Половина крови, целое сердце

Прошло несколько дней после выступления. Тренировок не было. И Феликса — тоже. Он будто выгорел изнутри: приходил поздно, уходил рано, почти не ел. Лина говорила, что всё в порядке — «устал, отойдёт» — но Хенджину казалось, что в нём что-то надломилось. И от этого было не по себе. Хенджин скучал. Жутко скучал. Хотел написать, позвать на прогулку, просто услышать голос. Но стоило открыть чат — слова исчезали. В переписке Феликс был всё тот же: спокойный, внимательный, с привычным “не забывай есть”. Но чего-то не хватало. Того живого тепла, что было между ними после фестиваля. Он раздражался — на себя, на него, на это странное чувство в груди. «Он просто друг. Просто брат. Просто…» Но сердце всё равно ныло. Хотелось видеть его чаще, говорить, даже о глупостях. Феликс не отвечал уже второй день. Сначала Хенджин злился — думал, опять завал на работе. Но вечером, за ужином, Лина вскользь обронила: — У Ликса температура с утра. Всё говорит, что пустяк, но еле на ногах стоит. И внутри у Хенджина всё оборвалось. Он не сказал ни слова, просто поднялся из-за стола и через пару минут уже влетел в комнату брата. Внутри пахло лекарствами и чем-то сладковато-жарким, как перед грозой. Воздух стоял густой, тяжёлый. Феликс лежал на боку, уткнувшись лбом в подушку. Щёки горели, волосы прилипли к вискам. На тумбочке — кружка с недопитым чаем и скомканная салфетка. — Гениально, — пробормотал Хенджин, подходя ближе. — Лежишь, потеешь и болеешь дальше. Отличный план. Феликс шевельнулся, поднял на него затуманенный взгляд: — Джинни?.. Ты чего здесь?.. — Проверяю, сдох ли ты. Ответ — пока нет. Он поправил одеяло, положил ладонь на лоб — жар, настоящий, обжигающий. — Ты вообще градусник доставал? — Нуу… собирался. — Ага, конечно. В твоём стиле: «само пройдёт». Он фыркнул, вышел на кухню, через минуту вернулся с подносом: чай с ромашкой, лекарства, термометр. — Пей, не спорь. — Ты не обязан… — Молчи и пей. Феликс послушно сделал глоток, поморщился. — Горько. — Зато полезно. — Ты прям как мама. — Замолчи, пока я не начал читать тебе сказку на ночь. Он хотел звучать раздражённо, но голос всё равно дрогнул — слишком мягко. Феликс улыбнулся, устало, но искренне. — Спасибо. — Не благодари. Просто… не хочу потом объяснять всем, почему ты здох. Он хотел отшутиться, но взгляд Феликса сбил дыхание — мягкий, тёплый, уставший. Так смотрят, когда по-настоящему благодарны. — Ты мог не приходить, — тихо сказал Феликс. — Да, мог. Но почему-то не смог. — Хенджин сам удивился своей честности. Феликс хотел ответить, но зевнул, укрылся с головой и уснул. Хенджин остался сидеть рядом, слушая, как ровно и спокойно тот дышит. Сердце билось слишком быстро. Он провёл пальцами по чашке, чувствуя остаточное тепло, и вдруг понял, что не хочет уходить. “Почему именно ты?” — подумал он. “Почему рядом с тобой всегда так спокойно и так больно одновременно?” Он тихо встал, поправил одеяло, задержал взгляд на лице брата. — Не болей больше, ладно? — прошептал он. — Я не выдержу. Утро встретило запахом кофе и свежего воздуха. Феликс сидел на кровати, всё ещё бледный, но с привычной улыбкой. — Ты всю ночь здесь был? — спросил он. — Нет, конечно, — соврал Хенджин, отворачиваясь. — Просто зашёл утром. — Ага, «зашёл». Спасибо, Джинни. Правда. — Не начинай, — отмахнулся тот. — Просто не хотел, чтобы ты снова свалился. Он сказал это ровно, спокойно — но внутри всё дрожало. Когда вышел из комнаты, сердце колотилось в висках. Он шёл по коридору и повторял, как мантру: “Это просто забота. Просто брат. Просто брат.” Но в груди жгло так, как не жгло никогда. Феликс оправился через пару дней. Температура спала, голос вернулся, но Хенджин всё равно не отходил — приносил чай, следил, чтобы тот ел, просто сидел рядом, даже если Феликс спал. И каждый раз, глядя на него, ловил себя на мысли, от которой становилось страшно: “Если это — просто братская забота, почему же мне так больно, когда он улыбается?” Феликс быстро восстановился — уже через пару дней снова шутил, возился на кухне, ставил музыку громче, чем нужно. А Хенджин — будто отдалился. Он появлялся внизу только по делу, отводил взгляд, когда их пути пересекались. Феликс сначала не замечал, потом нахмурился. — Ты чего, Джинни? — спросил он однажды вечером, когда тот проходил мимо гостиной. — Что? — Ну… будто избегaешь. Что-то не так? — Просто много учёбы, — коротко ответил Хенджин, не оборачиваясь. Но внутри всё горело. Он помнил тот вечер слишком ясно — тёплый лоб, сиплый голос, пальцы, обжигающие от жара. И себя — сидящего рядом, боящегося даже моргнуть. Что это было? Забота? Жалость? Или… Он отогнал мысль, но она вернулась ночью, когда услышал шаги в коридоре. Феликс шёл на кухню за водой, остановился, увидев свет в его комнате. — Не спишь? — спросил он, зевая. — Нет, — коротко. — Хочешь чаю? — …С ромашкой? — Ну а какой ещё? — улыбнулся Феликс. Хенджин не смог отказать. Они сидели на полу, кружки в руках, между ними — ночная тишина. Всё просто, по-дружески. Но когда Феликс наклонился ближе, чтобы поправить чайник, Хенджин почувствовал, как сердце сорвалось куда-то в горло. Он поспешно отвёл взгляд. — Не подходи так близко, — пробормотал. — Почему? — тихо, искренне не понимая. — Просто… — он не договорил. Феликс фыркнул, поставил кружку и откинулся на спинку дивана. — Странный ты сегодня. “Да, странный,” — подумал Хенджин. Странный, потому что рядом с тобой всё внутри путается. Странный, потому что хочу, чтобы этот момент не кончался. Странный, потому что не имею права на то, что чувствую. Он закрыл глаза, сделал глоток остывшего чая и выдохнул: — Мне просто нужно немного времени. — На что? — Разобраться. Феликс не стал спрашивать. Только кивнул. И в этом молчании было больше понимания, чем во всех разговорах до этого. Хенджин поднял взгляд — и встретился с его глазами. На секунду показалось, что всё замерло. Музыка, шум, дыхание. Только это тепло — между ними. Он отвернулся первым. Когда Феликс ушёл спать, Хенджин ещё долго сидел на кухне. Кружка остыла, чай стал горьким. В окне — отражение: усталое, взлохмаченное, с глазами, в которых слишком много лишнего. Он провёл рукой по лицу, будто хотел стереть мысли, но они возвращались. Те самые: о тепле ладоней, о смехе, о мягком голосе, когда тот говорил «Джинни». От них не спрятаться. Он встал, прошёлся по комнате, остановился у двери, ведущей к лестнице. За ней — третий этаж, спальня Феликса. Всего несколько шагов. И всё, что разделяет их — не стены, а то, что нельзя произнести вслух. Он тихо рассмеялся, почти беззвучно. — Прекрасно, — прошептал. — Просто идеально. Влюбиться в собственного брата. Слова отозвались эхом, обожгли. Он опустился на пол, уткнулся лбом в колени и закрыл глаза. В груди — боль, но не от болезни. От осознания. Он больше не мог притворяться. Не мог называть это просто дружбой, просто заботой, просто чем-то мимолётным. Нет. Он влюбился. Тихо, нелепо, неправильно. И всё, что ему оставалось — молчать.