один рывок — и брюки с бельем сползли вниз, оставшись беспомощно спутанными у лодыжек.       — Вот так, — произносит Бледный почти шёпотом. — Ты всё понимаешь. Просто поздно.       Не насмешка, а приговор. Окончательный и не подлежащий обжалованию. Всякая воля, любая попытка сопротивления растворилась в осознании, что да, Домовладелец понимал. Понимал, что сейчас произойдет, и понимал, что не сможет ничего изменить.       Его запястья были заломлены за спину и зафиксированы одной рукой, вторая же скользнула между напряженных бедер. Холодные пальцы обхватили член, уже наполовину возбужденный предательским страхом и выбросом адреналина. Прикосновение заставило все тело дернуться в попытке вырваться, но хватка на запястьях лишь усилилась.       Движения Бледного не были грубыми, но чувствовалось, будто он не доставлял удовольствие, а проводил какой-то чудовищный ритуал. Ледяная ладонь скользила по горячей, чувствительной коже, и этот контраст выжигал разум. Каждое движение вверх, каждое касание большого пальца по головке, размазывающего выступившую смазку, посылали по телу судорожные волны. Это было отвратительно. Унизительно.       Низ живота сжался в тугой, болезненный ком; по ногам пробежала мелкая дрожь. Домовладелец стиснул зубы чуть ли не до скрипа, чтобы не стонать, но воздух с шипением вырывался сквозь них. Он откинул голову, уставившись в потолок затуманенным, ничего не видящим взглядом, молясь, чтобы эта постыдная экзекуция быстрее завершилась.       А Бледный продолжал; его дыхание было ровным и спокойным, словно он наблюдал за простым физиологическим процессом. Впрочем, так оно и есть. Он видел, как на глазах у домовладельца проступают слезы бессилия, как чужое тело изгибается, пытаясь одновременно вырваться и вжаться, получив больше прикосновений и контакта.       Домовладелец закусил губу до крови, пытаясь подавить стон, который рвался наружу. Но тело предавало его снова и снова. Он слышал тихий, влажный звук трения, смешанный с его собственным прерывистым дыханием. Мир сузился до этого звука, до леденящих прикосновений, до жгучего стыда, что пожирал изнутри живьем. Думать о чем-то другом, о чем-нибудь, мозг отказывался.       Жар становился все нестерпимее, гудел в висках, пульсировал в каждом ударе сердца. Он пытался бороться, сжиматься внутри, отключаться, но его нервная система, взведенная до предела страхом и насильственным возбуждением, была на грани срыва.       Домовладелец кончил. Кончил быстро, постыдно, содрогаясь в немых судорогах, не в силах даже закричать. Теплая сперма брызнула на холодный пол и на собственный живот, становясь финальным, унизительным аккордом этого кошмара. Дыхание вырывалось прерывистыми, жалкими всхлипами; он чувствовал, как горячая жидкость медленно растекается по его коже, а чужие холодные пальцы все еще сжимают его член, уже обмякший.       Сознание медленно возвращалось, а вместе с ним и вся гнетущая тяжесть произошедшего. Домовладелец лежит на холодном полу, липкий и опозоренный, чувствует, как его собственная сперма застывает на коже живота мерзкой пленкой. Запах, острый и животный, стоит в воздухе, смешиваясь с ледяным смрадом Бледного, создавая невыносимую, тошнотворную смесь.       И самое ужасное — в глубине этого всепоглощающего унижения домовладелец почувствовал жгучий, невыносимый стыд за ту долю секунды, когда это действительно было… хорошо.       Может, совсем и не долю секунды… Было приятно, до омерзения. Признаться в этом — закопать себя. Честность не всегда спасает. Частенько она — последний гвоздь в крышку гроба.       Домовладелец не может пошевелиться, не может даже открыть глаза, но тут же чувствует, как… прохладные пальцы гостя, все так же методично и безразлично, скользнули по его уже почти расслабленному члену, собирая остатки семени. Домовладелец вздрогнул; беззвучный протест застрял где-то в груди. Это было уже за гранью. Тело, болезненно чувствительное, отозвалось на очередное прикосновение.       — Не забудь и в следующий раз покормить кота.