Богатый улов

Про акулоидов ходило много легенд, слухов и баек, но если бы Джона попросили охарактеризовать их одним словом, то он бы, пожалуй, сказал: удивительные. Отличающиеся. Не-такие-как-мы. Чудовищные и фантастические существа, с одним из которых ему довелось познакомиться лично. С Прайсом, его тёзкой и названым отцом, Джон рыбачил не первый год — хороший был мужик, надёжный, как чёртова скала, и такой же спокойный. Прозвище «капитан» приклеилось к нему намертво: то ли из-за пышных усов, то ли из-за судёнышка, на котором они выходили в море и которое Прайс любовно именовал своим пиратским кораблём. Корабль в самом деле нуждался в капитане. А они — в богатом улове. Обычно они расставляли сети у самого берега, не осмеливаясь забираться в самое сердце моря, но в последнее время рыбы на мелководье почти не осталось, и с каждым разом им приходилось заходить всё дальше, всё глубже, туда, где начиналась территория акулоидов. Тёплым оказанный им морскими созданиями приём было не назвать: несколько повреждённых сетей, пробоина в верхней части судна. И — вишенкой на торте — прямое столкновение с одним из морских существ. Джон ещё помнил, с каким звуком обрушился на деревянный бок судна мощный гладкий хвост, блестящий и лоснящийся от воды, и как их глаза встретились: его, синие, и чужие, тёмные, практически чёрные, без белков, с вытянутыми вертикальными зрачками. Акулоид, вынырнувший из воды на какие-то мгновения, был похож и одновременно не похож на человека. А ударил так, как ни один человек не смог бы. Джону хватило одного взгляда, чтобы понять, что лучшими друзьями они не станут. И вот — они с Прайсом едва унесли ноги после той памятной стычки, вернулись на мелководье, но рыбы там не прибавилось, а их запасы были практически исчерпаны. Приходилось рисковать, снова и снова пробираясь тайком туда, где было поглубже. Иногда акулоид — неизменно один и тот же, жуткий, безмолвный, с покрытой жёсткой светлой щетиной головой, слитым с линией черепа носом и рельефными, острыми даже на вид скулами — показывался из-под воды, молча наблюдал за ними, будто проверяя, как далеко они собираются зайти и как много рыбы заберут. А иногда его не было видно поблизости, но Джона всё равно не отпускало ощущение наблюдения, холодного враждебного интереса, слежки, и он торопил Прайса, опасаясь нового удара хвоста. Этому существу достало бы силы, чтобы разнести их судно в щепки. Что бы они делали после, лишившись возможности добывать пропитание, рыбу на продажу в городе? Как бы жили? Акулоид не спешил атаковать вновь. Однако и в покое их не оставил: порой Джон замечал его стремительную тень под толщей воды в считанных дюймах от лодки. Гибкое тело, наполовину человеческое, наполовину — акулье. Широкую мускулистую спину. Очертания плавников. Тёмно-серый окрас, сливающийся с окружением. В этом было что-то завораживающе хищное: воплощённая опасность, обнажённая угроза. Прайс едва ли разделил бы его странный восторг; но в тот день, в который всё бесповоротно изменилось, Прайса с Джоном не было. В последнее время он приболел, всё кашлял и кашлял, безостановочно, днями напролёт. Им чертовски нужна была хорошая партия свежей рыбы: за неё неплохо платили на местном рынке, хватило бы на лекарства, на пару недель довольно сносной жизни. Выбора не оставалось. Джон вышел в море на рассвете. День был безветренный, вода — тихая и спокойная. В такие дни легко было потерять бдительность, обмануться безобидной наружностью моря, но Джон знал, как опасны такие заблуждения; знал — и оставался внимателен, высматривая поблизости своего безмолвного стража. Прошли долгие минуты напряжённого ожидания, в течение которых акулоид так и не показался ему на глаза, и Джон, осмелев, приступил к извлечению сети из воды. В одиночку, без извечной подстраховки Прайса, сладить с лебёдкой оказалось непросто, сеть шла туго, будто зацепилась за подводный утёс, и Джон сразу же взмок: рубаха прилипла к телу, на лбу и висках проступил пот. Он был сильным малым, широкоплечим, привычным к физическому труду, а надо же — чёртова сеть не поддавалась. Будто в неё угодило что-то больше и тяжелее привычного улова в несколько крупных рыбин. Могло ли ему так повезти? — вернуться бы в город с большой партией на продажу, и точно… …с мокрым плетением из пеньки и водорослей на палубу вывалилось нечто огромное, тёмное, мокро блестящее. Джон подумал было: не тюлень ли? Вдруг запутался в сетях и издох? Но форма была не та. Тело, вот что это было; человеческое до пояса, пусть и покрытое вместо кожи серой чешуёй, похожей на наждак; Джон уже видел его прежде. И этот мощный хвост с крупными плавниками, слабо ударивший по палубе, и чешуйчатые наросты на локтях, и — Господи — жаберные щели на рёбрах. Открывшиеся и закрывшиеся, когда существо пошевелилось. Сеть врезалась в чешую, похожую на мокрый шёлк, опутала плечи, запястья, выступы плавников, легла причудливой вязью на вытянутое лицо с острыми чертами, напоминающее обнажённый череп, до того туго обтянула кости толстая акулья кожа. Кое-где нити впились в мощное туловище, напитались тёмной кровью, ещё сочащейся из порезов: значит, в сеть акулоид угодил совсем недавно, попался, словно в капкан. Как только умудрился? — Ч-чёрт, — когда он разлепил пересохшие губы, то обнаружил, что голос ему не повинуется, ломается и дрожит. — Твою же мать. Ну и что мне… с тобой делать? В самом деле — что? Если только… Да. Да, пожалуй, это было единственным, на что Джон мог бы осмелиться сейчас. Он осторожно, тщательно вымеряя расстояние между собой и неподвижным существом на палубе, подступил ближе к сети. Акулоид смотрел на него не мигая, молча, и не делал ни единой попытки отодвинуться или напасть. Впрочем, многое ли он мог — здесь, на борту, запутавшийся в толстой паутине пеньки, лишённый ног? — Я… разрежу сеть ножом, ладно? — Джон взялся за припасённое для потрошения широкое лезвие, продемонстрировал, чувствуя себя круглым дураком: дьявол, он понятия не имел, понимало ли существо хоть слово. — Помогу тебе высвободиться. И ты… уплывёшь. А я вернусь на сушу. Идёт? Акулоид склонил голову набок, будто прислушиваясь к его словам, хотя ушных раковин у него не было. Джон не знал, какой орган должен был их заменять; но, по крайней мере, существо не набросилось на него, когда он осторожно присел на корточки рядом. В лишённых белков глазах читалась настороженность пополам с любопытством. Что ж, хотя бы не ярость. Джон взялся за одно из сочленений мокрой пеньки, разбухшие волокна неохотно поддались, лопнули под натиском ножа, за одним узлом последовал второй, и третий, и четвёртый. Когда прореха оказалась достаточной для того, чтобы существо сумело выбраться, Джон потянул сеть на себя, отделяя её от чужого тела там, где она успела прилипнуть к ране, и акулоид дёрнулся, поморщился невыразительным лицом, отсутствием бровей. А затем — чисто и чётко, пусть и слегка коверкая отдельные звуки — произнёс: — Спасибо. Джон отшатнулся и едва не упал на спину, выронив нож. Сердце подскочило к самому горлу, застряло там, как чёртов камень, перекрыв ему кислород. — Ты… разговариваешь? — прохрипел он, когда вновь обрёл дар речи. — Откуда ты… Акулоид сверкнул глазами. Усмехнулся, обнажив ряды острых зубов. Пошевелился, содрал с себя сетку, вымазанную в его собственной крови; Джон только теперь заприметил, что меж длинных пальцев виднелись полупрозрачные бледные перепонки, что ладони у существа были когтистые и что когти эти пропарывали пеньку без малейших затруднений. Наверняка они могли бы с равным успехом перерезать ему глотку. Эта несвоевременная мысль едва не заставила его отпрянуть. Но ещё — уставиться, зачарованно и нервно одновременно. На руки эти, бледно-серые, с чётким рельефом мышц; на тёмные отверстия жабр, заменивших существу рёбра; на вязь свежих кровоподтёков, оставленных сетью, и следы других, старых, выбеленных временем шрамов, виднеющихся на чешуе. Никогда раньше Джон не видел акулоида вблизи. Он и подумать не мог, что это окажется так… волнующе. — Боишься, что я убью тебя? — мягко осведомился акулоид, прервав воцарившуюся на судне тишину; голос у него был совсем человечий — не знай Джон, что он такое, и мог бы обмануться. Что-то в чужих хриплых нотках заставило его неуютно вздрогнуть, неловко и стыдно, так, как мужчине не полагается вздрагивать при другом мужчине. И уж точно не при таких обстоятельствах. Джон сглотнул — и прошептал, вопреки какому бы то ни было здравому смыслу: — Если бы ты хотел убить меня, я бы уже был мёртв. Разве нет? Акулоид прищурился и медленно кивнул. Джон кивнул тоже, часто прерывисто дыша, пробормотал: — Ну и славненько. Мне ужасно хочется пожить ещё немного. Зубастая улыбка акулоида больше напоминала оскал. Джон зачем-то неуверенно улыбнулся в ответ. Целое тысячелетие из нескольких секунд они переглядывались, не двигаясь и не произнося ни звука, а затем акулоид сдвинулся с места, оперся ладонями на борт судна и одним красивым движением перемахнул за него — в воду. Мелькнул в воздухе кончик внушительного хвоста, судно тряхнуло, и Джон остался в нём совершенно один. В компании разве что разрезанной, ни на что больше не годной сети, перепачканной кровью, водорослей и лужи воды, которые оставил по себе акулоид. Он судорожно сглотнул, лишь теперь обнаружив, что всё это время почти не дышал. Встал на непослушные ватные ноги, огляделся. Рассчитывать на улов сегодня не приходилось; а Прайс меж тем кашлял всё сильнее. Может, стоило попробовать добраться до другой сети, пока не стемнело, прове… …его вялые размышления прервал глухой всплеск, а мгновение спустя на палубу грузно шмякнулась здоровенная рыбина. Потом ещё одна, и ещё, и ещё — пока они не заняли собой всё отведённое под улов пространство, содрогаясь, шлёпая хвостами по мокрым доскам палубы. Джон уставился на них, как смотрят на мираж, на обман зрения, на порождение воспалённого сознания; потом, повинуясь инстинкту, посмотрел правее, туда, где начиналась обнимающая судно со всех сторон вода. Акулоид был погружён в неё по переносицу, на поверхности торчали только внимательные тёмные глаза. Через один удар сердца он окончательно скрылся из виду, но теперь Джон знал наверняка — это был его подарок, способ поблагодарить за спасение. Чёртова куча рыбы. В этот день Джон возвращался домой взбудораженным, потрясённым всем случившимся до глубины души. К счастью, если Прайс и заметил, что он необычайно задумчив, то спрашивать ни о чём не стал: Джон не был уверен в том, что сумел бы объяснить ему то, свидетелем и участником чего стал. Что это вообще было взаправду. Рыбы, наловленной для него безымянным акулоидом, с лихвой хватило для того, чтобы выручить деньжат и обновить запасы, и в следующий раз Джон вышел в море лишь через несколько дней. Вновь в одиночку — Прайс уже шёл на поправку, но пока ещё был слишком слаб для того, чтобы сопровождать его. Прибрежные сети Джон проверял теперь лишь в силу привычки, в смутной надежде на то, что там обнаружится пара глупых рыбёшек, заплывших на мелководье. Однако его ждал сюрприз: обыкновенно пустые, в этот раз сети оказались полны рыбы. Акулоида не было видно поблизости, но это могло быть исключительно делом его рук — ничьих больше. Почему-то Джону подумалось, что на этот раз — повторно — это подношение стоило трактовать как предложение дружбы, и, хотя его непременно назвали бы выжившим из ума идиотом, вздумай он озвучить свои догадки кому-нибудь из прочих рыбаков, впоследствии он лишь утвердился в этой мысли. Доказывал её правдивость самому себе снова и снова, обнаруживая пустовавшие прежде сети полными рыбы. Акулоид держался на расстоянии. Редкими были те разы, в которые Джон успевал увидеть его, уходящего под воду, в паре футов от судна. Когда Джон рыбачил с Прайсом, его загадочный приятель и вовсе не появлялся на поверхности, продолжая наматывать круги под днищем их лодки; Прайс ворчал и ругался, а Джону недоставало смелости сознаться в том, что теперь в этом неусыпном бдении было больше от заинтересованности, чем от настороженности. Что больше от неё было и в нём самом — уверенность в том, что акулоид не причинит ему вреда после спасения, крепла день ото дня. Вместе с желанием поговорить, познакомиться поближе, дотронуться. Это была глупая, совершенно лишняя мысль, которую он поначалу трактовал как шутливую, не всерьёз: просто было бы любопытно узнать, какова на ощупь кожа акулоидов, насколько они похожи на людей. Когда эта затея посетила Джона впервые, он отмахнулся от неё с лёгкостью; но в дальнейшем она сделалась сильнее и настойчивее. Говорила в нём всё громче и громче. Любопытство сгубило кошку, но Джон МакТавиш сумел бы совладать с последствиями. Не так ли? Как-то ему довелось вновь очутиться на судне в одиночестве, и, завидев неподалёку макушку акулоида, он окликнул его: — Эй! Эй, приятель! И надеяться не смел на то, что тот откликнется, что подплывёт. А поди ж ты — через несколько мгновений судно тряхнуло, в краешек борта впились знакомые уже бледно-серые пальцы, когтистые, перепончатые. Следом за ними показалось и остальное: обнажённый мокрый торс, покрытая тёмными узорами чешуек шея, вытянутое узкое лицо с чёткими линиями скул. Тогда Джон впервые подумал о том, что чёртов акулоид был красив — по-своему, хищно, не так, как бывали красивы люди. Вслух он, конечно, этого не сказал, только пробормотал, разом стушевавшись, как если бы здесь было из-за чего смущаться: — Спасибо… ну… за рыбу. Акулоид кивнул. Джон помолчал немного, наблюдая за тем, как смыкаются и размыкаются вновь жаберные щели на его рёбрах, а потом зачем-то выдал: — Я Джон. А ты?.. Существо прищурилось. Джон уже успел понять, что акулоиды не моргали, и это маленькое обстоятельство делало подобные зрительные контакты неуютными и жутковатыми. Но вряд ли волна мурашек, пробежавшихся по его загривку и плечам, объяснялась этим. Может, дело было в хриплом голосе, бархатно-шипящем, похожем на шелест и на журчание воды. Может, в заживших, посветлевших следах порезов, усыпающих голую грудь акулоида. А может, в чём-то другом, в чём-то, в чём Джон не признался бы даже самому себе. — Сай, — произнесло наконец существо. И оскалилось: сверкнули белые зубы, острее любого ножа. — Зови меня Саем. — Сай, — покорно повторил Джон и неловко улыбнулся. — Приятно познако… Но акулоид уже оттолкнулся от бортика и упал в воду, спиной вперёд. Потребовалось много, много времени, чтобы он начал подплывать к судну Джона сам, всегда — лишь в тех случаях, когда Джон был на борту один. Их отношения постепенно прогрессировали, перерастая во что-то, чему не было названия и определения; в вещь, напоминающую дружбу очень и очень условно. И в Джоне всё чаще просыпались смутные порывы, немыслимые и запретные, полные исступления и отчаяния. Подозревал ли о них сам Сай, он не знал; но, во всяком случае, тот сделался его постоянным собеседником, завсегдатаем его судна. Этого было более чем достаточно — даже безо всяких там нелепых и противоестественных порывов. В один из дней, когда море было неспокойным после шторма, Сай забрался к нему на палубу. Упал на доски, пристроив тяжёлый мощный хвост у лавки, и Джона немедленно накрыло отчётливым ощущением дежавю, будто бы они вновь вернулись к той истории с сетью: серая кожа была усыпана порезами и царапинами, перепачкана кровью. — Что произошло? — Джон опустился на колени рядом с ним — и обнаружил, что Сай тяжело дышит, с натугой, как от сильной боли. — Повздорил со своими, — ответил тот, оскалившись; Джону потребовались долгие недели для того, чтобы привыкнуть к этой жуткой хищной ухмылке, а теперь он даже по-своему к ней привязался, настолько, что ему почти хотелось повторить её губа… Дьявол. — С… другими акулоидами? — спросил он торопливо, надеясь, что его смятение пройдёт незамеченным; и Сай неохотно кивнул: — С ними. Джон потёр затылок. О своём народе Сай говорил мало и неохотно, и по всему выходило, что он не очень-то ладит с собственной расой; однако никогда прежде он не появлялся после стычки, весь исцарапанный, исполосованный чужими когтями. В чём было дело? — Почему? — спросил Джон, не рассчитывая на ответ. И его действительно не последовало — Сай лишь раззявил рот в этой своей потусторонней усмешке и покачал головой. Но выражение его лица сменилось изумлённой гримасой, когда Джон вытянул руку и коснулся одного из наиболее глубоких порезов, того, что прочертил крепкое предплечье, запоздало выдохнув: — Можно я… Сай не ответил, но и не отпрянул. Позволил дотронуться. Кожа у него оказалась ожидаемо холодной и влажной, более жёсткой, чем человеческая; кровь была ледяная, густая, вязкая, Джон растёр её между подушечками пальцев, и те сделались липкими, а его собственное лицо — горячим. Он зачем-то потрогал ещё участок возле жабр, и крупный шрам под ними, и каменный на ощупь живот, лишённый впадинки пупка. Абсолютное несовпадение текстур; с ума сойти, до чего странно. И немножко волнующе. В очень, очень неправильном смысле. Сай наблюдал за ним со сдержанным весельем, а когда опомнившийся Джон хотел уже отстраниться, перехватил его за запястье. Когти царапнули у самой вены, наверняка до крови, но боли Джон не почувствовал. Их глаза встретились — насмешливые против растерянных. — Почему ты остановился? — спросил Сай; похоже, его чрезвычайно забавляло происходящее. — Тебе ведь хочется продолжить. Кровь бросилась Джону в лицо, опалила щёки и шею. — Я не… — жалко начал было он, но Сай перебил его тихим: — Смелее, Джонни. Джон, по существу, не должен был соглашаться, идти на поводу у собственного любопытства и того нездорового интереса, который родило в нём это приглашение, похожее на приказ. Не должен был вестись на хриплое «Джонни», ласковое, практически интимное, переплавившееся в его животе в камень размером с целый океан. Но, когда он неловко погладил один из плавников, там, где у человека были бы бёдра, Сай шумно прерывисто вздохнул и прикрыл глаза. Наверное, этот маленький факт и был повинен в том, что Джон пренебрёг всеми разумными и здравыми «не должен». Он касался осторожно, так, чтобы не причинить боли: там, где ещё кровоточили оставшиеся от чужих когтей царапины; там, где шершавую чешуйчатую кожу покрывали уже зажившие посветлевшие шрамы; там, где под ней перекатывались гладкие упругие мышцы, откликающиеся на близость. Их хотелось сдавить, сжать пальцами, ощутить, как они сократятся, сопротивляясь, и как уступят под напором руки. Пройтись по ним языком. Убедиться, что Сай на вкус солёный, как море. Такой же опасный и влекущий, как оно. В какой-то момент Джон добрался до его лица. Кожа здесь была нежнее и тоньше, чем на остальном теле, совсем как у человека; Джон погладил жёсткую рельефную скулу, зацепился пальцами за длинный витиеватый порез, перечеркнувший правую надбровную дугу, глаз, щёку. Сай дёрнулся, окаменел под прикосновением, ощерил зубы, и Джон спросил глухо: — Больно? — Совсем наоборот, — тихо отозвался Сай. И неожиданно добавил: — Мне пришлось драться за самку. — Что? — Джон моргнул. Сай кивнул, взглянул на него серьёзно и хлёстко, точно ударил, выплюнул: — Начинается нерест. Самцы моего вида ищут пару. Один из них решил, что я претендую на его самку. Я был вынужден вступить в бой. Земля ушла у Джона из-под ног, почему-то в груди защемило до смутной и неясной боли, которую он не смог себе никак объяснить. — Ясно, — прохрипел он. — А ты… претендуешь? Ляпнул — и сразу пожалел. Дьявол, и чего ему стоило прикусить язык вовремя? — Претендую ли я на неё? — переспросил Сай так, будто не расслышал; абсолютно чёрные сейчас глаза с вертикальными зрачками немного расширились, а затем… затем… …мир перевернулся с ног на голову. Только что Джон стоял на коленях, а теперь вдруг оказался распростёртым спиной вниз на твёрдых мокрых досках палубы. С Саем — над ним. Навалившимся всем весом, Джон чуть не захрипел под его тяжестью. Прижавшимся — ледяной жёсткой грудью к его, вода и кровь моментально пропитали тонкую рубаху, Джон сдавленно охнул. И именно в этот момент — когда его трясущиеся губы разомкнулись — Сай впечатал в его подбородок хриплое: — Меня не интересуют самки. Проклятье. — И к-кто же т-тогда… — Джон сбился с мысли, и запнулся, и потерянно дрогнул: Сай прижался к нему, притёрся, гибкий и скользкий, как змея, только гораздо, гораздо больше. Сильнее и твёрже, Иисусе, как самая настоящая скала. А потом… потом… — Меня, — движение руки, опустившейся на его загривок, в холку впились острые когти, заставили запрокинуть голову, взглянуть прямиком в холодные чёрные глаза, — интересуешь, — к его лбу прижался чужой, шершавый от чешуек, ледяной на контрасте с его пылающим лицом, — ты. Джон закашлялся, выдавил жалкое: — Я н-не самка. И чуть не заорал, когда когтистая ладонь, покинувшая его шею, скользнула ниже — по животу, к паху. Сжала, приласкала, умудрившись не поранить и не причинить боли, только… только… Господи Иисусе. Чёрные глаза вспыхнули торжеством. — Я заметил, — вкрадчиво проурчал Сай. — Я самкой тоже не являюсь, однако тебе это не мешает. Почему же должно помешать мне? Джон хотел сказать, что всё это было как-то неправильно и дико, что Сай его неправильно понял, неверно истолковал его интерес, его тягу, что угодно из того, что можно было — наверняка же можно! — оправдать дружеским и платоническим чувством. Что, в конце концов, он был здоровым молодым мужчиной, и его тело отреагировало бы совершенно однозначным образом на любую близость подобного рода, и ещё что… …лишь зубами клацнул: к его бедру прижалась чужая плоть, влажная и прохладная даже через одежду, а когда Джон окончательно утвердился в мысли о том, чем она является, то осознал ещё кое-что. Их — этих твёрдых пульсирующих штук — было две. — Ч-что это тако… — он снова сбился, растерял весь кислород и замолчал, так и не договорив, но Сай понял. Понял — и ответил: — Птеригоподии. Ты можешь потрогать и их, Джонни. Теперь они влажно елозили по его бедру, эти чёртовы штуковины. Если бы Джон коснулся их… если бы провёл по ним ладонью, обхватив сразу обе… что Сай почувствовал бы тогда? Да какого ж чёрта? — З-зачем? — выдавил Джон вслух, отчаянно заикаясь. — Нерест положено проводить с партнёром, — ответил Сай таким тоном, будто Джон задал немыслимо глупый вопрос. — Я пришёл к тебе. Твоё поведение дало мне понять, что ты готов к спариванию. Я не прав? Джон беспомощно открыл рот. Может, он и наскрёб бы в себе мужество отказаться, объясниться, заявить, что всё это было одной большой ошибкой, о которой они бы ещё пожалели; что он вовсе не был готов ни к какому спариванию; но в тот самый момент, когда он почти решился на это, произошло сразу несколько вещей. Сай мазнул по его груди когтями, в клочья изодрав рубаху; к губам прижались чужие, ледяные и солёные; и чёртовы птеригоподии проехались по его обнажённому животу, по дорожке волос, по напряжённым мышцам. Мокрым и откровенным движением, едва не заставившим его застонать. — Мы… не сможем… сделать это… так, как ты хочешь, — выдавил он через силу, напрочь позабыв о том, что ещё секунду назад собирался отрицать какую бы то ни было вероятность, что они вообще будут это делать. — Я не… у меня же нет… — У тебя есть всё, что нужно, — перебил его Сай. — Я покажу тебе, Джонни. Я всему тебя научу. Но сперва… — острые кончики когтей царапнули чувствительное местечко под ухом, — позволь мне укусить тебя. Так, как мы кусаем самок. Джону бы отказаться, а Джон — чёрт побери да что же это такое — не смог выдавить из себя ни звука: бледно-серая ладонь вернулась на его член, туда, где тянуло и пульсировало, перепонки оказались нежными, тонкими, упоительно влажными, скользкими и гладкими, как шёлковая ткань, и это… Наверное, это его добило. Оставило — задыхающимся, давящимся мешаниной из стонов и хрипов, почти раздавленным тяжестью чужого тела. — Тебе понравится, — мягко сказал Сай. Потёрся жёстким выступом скулы о его голую шею. — Расслабься. И укусил. Джон взвыл, заорал в голос, насколько позволили связки; забился было, как вытащенная из воды рыба, дёрнулся в сторону, пытаясь уйти от погрузившихся в его шею зубов, от вспышки оглушительной боли, от чего-то, что целое мгновение было ужасом — а потом, когда Сай прижался к нему теснее, этой своей нижней частью туловища, гладкой, прохладной, акульей, перевоплотилось во что-то принципиально иное. Во что-то, что не дало ему отпрянуть. Во что-то, что дезориентировало его, оглушило, заставило заблудиться во времени, совершенно потеряв ему счёт. Сай кусал и гладил, размазывал по его коже кровь и собирал её мокрым алчным ртом, целовал — чередой вспышек, ранками на губах, вкусом металла во рту, — двигался на нём, давил, тёрся, и всё это вкупе было больно, и сладко, и ошеломительно, неправдоподобно, невозможно… с ума сойти что же это неужели я настолько лишился рассудка чтобы …хорошо. — Сай… — короткое имя вышло просьбой на грани с исступленной мольбой, Сай замер, остановился. Поймал его дрожащие губы. Заглянул в глаза — своими, жадно-пьяными. Когти пропороли штаны, сорвали с него ненужную тряпку, Джон сам — рефлекторно — развёл колени в стороны, сдавленно охнул, снова приняв на себя вес тяжёлого тела. Сай потёрся о его колючую щёку своей, чешуйчато-шершавой, птеригоподии проехались по внутренней стороне бедра, выдразнив кожу прохладным соприкосновением, они были мокрые и гладкие, подтекающие жидкостью, названия которой он не знал, и это было ненормально, и дико, и не по-человечески, и Джон тоже с этого тёк, как девочка, как грёбаная самка. Дьявол, он всегда знал за собой этот грех, эту пагубную склонность — к таким же мужчинам, как он сам; но и представить не мог, что однажды его заклинит на том, в ком было много меньше от человеческого, чем от звериного, и что это будет ощущаться так, как надо, и что ему будет это нравиться. …и что толчок — внутрь, проминая сопротивление мышц, продавливая их, неразработанные, тугие — заставит его не только закричать от первой боли, срывая голос, не только захлебнуться рыдающим воплем, стиснув зубы до навернувшихся на глаза слёз, но и податься навстречу, отчаянно жаждая ещё, этой муки, этого страдания, этого извращённого удовольствия, обжигающего, как укус медузы. Сай задрожал на нём, прижался теснее, поцеловал — кровью и морской водой. Выдохнул: — Ты… просто создан для этого. Джон всхлипнул, застонал, вскидывая бёдра, стиснул коленями его бока над плавниками, впился пальцами в твёрдые плечи, погладил по широкой спине, чешуйчатой, с человеком не спутаешь, сколько ни пытайся. Тем более не когда в тебе — сразу два этих члена, тоньше, но длиннее человеческих, и я их чувствую сай я чувствую какие они мокрые как согреваются внутри как пульсируют как двигаются как трутся друг о друга как боже о господи Он выл и поскуливал, подмахивал, подставлял шею и плечи под новые укусы, Сай весь был теперь в его крови, наверняка и сам Джон — тоже, он ощущал, как она засыхает, стягивая кожу, на его подбородке, на горле, на груди, везде, где только можно, и её солоноватый металлический привкус тоже был похож на море, как Сай. Надсадно скрипели под их весом доски палубы, вокруг шумела встревоженная вода, Сай метил его теперь безостановочно и беспорядочно, везде, где мог, брал судорожно и жадно, в исступленном сбивчивом ритме, это всё ещё было больно, это всё ещё было хорошо, и Джону хватило нескольких рваных толчков, и поцелуев-укусов, и движений его собственного члена, зажатого между их телами, трущегося о чужой твёрдый живот, чтобы — отлететь, умереть, кончить. Сай последовал за ним с отставанием в какие-то мгновения, вбился в него в последний раз, сделавшись ещё больше и толще внутри, застонал, вцепившись зубами в его искусанное плечо. Прижал к себе с такой силой, словно пытался сломать ему рёбра. Джон проморгался — слёзы туманили взгляд, — вытер мокрое лицо запястьем. И болезненно застонал, когда Сай отстранился; между ног моментально сделалось мокро. Сумасшествие чистой воды, вот что это было такое. — Из меня течёт, — пожаловался Джон несколько позже: когда смог наконец худо-бедно сдвинуть непослушные ноги и даже встать, чтобы оценить размер ущерба. К тому времени Сай перебрался за борт и теперь балансировал на краешке, разглядывая его — и его перепачканные Бог знает чем бёдра — с чрезмерным, на взгляд Джона, вниманием. — Да, — чужой взгляд был полон задумчивой нежности. — Жаль, ты не можешь отложить яйца. У нас бы получились красивые дети. Джон закашлялся, побагровел и благоразумно не стал развивать эту тему. А при следующей встрече Сай приволок ему вместо рыбы горсть жемчужин — крупных, розовато-белых, разных форм. Ссыпал подношение на палубу, оскалился клыкастым ртом. — Спасибо, — пробормотал Джон, оторвавшись от рыбины, которую потрошил. — А зачем мне это? — Брачное ожерелье, — с гордостью сообщил ему Сай. — Для моей пары. Джон нервно икнул и неуверенно кивнул. Улов, что и говорить, у него вышел богатый. Оставалось уповать на крепкую психику Прайса.