Бесстыдник

      В комиссии по алхимии стоит приятная послеобеденная тишина. Никому не позволено нарушать спокойствие пациентов во время дневного сна, и даже малышка-видьядхара, которую местные целители уважительно называют «девушка-дракон», неукоснительно соблюдает это правило. Но когда сна и покоя в избытке, эта тишина только угнетает.       Цзяоцю сидит на кровати и смотрит перед собой. Какая разница, куда смотреть, если размытое пятно перед глазами от этого почти никак не меняется. Чуть голубее, если выйти из палаты и поднять голову к небу; чуть краснее на закате и поутру; чуть пестрее, когда приходит генерал. Каждый раз она приносит сладости и фрукты, обнимает Цзяоцю, много-много благодарит и пытается всячески подбодрить; она даже приставила присматривать за ним Моцзэ, чтобы тот помогал с любыми просьбами.       В комиссии по алхимии стоит приятная послеобеденная тишина. Время, предназначенное для отдыха. Но Цзяоцю не устаёт, чтобы столько отдыхать. Болезнь уже не причиняет ему физических страданий: остатки яда выведены из организма, а печень, почки и сердце понемногу приходят в норму. Выздоравливающее тело жаждет действий. Вот только без зрения Цзяоцю совершенно нечем себя занять. Ни книгу почитать, ни иммерсию посмотреть. Ему приносили самые разные иммерсии, адаптированные для незрячих, но ни одна не подошла. Всё, что остаётся Цзяоцю, это ежедневные прогулки по внутреннему дворику под ручку с Моцзэ и прослушивание аудиокниг. Но этого слишком мало. Он привык всё время что-то делать руками — готовить еду, смешивать лекарства, писать отчёты. Вынужденное безделье с каждым днём тяготит его всё сильнее, он чувствует себя бесполезным.       Для исцеления генерала Фэйсяо Цзяоцю отдал свою жизнь без сожалений. Смерть казалась ему единственным возможным исходом противостояния с Хулэем, и того, что будет какое-то «потом», он даже не предполагал. Но то самое «потом» наступило, и вместо счастливого финала оно приносило только страдания. Цзяоцю старается не думать, что с ним станет после выписки, если зрение так и не вернётся, но горькие мысли самовольно лезут в голову. Как же он будет готовить для генерала? А писать за неё и Моцзэ отчёты и разбирать бумаги? А зачем тогда вообще он такой нужен, если ничего не может? Его просто вышвырнут, как бесполезный хлам. Вернее, отправят на военную пенсию с орденами и почестями, но сути это не меняет. Он жалкая, поломанная, отслужившая своё вещь. Цзяоцю закрывает лицо руками и трясёт головой. Его тошнит от самого себя.       В комиссии по алхимии стоит приятная послеобеденная тишина. Слышно, как поют птицы в саду во внутреннем дворике, как от сильного ветра тонко звенят колокольчики на деревьях, как примерно раз в минуту бамбуковая трубка в фонтане ударяется о камни. После потери зрения у Цзяоцю обострился слух, и теперь его и без того чуткие лисьи уши улавливают малейшие шорохи. И как бы ни пытался Моцзэ скрыть своё присутствие в палате, ни одно его движение не ускользает от Цзяоцю.       Нет, Моцзэ парень замечательный, и прятаться умеет как никто другой, укрываясь облачными гимнами. Никогда не угадаешь, из какого угла он выскочит, словно тень. Что ещё замечательнее — Моцзэ молчалив и безоговорочно предан генералу. Любой приказ выполнит дословно и без единого вопроса. Иногда Цзяоцю это даже пугает, а иногда веселит. Но когда взгляд Моцзэ прикован к нему двадцать четыре системных часа в сутки, это совсем не весело. За хвостом не поухаживаешь, в ухе не поковыряешься, задницу не почешешь. Моцзэ такой аккуратист, что перед ним даже как-то стыдно. А ещё Цзяоцю приходится обдумывать каждое движение, чтобы не показывать свою слабость и беспомощность. Всё, что увидит Моцзэ, узнает и генерал.        В комиссии по алхимии стоит приятная послеобеденная тишина. Нарушают её только едва различимые следы присутствия Моцзэ. Притаившись в углу за спиной у Цзяоцю, он не шевелится и не издаёт ни звука. Но тонкая ткань рубашки натягивается на его груди на вдохе и слегка шуршит. У Цзяоцю ушло около двух недель, чтобы научиться различать этот звук среди окружающего шума, но в часы отдыха это не составляет труда. Еле слышное шуршание само заползает к нему в уши, словно навязчивый писк комара.       Когда Моцзэ на задании, он часами может вот так стоять, словно статуя. Однажды Цзяоцю спросил, не бывает ли ему скучно, и Моцзэ даже не понял вопроса. Как может быть скучно, когда я выполняю приказ, ответил он. И он не сойдёт со своего места, пока не завершит задание или пока генерал не скажет прекратить. Пару раз Цзяоцю пытался убедить его в том, что уже вполне способен встать с постели и дойти до уборной, не убившись по дороге. Просил, даже умолял, — всё бесполезно. «Я не смог спасти тебя тогда — значит, буду рядом сейчас», — бубнит Моцзэ, как заведённый. Громко топает, чтобы показать, что уходит, а потом крадётся обратно, думая, что Цзяоцю не слышит. Но игнорировать шорохи его одежды уже невозможно: звук чужого присутствия наживую пилит слуховые нервы, обволакивает коконом из плотной липкой паутины. Цзяоцю попался в эту паутину, словно сонная осенняя муха, у которой нет сил даже барахтаться.       Он смертельно устал. Устал от всего: от безделья, от невозможности себя занять, от беспомощности, от круглосуточного контроля. От недостатка ощущений. От неловкого сочувствия, остающегося удушающим облаком после каждого посетителя. От невозможности выпустить пар. Лучше бы он умер тогда от яда и зубов Хулэя, чем медленно догнивать изнутри пару столетий, проклиная своё существование. Не отрывая от лица ладоней, Цзяоцю делает глубокий вдох и выдавливает из себя, выплёвывает из лёгких накопившуюся горечь. Словно со стороны, он слышит свой полукрик-полустон, болезненный и надорванный.       Дыхание Моцзэ обрывается и пропадает. Почти на минуту в палате воцаряется абсолютная тишина, в которой Цзяоцю впервые за последнюю неделю слышит только собственное сердце. Потом Моцзэ снова вспоминает, как дышать. Он старательно глушит свои вдохи и выдохи, но его тесная рубашка не умеет лгать. Шорохи сбиваются с ритма и сливаются воедино — его дыхание дрожит и прерывается. Неужели испугался, удивляется Цзяоцю. У Моцзэ, которого он знал, всего два выражения лица: сдержанное и хмурое. Не поймёшь, спокоен тот или напряжён, понял шутку или нет, понравился ему суп или не очень. Его эмоции нельзя увидеть, но, оказывается, можно услышать.       Цзяоцю хочется смеяться, тихо и безумно. Надо было довести себя до ручки, чтобы добиться от Моцзэ хоть какого-то эмоционального отклика. Хоть какой-то реакции, а не безмолвного сочувствия, давящего, удушающего, наслаивающегося день за днём.       Моцзэ шуршит штанами, и Цзяоцю слышит, как постукивают об экран смартфона его пальцы. Побежал доложить генералу, что поднадзорный сошёл с ума. Не спросил, что случилось, не подбежал проверить, ни словом не поддержал — нет, поспешил выполнять приказ. «Ну пойми же, как мне плохо, ты же сам всё видишь, бревно ты бесчувственное!» — хочется кричать Цзяоцю. Всё, что ему сейчас нужно, — немножечко человечности. Но эмоциональный интеллект у Моцзэ как будто отсутствует напрочь. Вытравлен проклятыми культистами Санктус Медикус, мучившими его всё детство.       Сквозь раздражение и накатывающее отчаянье в голове Цзяоцю всё громче зудит одна навязчивая мысль. Что такого он должен сделать, чтобы вывести Моцзэ из себя? Он уже пытался, задолго до болезни, и не раз. Просто раньше это было шуткой и забавной игрой, из которой Моцзэ всегда выходил победителем. Даже ранения он переносил с удивительной стойкостью, не позволяя себе ни вскрика, ни стона. «Если больно — скажи, чтобы я знал, где ещё лечить», — просил его Цзяоцю. Моцзэ молча тыкал пальцем в пострадавший участок тела и терпел дальше, только губы сжимал крепко-крепко и стискивал кулаки.       Цзяоцю встаёт на колени, прогибается в спине и хорошенько потягивается. Он прекрасно осознаёт, как это выглядит со стороны: вместе с отставленной задницей его потрёпанный болезнью, но всё ещё солидный хвост изгибается кверху и пушится, представая во всей красе. Лисья физиология, ничего не поделать. Дыхание Моцзэ снова сбивается, он даже перестаёт строчить в смартфоне. Он любуется, понимает Цзяоцю.       «Можно я потрогаю твой хвост?» — спросил однажды Моцзэ. Он был ещё совсем мальчишкой, только-только закончил учёбу, но уже успел перерасти Цзяоцю на полторы головы. Мальчишка косо смотрел на каждого, кто смел приближаться к генералу Фэйсяо, и её персональному доктору доставалась добрая половина этих взглядов, явно суливших нож в печень за ближайшим поворотом. Поэтому подобная просьба стала для Цзяоцю полной неожиданностью, и он настолько растерялся, что просто кивнул в ответ. Моцзэ был очень сдержан: осторожно, почти благоговейно провёл вдоль хвоста двумя ладонями, стараясь не зарываться пальцами глубоко в шерсть, и несколько раз погладил от основания к середине. «Красивый», — только и сказал он тогда, и больше не просил.       «Красивый», — отдаётся в ушах Цзяоцю эхом. Сейчас, спустя годы тесного общения, из уст Моцзэ это слово звучит как высшая степень восхищения. Почти… как признание.       Цзяоцю торопливо усаживается обратно на постель и устраивает хвост поверх одеяла, на виду. Он готов поклясться, что сквозь шорох ткани и шерсти слышит, как Моцзэ вздыхает, но не может уловить интонацию. Было ли это восхищение, или сожаление, или же он принял за желаемое банальную усталость? А Цзяоцю хочет знать. Ему очень важно знать. Он жадно впитывает внимание Моцзэ каждой клеточкой организма, как будто пытается им исцелиться, сердце колотится как сумасшедшее. Цзяоцю бросает в жар: кровь приливает к лицу и ушам. И не только.       Истощённое ядом тело словно проснулось от долгого болезненного сна и заявило о себе так невовремя. Эй, хозяин, ты ещё живой. Не знаю, как тебе, а лично мне жить очень даже хочется. Думал, что если не видишь моих накопившихся проблем, значит, их не существует? Может, обратишь наконец на меня внимание, хозяин? Но ведь Моцзэ, говорит себе Цзяоцю. Но ведь не могу же я прямо при Моцзэ, ведь ему придётся рассказывать генералу Фэйсяо, что её больной доктор занимался в больнице непотребствами. Интересно, расскажет или нет? И умеет ли Моцзэ вообще смущаться?       Не проверишь — не узнаешь, навязчиво зудит в голове. И Цзяоцю сдаётся. Он прикрывает глаза и медленно проводит ладонью по животу. Так намного приятнее — в темноте. Ощущения острее и можно хоть ненадолго забыть о слепоте. Сгусток ноющего возбуждения пониже пупка отзывается на прикосновения жаром. Как давно он, оказывается, не заботился о себе. Но ещё жарче становится от осознания того, что Моцзэ смотрит. О да, он точно смотрит, затаив дыхание, не смея пошевелиться и выдать себя. Но не выдерживает и срывается на короткий полуудивлённый вздох, когда пальцы Цзяоцю забираются под резинку штанов.       Волосы в паху непривычно колются — только-только отросли обратно после череды полостных операций. На мгновение Цзяоцю замирает: собственное тело кажется чужим и незнакомым. Это ощущение ему далеко не в новинку. Точно так же он чувствовал себя в первые дни после выхода из наркоза. Шея, живот, плечи, бока — всё было исполосовано свежими рубцами и ранами. Бесконечный, беспросветный кошмар, в котором Цзяоцю оказался заперт в чужом искалеченном теле. К такому невозможно привыкнуть за несколько дней и даже недель.       Ощущение чужеродности пропадает, когда член привычно ложится в ладонь. Хоть что-то в этом теле работает как прежде, усмехается про себя Цзяоцю. Но горькая ирония тут же растворяется в сладости предвкушения без остатка. От прикосновений член пульсирует и начинает твердеть, а тело выгибает возбуждением. Цзяоцю запрокидывает голову и прикусывает губу, чтобы не застонать. Ему уже так хорошо, что хочется плакать. Всё по-прежнему, всё как раньше, до больницы и ран. И плевать, что Моцзэ смотрит.       А Моцзэ смотрит. И дышит часто и прерывисто, как после утренней пробежки с генералом. Звуки неровные и слегка приглушённые — он ладонью зажимает себе рот, понимает Цзяоцю. Всё ещё не хочет себя выдать. Хочет смотреть дальше. Хочет, чтобы Цзяоцю продолжал. И даже если это не так, фантазия слишком соблазнительна, и ей невозможно не поддаться.       Цзяоцю медленно ласкает себя, скользя вдоль затвердевшего члена одними лишь кончиками пальцев. Пальцы пачкаются в смазке, в животе беснуются в безумном хороводе сотни бабочек. О, если бы ему хотелось только разрядки, он бы, наверное, управился за минуту — так сильно тело изголодалось по простым плотским радостям. Но закончить шоу слишком быстро было бы неуважением к его единственному зрителю.       Ткань больничной пижамы опасно натягивается, и Цзяоцю приходится высвободить член из штанов и приспустить резинку. За спиной сдавленно всхлипывает Моцзэ. И выходит это у него так печально, будто он оплакивает грехопадение товарища. На языке Цзяоцю вертится колкая шутка, но сквозь собственные вздохи и срывающееся дыхание Моцзэ он различает знакомое шуршание штанов. Зачем Моцзэ понадобился в такой момент телефон? Всё же собирается доложить генералу? Или даже отправить ей фото? Возбуждение поднимается внутри Цзяоцю огромной приливной волной и прокатывается по телу обжигающим стыдом. Нет-нет, генерал Фэйсяо вовсе не из благородных девиц. После всех ужасов войны членом её точно не напугаешь. Совсем наоборот, она весьма охоча до выпивки и секса. Цзяоцю, её личному доктору, не раз приходилось укладывать подвыпившую лисицу спать, пресекая попытки залезть к нему в штаны, о которых она точно пожалела бы наутро. Просто… это как сказать непристойность перед матерью, как осквернить святыню, как…       А смартфон Моцзэ всё никак не находится в кармане. Шуршание штанов становится громче и… ритмичнее? Он что… серьёзно?.. От осознания бросает в жар ещё сильнее, Цзяоцю невольно охает и сбивается с ритма. На него ещё никогда так бессовестно и неприкрыто не дрочили средь бела дня. Наверное, его лицо сейчас розовее шерсти и волос. Он горит — нет, он точно сгорит от гремучей смеси желания и смущения. И плохо сдерживаемые вздохи-всхлипы Моцзэ сквозь ладонь, которой тот зажимает собственный рот, лишь подкидывают дров в огонь.        — Бесстыжий Моцзэ, — хрипит Цзяоцю. — Дрочит на меня втихаря и не краснеет!        — Бесстыжий лис, — выдыхает Моцзэ в ответ. — Дрочит при мне в открытую, ещё и права качает.        — А я просил оставить меня в покое хоть ненадолго.        — А я говорил, что не оставлю тебя, у меня приказ.        — Приказ следить и помогать, да-да, сто раз уже это слышал. — Цзяоцю раздражённо трясёт головой. — Вот взял бы да помог. А то вдруг я не справлюсь, знаешь ли. Сломаю себе что-нибудь… или оторву.       Из угла Моцзэ доносится напряжённое сопение. Наверное, стоило сформулировать приглашение более однозначно, запоздало жалеет Цзяоцю. Как бы он вообще не сбежал. Будет очень досадно заканчивать в одиночестве после такого перформанса.       Кровать издаёт короткий скрип и прогибается под весом немаленького тела. От основания хвоста до макушки Цзяоцю прошибает острым ощущением присутствия другого человека. Моцзэ пахнет бинтами, заживляющими мазями госпожи Линши и молодым мужским телом. Последний запах будоражит воображение настолько, что Цзяоцю непроизвольно облизывает губы. Но прикасаться к нему Моцзэ не спешит. Он вообще ничего не предпринимает, только дышит часто и рвано, словно напуган своей же инициативой. Или боится причинить вред, не понимая, что бездействием делает только хуже.       Цзяоцю не может больше ждать. Он протягивает руки, но вместо плеч Моцзэ натыкается на твёрдую грудь под ремнями и тонкой тканью. Моцзэ шумно вдыхает, но не отстраняется. Его слегка потряхивает, и он такой горячий, что обжигает сквозь одежду. Под ладонями Цзяоцю встревоженно колотится его сердце. Это слишком похоже на лихорадку и совсем не похоже на непрошибаемо спокойного Моцзэ.        — Помогать-то будешь? — усмехается Цзяоцю.       В его ладонях ходит ходуном крепкая сильная мужская грудь, и удержаться от того, чтобы помять её немножко, с каждой секундой становится всё сложнее.        — С чего мне начать? — тихо спрашивает Моцзэ.       Цзяоцю хочется стукнуть себя по лбу. Ну конечно, это же Моцзэ, грёбаный Моцзэ, который живёт по приказу и распорядку. В армейском расписании нет пункта «заняться любовью с такого-то часа по такой-то». А если там чего-то нет и генерал Фэйсяо особых распоряжений не давала — а могла бы и приказать разок в воспитательных целях — то и внимания Моцзэ оно не стоит. Откуда ж здесь взяться практике.       Плечи Моцзэ ощутимо вздрагивают, когда Цзяоцю перебирается на них ладонями и с нажимом проходятся по напряжённым мышцам. Сколько раз Цзяоцю его касался как врач, когда выхаживал после тяжёлых миссий: и бинтовал, и зашивал, и мазал, и растирал. Но сейчас всё иначе. Прикосновения обжигают собственные руки. Цзяоцю оглаживает плечи и спускается к локтям, к предплечьям, исчерченным застарелыми шрамами от когтей и лезвий, а затем берёт ладони Моцзэ в свои. У Моцзэ грубые руки воина, научиться узнавать их на ощупь среди остальных было легче всего. И мысли о том, что эти руки скоро окажутся на его члене, заводят Цзяоцю всё сильнее. Он касается ладони Моцзэ кончиком языка — шершавая, слегка солоноватая — и облизывает её, оставляя на жёстких мозолях и подушечках указательного и среднего пальцев как можно больше слюны.       Моцзэ издаёт звук, больше всего похожий на всхлип, и отдёргивает руку.        — Это зачем?       В его голосе слышится паника.        — А тебе нравится дрочить насухую?        — А, — коротко отвечает Моцзэ и отнимает вторую руку тоже. Чтобы немедленно накрыть ею ладони Цзяоцю и легонько сжать:        — Я сам. Не утруждай себя.       Он сплёвывает и растирает слюну в ладони. «Я не утруждаю, я наслаждаюсь», — вертится у Цзяоцю на языке. Но ему хватает сил удержаться от острот. Не стоит смущать Моцзэ ещё сильнее, он ведь и передумать может. Цзяоцю раздвигает колени и ёрзает по постели. Ну прикоснись ты уже ко мне, чего ты ждёшь, мысленно взывает он.        — Хочешь лечь? — истолковывает Моцзэ его нетерпение по-своему.        — Хочу, чтобы ты перестал задавать вопросы и сделал уже что-нибудь.       Моцзэ вздыхает — так обречённо, как будто его собираются наказывать. И так чувственно, что у Цзяоцю сладко тянет в основании хвоста. Ради таких вздохов он готов махать хвостом, словно цепная собака. Он пододвигается ближе, и их колени соприкасаются. Дыхание Моцзэ становится осязаемым, обжигая и без того полыхающие щёки.        — Бесстыжий лис.       От хрипотцы в тихом шёпоте по спине разбегаются мурашки.        — Красивый лис.       В груди Цзяоцю у самого сердца разливается что-то очень тёплое, волнующее, щемящее и поднимается к горлу, грозя затопить с головой. Он ещё способен вызывать восхищение. Он ещё может быть кому-то нужен. И он не успевает придумать ничего в ответ, потому что ладонь Моцзэ смыкается на его члене. Серое марево перед глазами разбивается на сотню разноцветных пятнышек, а кислород покидает лёгкие быстрее, чем пронзает небеса стрела Ланя. Не сдержавшись, Цзяоцю коротко стонет и вцепляется Моцзэ в плечи.       Пальцы Моцзэ грубые, а прикосновения — поначалу сдержанные, неумелые. У него и правда совсем нет опыта, если не считать таковым общение с правой рукой. Но неопытность в постели никогда не была для Цзяоцю минусом. Она подобна нежному цветку, который может посчастливиться сорвать прежде, чем он превратится в зрелый плод. Пусть зрелые плоды и вкусны, и сытны, но кружат головы и приковывают взгляды не они, а едва-едва распустившиеся весенние бутоны — розы, яблони, сливы. И даже лекарям и поварам вроде Цзяоцю не устоять перед их очарованием. То, как осторожно его ласкает Моцзэ, как старается запоминать, когда получается сделать приятнее всего, заводит едва ли не сильнее, чем умелые ручки лисиц из квартала красных фонарей.       Очень скоро Цзяоцю этого становится мало. Без зрения, без возможности видеть партнёра удовольствие ярче и острее, но ощущение близости размывается и исчезает. Вечно хмурый и молчаливый Моцзэ — какой он сейчас, рядом с ним? Раскрасневшийся, с бисеринками пота на лбу и шее? Улыбается ли он? Кусает ли губы? А может, облизывает их то и дело, и они блестят от влаги, так и напрашиваясь на поцелуи? Закрывает ли он глаза или предпочитает смотреть? На попытке представить глаза Моцзэ, подёрнутые пеленой желания, Цзяоцю сдаётся и тянется за прикосновениями.       Лицо Моцзэ горячее огня, особенно лоб, а чёлка взмокла, хоть выжимай. Цзяоцю прочёсывает её кончиками пальцев, отводит в сторону и возвращается к вискам и скулам. Моцзэ пропускает пару вдохов, но рук не сбрасывает, словно всё понимает. Даже позволяет дотронуться до век — его ресницы дрожат в такт дыханию и щекочут Цзяоцю пальцы. Заменить картинку перед глазами прикосновения не в силах. Но Цзяоцю не чувствует себя разочарованным. Мысленный образ Моцзэ в его голове лишь обретает целостность, обрастая новыми деталями. Самой яркой из них становятся губы: влажные, искусанные в лоскуты. Они похожи на компотные вишни с нежной, но потрескавшейся кожицей. Цзяоцю задерживается на них надолго, особенно на уголках рта.        — Улыбнись, — просит он. — Хоть разок, пока я не вижу.       Губы Моцзэ кривятся, но всё же медленно и неохотно растягиваются в стороны. Вымученная улыбка помещается в ладони Цзяоцю целиком. Он пытается запомнить её во всех деталях, впитать каждым сантиметром кожи. Быть может, так ему удастся представить Моцзэ улыбающимся. Получается слабо: шероховатые искусанные губы щекочут середину ладони, и вдоль позвоночника раз за разом пробегают мурашки, мысли в голове путаются. А когда горячий влажный язык с нажимом проводит от запястья до основания пальцев, Цзяоцю захлёбывается стоном и выгибается так резко, что едва не падает на постель. Свободной рукой Моцзэ подхватывает его и притягивает за талию обратно к себе. А парень быстро учится, осваивается на лету. И слишком быстро наглеет, успевает подумать Цзяоцю. А потом его накрывает.       Слишком много ощущений сразу. Слишком много Моцзэ, его внезапных объятий, его запаха и трепета его тела. Рука на члене; рука, поглаживающая поясницу; язык и губы, продолжающие покрывать ладонь поцелуями без капли жалости. Перегруженные рецепторы искрят и сбоят, нервная система Цзяоцю совсем не рассчитана на такие скачки напряжения. Слишком хорошо. Слишком много «слишком».       Цзяоцю кончает, когда губы Моцзэ снова оказываются у него на запястье, прихватывают тонкую нежную кожу и втягивают в рот. Он едва успевает закусить свой палец и заглушить рвущийся крик от яркого, пронзительного наслаждения — не хватало ещё, чтобы на шум сбежались встревоженные медики госпожи Линши. Пока тело сотрясает долгожданная разрядка, ему остаётся лишь тихо скулить от острого удовольствия, пытаясь не свалиться Моцзэ на грудь. Хотя тот, наверное, был бы совсем не против.       Моцзэ, Моцзэ… Имя вкусно перекатывается на языке и заставляет снова ворочаться внизу живота сладкий тягучий комок остаточного наслаждения. Пожалуй, нужно как следует отблагодарить парня за труды. Заслужил. Сам-то он точно никогда не попросит. Так ведь и не притронулся к себе с тех пор, как оказался в постели Цзяоцю. Сидит, молчит, пошлости всякие думает. Бесстыдник.       Моцзэ удивлённо вздыхает, когда ладони Цзяоцю соскальзывают с его лица и шеи и перемещаются на грудь. Руки всё ещё мелко потряхивает после оргазма, словно в лихорадке, но это совсем не мешает делать ими всякие грязные вещи. Например, сжать твёрдые мышцы сквозь ткань и слегка помять в ладонях.        — Не нужно… — неуверенно шепчет Моцзэ и пытается отстраниться.       Но Цзяоцю не собирается ничего слушать. Под тонкой тканью он находит горошины сосков и надавливает на них большими пальцами. Моцзэ замолкает на середине фразы, давится воздухом. Несколько круговых движений, сжать соски и слегка потянуть — и он наконец-то издаёт свой первый стон, тихий и обречённый. Цзяоцю никогда не слышал, чтобы Моцзэ стонал, даже когда вправлял ему вывихи и переломы, даже когда мазал жгучими лекарствами, даже когда в полевых условиях зашивал его наживую без наркоза. Это звучит как вызов. И это снова заводит.       Словно терпкий зимний глинтвейн, разгорячённая кровь бурлит по венам, бьёт в виски и нежные уши барабанной дробью. Пьяный без вина, Цзяоцю беспорядочно шарит ладонями по телу Моцзэ. Вниз по твёрдому прессу; вверх, к соскам и ключицам; в стороны, к подмышкам; и оттуда снова вниз, к талии. На животе его поджидает сюрприз. Прежде, чем Цзяоцю понимает, во что вляпались пальцы, он успевает размазать по кубикам пресса вязкие капли. А когда понимает, что это брызги его собственного семени, останавливаться уже поздно. И он продолжает гладить, сжимать и мять, с удовольствием отмечая, как сбивается с дыхания Моцзэ, как выгибается в руках его тело, то убегая от ласк, то прося о большем. С губ срываются новые стоны, стыдные, томные. Пальцы Цзяоцю в последний раз оглаживают пресс, впиваясь, царапая кожу через рубаху, и спускаются ниже.       Каким образом Моцзэ умудрялся держать себя в руках с таким стояком, не поддаётся пониманию. Даже сквозь плотную ткань форменных штанов проступает липкое пятно смазки. От одного только прикосновения через одежду Моцзэ протяжно стонет сквозь зубы и спешит зажать себе рот. Его броня из хладнокровия и напускной суровости, что наращивалась годами, рассыпается, словно замок из песка. Пользуясь этой слабостью, Цзяоцю тянет за пояс штанов вместе с трусами, высвобождает набухший член и проходится по нему вверх-вниз кольцом из пальцев. Моцзэ снова издаёт дрожащий стон, такой несчастный и надрывный, что можно подумать, что он в самом деле страдает. Вот только Цзяоцю так просто не разжалобить. Этими страдальческими стонами и всхлипами хочется упиваться, словно дивным нектаром — громче, сильнее, о да, ещё немного. Выжать из Моцзэ всю чувственность, которую он так долго прятал внутри себя, и выпить её до дна.       Стараясь смотреть туда, где должно находиться лицо Моцзэ, Цзяоцю опускается на локти и касается языком его члена. А затем, не отводя глаз, одним медленным, тягучим движением облизывает от основания до головки.        — Цзяо… — умоляюще всхлипывает Моцзэ.       Член на языке дёргается, и в лицо Цзяоцю выплёскиваются горячие капли. Он не успевает отпрянуть, только зажмуриться, чтобы не попало в глаза.       Попадает везде.       В комиссии по алхимии снова воцаряется приятная послеобеденная тишина, и нарушает её лишь тяжёлое сорванное дыхание Моцзэ. И не скажешь, что он ежедневно наматывает с генералом километры на утренней пробежке, а потом остаётся на силовые тренировки. Цзяоцю кое-как переводит дух и глотает попавшие на язык и губы капли. На вкус как долгое воздержание: сложно назвать приятным, но и ничего необычного или нездорового. Со стороны Моцзэ доносится негромкий удивлённый вздох. За возможность увидеть в этот момент его лицо Цзяоцю почти готов убить.       Он находит в себе силы подняться с локтей, облизывает губы и осторожно подносит руки к лицу.       — П-прости, — бормочет Моцзэ.       Его сперма тяжёлыми густыми каплями липнет к кончикам пальцев, тянется за ними тонкими ниточками. Она повсюду: на щеках, на носу, на ресницах, даже в волосах. Без зеркала, умывальника и, само собой, зрения тут никак не справиться, только размажешь ещё сильнее. Цзяоцю отдёргивает пальцы и беспомощно трясёт испачканной рукой. Да уж, не таким внезапным и бурным он представлял финал этих посиделок. Никому из партнёров Цзяоцю не позволял себя так отделать.       Но отчего-то злиться или обижаться у него не получается. Может, дело в обескураживающей искренности Моцзэ. А может, просто не осталось сил. Вместе с силами ушли и мрачные мысли, и Цзяоцю чувствует приятное опустошение. Лицо снова начинает гореть. Сладкий стыд мальчишки, сорвавшего запретный плод, тепло пульсирует в животе. Доказательство его грехов не только налицо — буквально на лице. Но почему-то уголки губ Цзяоцю сами собой разъезжаются в стороны, и он решительно ничего не может с этим поделать. И что-то ему подсказывает, что водой эту дурацкую улыбку, в отличие от следов их маленькой шалости, просто так не смыть.       А пока Цзяоцю неловко разводит руками и улыбается Моцзэ:        — Кажется, на этот раз мне правда нужна твоя помощь.