Половина крови, целое сердце

29 марта. Именно этот день. Феликс только приехал с работы. Ужинал, сидя за столом, а рядом — Лина. Она уже давно хотела поговорить с сыном: слишком уж заметны стали его «странности» по отношению к сыну её супруга. Лина осторожно начинает разговор: — Ликс… ты не слишком привязался к нему? Феликс сначала усмехается, отшучивается, но потом срывается: — Я просто хочу, чтобы он перестал видеть во мне врага. Лина смотрит внимательно, мягко, но прямо: — Ты ведь любишь его? Он замолкает. Кладёт вилку на стол. В горле будто ком застрял. — Да… ты права, — тихо выдыхает Феликс и опускает взгляд. Лина не осуждает. Наоборот — поддерживает. Она накрывает его руку своей и говорит: — Сердце не выбирает, сынок. Главное — не ломай ни себя, ни его. Этот разговор ещё долго не выходил у Феликса из головы. Он и не сомневался, что Лина примет его чувства — не назовёт их «ненормальными». Но лёгкий мандраж всё равно оставался: будто впервые признался самому себе. После этого их с Хенджином сближение стало естественным. Он уже привык к его присутствию — к голосу, к тому, как тот хмурится и фыркает. Пока не случилась та самая болезнь. А после неё Хенджин словно снова поставил стену. Феликс не понимал, почему тот стал холоден. Всё же ведь было хорошо. На вопросы Лины отвечал уклончиво: — Всё нормально… я просто устал. Но в словах звенела отстранённость. “Он снова прячется. Я ведь думал, мы уже нашли общий ритм…” Как-то вечером друзья собрались небольшой компанией — редкость в последнее время. Разговор шёл обо всём и ни о чём. Феликс между делом упомянул, что с братом у них наконец получилось найти общий язык. — Приводи его как-нибудь, — предложил Минхо. — Да, пусть познакомится, — подхватил Джисон. — Нам же интересно, кто смог тебя терпеть дольше месяца. Феликс усмехнулся и, немного подумав, кивнул: — Ладно. Но ничего не обещаю. На выходных он всё же пригласил Хенджина. Тот, морщась, спросил: — Зачем я им нужен? — Потому что им интересно, кто смог меня терпеть дольше месяца. Редкая, почти робкая улыбка скользнула по лицу Хенджина. Они пошли вместе. Вечер прошёл весело: ребята оказались простыми и добрыми. Хенджин даже поймал себя на мысли, что ему… приятно. Особенно наблюдать, как естественно Феликс общается с другими. Слишком естественно. Он заметил пару — Минхо и Джисона. Милые, лёгкие, открытые. «Ну хоть не гомофоб, уже радует», — подумал Хенджин. Но когда Джисон в очередной раз обнял Феликса, где-то внутри что-то неприятно сжалось. “Почему мне хочется, чтобы он смотрел только на меня?.. Почему это вообще важно?” После возвращения домой Хенджин снова замкнулся. Феликс чувствовал это, но не стал давить. Решил — пусть сам разберётся. Пару дней спустя Феликс снова приехал. Поздний вечер, дом погружён в тишину. На кухне — мягкий свет, запах кофе. Они столкнулись случайно: Хенджин, собираясь налить воды, чуть не уронил стакан. Молчание. Тяжёлое, напряжённое. Хенджин вдруг выдохнул, не выдержав: — Почему ты со всеми можешь смеяться, а со мной — будто должен быть осторожным? Феликс замер, встретившись с ним взглядом. Пауза. Сердце будто сжалось в груди. — Потому что ты для меня — не просто кто-то, — тихо ответил он. Воздух между ними будто стал гуще. Хенджин не отводил взгляда. Феликс опустил глаза в пол и выдохнул: — Хенджин… я не должен был этого говорить, но… Феликс опускает взгляд. Пальцы сжимаются в кулак — до побелевших костяшек. Воздух в кухне тёплый, но внутри холодно. — …но я не могу по-другому, — договаривает он почти шёпотом. Хенджин делает шаг вперёд — машинально, как будто тело само решило, пока разум ещё спорит. — Что ты несёшь?.. — голос глухой, будто сквозь камень. Феликс не поднимает головы. — То, что ты и так уже знаешь. Молчание. Тишина, в которой слышно, как тикают часы на стене. Хенджин сжимает челюсть, взгляд метается. Он хочет сказать что-то резкое, разрубить всё пополам, но… не может. Не выходит. — Ты… — начинает он, и голос дрожит. — Ты не должен… — А если уже поздно? — перебивает Феликс. — Если это давно не выбор? Хенджин будто выдыхает из себя воздух. Глаза — полны страха, боли и чего-то, что он не хочет называть. — Феликс, перестань. — Тихо, почти мольба. — Не делай так. — Как? — Смотри на меня так. Говори это. Я… не могу. Феликс слабо улыбается, криво, без радости. — Знаю. Я не жду, что ты сможешь. Он делает шаг назад, почти незаметный, но Хенджин чувствует — будто от него что-то оторвали. — Просто… я устал притворяться, что это не важно. Что ты — просто брат. Пауза. Тишина снова. Феликс отворачивается, чтобы уйти, но Хенджин, не выдержав, хватает его за руку. — Не уходи, — вырывается у него. Феликс оборачивается — взгляд мягкий, усталый, почти нежный. — Тогда не отталкивай. Его пальцы выскальзывают, и он всё же уходит в темноту коридора. Хенджин остаётся стоять на месте, ладонь всё ещё горит от этого прикосновения. Он закрывает глаза. В груди бьётся бешеное сердце, которое не слушается ни разума, ни страха. “Поздно… я уже не могу его не чувствовать.” Дверь за Феликсом закрывается мягко, почти неслышно. А внутри будто что-то рушится. Он стоит, не двигаясь. Мир сжимается до этого гулкого звука — щелчка защёлки, до горячей ладони, в которой всё ещё пульсирует чужое прикосновение. Хенджин медленно выдыхает. Раз, два. Как на сцене перед выходом. Только это не сцена. И не репетиция. Он садится на край стола. Локти на коленях, руки вцепились в волосы. “Что он сказал?.. Что это значит?.. Почему я не остановил его раньше?” Он ведь должен был. Он старше. Умнее. Ответственнее. Он не имел права позволить этому случиться. Но стоит вспомнить тот взгляд — мягкий, тёплый, усталый — и всё внутри плывёт. Так на него не смотрел никто. Никогда. Он зарывается лицом в ладони, тихо ругается. — Чёрт… От этого чувства хочется бежать. Но куда? Он ведь уже бежал — и не раз. От разговоров, от прикосновений, от самого себя. А теперь бежать просто некуда. Он поднимается, включает воду, машинально моет чашку, в которой всё ещё остался след от Феликсового чая. Тепло воды будто выжигает кожу. — Просто брат… — шепчет он себе. — Просто брат. Он повторяет, как заклинание, но каждое слово звучит всё тише. Потому что это уже ложь. Позже ночью он слышит шаги — Лина в коридоре, потом тишина. Хенджин лежит, глядя в потолок. Мысли роятся, как мухи. “Почему он сказал это сейчас? Зачем?” “А если он просто запутался? Или я запутался?..” Он хочет злиться. Хочет отгородиться стеной сарказма и холодных фраз, как раньше. Но не может. Перед глазами — только Феликс: усталый, искренний, живой. Тот, кто терпел, слушал, не отталкивал. Кто стал тем, без кого вдруг нельзя дышать. Хенджин отворачивается, зажимает подушку к груди. Глаза щиплет. Он шепчет — совсем тихо, как будто боясь, что стены услышат: — Зачем ты сделал это, Ликс?.. — Теперь я не смогу забыть. Утро приходит медленно. Всё вроде бы по-старому — свет через шторы, запах кофе снизу. Но Хенджин не спускается. Он не знает, как теперь смотреть брату в глаза. чашки. Феликс сидит за столом, всё тот же — спокойный, чуть усталый, но будто старается, чтобы в голосе не дрогнуло ничего. — Доброе утро, — говорит он первым. Хенджин стоит у двери, сжимая пальцами край футболки. — Угу… — отвечает коротко и проходит мимо, наливает воду. Пауза. Слишком долгая, слишком громкая. Феликс смотрит на него, но не говорит больше ни слова. Хенджин чувствует взгляд, но не поднимает глаз. — Я… не хотел, чтобы между нами стало неловко, — тихо произносит Феликс. Хенджин замирает. Несколько секунд просто дышит, потом выдыхает: — Уже стало. Он ставит кружку, выходит, не оборачиваясь. Феликс остаётся сидеть — руки сцеплены, взгляд в чашке. Он не идёт за ним. Потому что понимает: если сейчас сделать хоть шаг — всё изменится окончательно. А Хенджин, поднявшись наверх, осознаёт: тишина между ними теперь не пустота. Это расстояние, которого он сам же испугался.