Половина крови, целое сердце

Утро следующего дня выдалось тихим — впрочем, как и последующие три недели. Дом будто выдохся вместе с ними. Никаких шагов в коридоре, никаких случайных стуков кастрюль на кухне, ни даже раздражающего смеха, который раньше сводил Хенджина с ума. Он думал, что будет рад этой тишине. Что наконец сможет спокойно спать, не слыша за стеной шепота, не ощущая присутствия. Но вместо покоя пришло другое — опустошение. Глухое, вязкое, как будто из него вычерпали всё, что заставляло двигаться. И это раздражало. Раздражало до скрежета зубов — ведь он сам хотел, чтобы Феликс ушёл. Сам мечтал, чтобы всё стало «как раньше». Вот только теперь не мог вспомнить, что именно значит «раньше». Феликс появился ровно через месяц — вечером, в пятницу. Тихо вошёл, будто боялся разбудить кого-то, хотя дом уже не спал. В прихожей пахло дождём и чем-то свежим, городским. В руках у него были пакеты — продукты, мелочи для младших, какие-то свёртки. И ещё — аккуратно упакованная коробка с масляными красками. Для Хенджина. Хорошие, дорогие, тех самых оттенков, что он когда-то мечтал попробовать. Феликс, кажется, помнил всё. Но Хенджин даже не притронулся. Он просто взял коробку — и, не глядя, бросил в мусорное ведро. На глазах у брата. Тот ничего не сказал. Не возмутился, не повысил голос, даже не дрогнул. Лишь стоял в дверях, слегка поникший, будто от ветра, а не от чужой жестокости. И это молчание оказалось болезненнее любого упрёка. Хенджин отвёл взгляд. Ему вдруг стало нечем дышать. Прошло ещё месяца четыре. За это время Хенджин успел как будто привыкнуть к новой жизни. Он нашёл себе компанию — несколько знакомых с университета, с которыми можно было смеяться, не думая, как выглядишь со стороны. Начал выходить из дома чаще, снова рисовать, хотя теперь чаще по привычке, чем по вдохновению. С братом они так и не поладили. Феликс всё ещё приезжал — но всё реже. Обычно поздно вечером, в пятницу или в субботу. Помогал по дому, разбирал почту, чинил мелочи, о которых все забывали. Оставался до понедельника, а утром снова уезжал. Всегда с тем же мягким выражением лица, от которого Хенджину хотелось кричать. Иногда Феликс предлагал подвезти — «всё равно по пути», говорил он с той самой спокойной добротой, что вызывала у Хенджина приступ раздражения. Он отказывался. Всегда. Сухо, резко, иногда даже грубо. Феликс только кивал. Не спорил. И это молчаливое понимание резало сильнее любого обвинения. Остальные — младшие, соседи, друзья семьи — относились к Хенджину так же тепло, как и раньше. Но именно с ним, с единственным, кто действительно пытался держать всё вместе, он не мог найти общий язык. И чем больше проходило времени, тем яснее он понимал: не Феликс был проблемой. Проблемой был он сам.Проходит время. Жизнь Хенджина, кажется, наконец налаживается: друзья, учеба, редкие вечеринки, дом, где всё спокойно. Каждый вечер семья — без Феликса — собирается за большим столом. Отец смеётся, делится новостями, девочки спорят, кто лучше спел сегодня на репетиции, Лина приносит чай и устало, но счастливо улыбается. Хенджин смотрит на них и ловит себя на мысли: он никогда раньше не видел отца таким счастливым. И решает — не зря тогда всё принял. Не зря остался. А девочки… да, теперь они действительно его сёстры. Без «как». Он мог с уверенностью сказать — свои. Лину он уже ловил себя на том, что иногда зовёт «мамой». И она не поправляла — лишь улыбалась, тихо и по-доброму. Феликс… о нём Хенджин узнаёт только со слов сестёр. Он приезжает редко, почти не задерживается, но всегда помогает — привозит продукты, подарки, деньги. Оливия часто говорит, что скучает, но добавляет: «Понимаю, почему он не приезжает. И не буду давить.» И вроде бы всё хорошо. Спокойно. Только внутри — пусто. Всё, что раньше раздражало, теперь не трогает. Ни слова, ни взгляды, ни утренние голоса. Будто из него вынули звук, оставив только эхо. ✴️ Как-то, перед самым Рождеством, Феликс просчитался. Решил приехать заранее, чтобы помочь по дому, но попал в момент, когда все уехали. Он не стал разворачиваться обратно — решил остаться до вечера, приготовить ужин, оставить что-нибудь на столе. «Чтобы семья не подумала, что он забыл про праздник». Роковая ошибка, поймёт он чуть позже. Первым в дом вошёл, конечно же, Хенджин. Как назло. Сразу почувствовал запах еды. Пряный, тёплый — домашний. На секунду сердце даже дрогнуло: «Неужели планы поменялись? Они вернулись?» Но когда вошёл на кухню — захотелось выть. За плитой стоял Феликс. Рукава свитера закатаны, волосы растрёпаны, на щеке пятно муки. Он обернулся, и всё будто застыло. — Привет, — осторожно сказал он. — Не ожидал тебя увидеть так рано. Хенджин сжал плечи, словно защищаясь. — Что ты тут делаешь? — Хотел приготовить ужин. Чтобы вы пришли — и было тепло, уютно. Всё-таки Рождество. — Я тебя не просил, — ровно, почти тихо. — Знаю. — Феликс попытался улыбнуться. — Просто подумал… — Вот именно, — перебил Хенджин, голос стал жёстче. — Ты всегда думаешь. Думаешь, как всё исправить. Как всё «сделать лучше». — Хен… — Не называй меня так! — выдох сорвался, острый, как хлёст по воздуху. — Никто тебя не просил готовить! Феликс на мгновение замер, потом опустил взгляд. — Прости. Я не хотел… — Хватит извиняться, — Хенджин оттолкнул взглядом. — Семьи сегодня всё равно не будет. Они ночуют у друзей. Так что зря старался. Слова вышли ядовито, с хрипом — и будто сами его обожгли. Феликс кивнул. — Понял. Тогда я… приберу всё и уеду. — Делай, что хочешь. Тишина. Только слабый шум духовки и скрип снега за окном. Феликс выключил плиту, осторожно поставил кастрюлю в раковину. Ни одного взгляда, ни упрёка. Когда Хенджин проходил мимо, чтобы уйти, он всё же мельком посмотрел — и вдруг понял, как сильно изменился Феликс. Он стоял у окна, спиной, без привычной уверенности. Просто человек, который устал. «Роковая ошибка,» — подумал Хенджин. — «Для нас обоих.»