Репортаж на закуску

Антон вернулся в свою комнату на дрожащих ногах, его сердце все еще колотилось как безумное, а в ушах звенели слова Арсения: "Увидимся... в твоих снах". Закрыв за собой дверь, он прислонился к ней спиной, словно пытаясь физически отгородиться от всего, что произошло. Но воспоминания не собирались отступать — они кружили в его сознании, яркие и острые, как осколки разбитого стекла. Он медленно подошел к кровати и сел на край, снимая с шеи амулет. Красный камень тускло мерцал в полумраке комнаты, отбрасывая рубиновые отблески на его ладонь. Антон внимательно рассматривал его, поворачивая в пальцах, чувствуя странное тепло, исходящее от камня. Защита от внушения вампиров. От контроля. От Арсения. "Зачем он дал мне это?" — думал Антон, проводя пальцем по гладкой поверхности камня. — "Если он действительно хотел меня, почему не взял? Почему дал мне возможность сопротивляться?" Он вспомнил выражение лица Арсения, когда тот надевал на него амулет — странная смесь решимости и чего-то почти похожего на нежность. Это не вязалось с образом безжалостного хищника, который он демонстрировал всем остальным. Словно под маской опасного, развязного вампира скрывалось что-то еще, что-то более сложное и глубокое. Антон встал и начал расхаживать по комнате, не в силах усидеть на месте. Его мысли были хаотичными, прыгая от одного воспоминания к другому без какой-либо логики или последовательности. Он вспомнил, как Арсений защитил его от Александра, как встал между ним и другими вампирами, словно щит. "Потому что ты мой. Только мой. И я не делюсь." Эти слова, произнесенные с такой собственнической уверенностью, до сих пор вызывали дрожь. Но была ли это дрожь страха или... чего-то другого? Антон остановился перед зеркалом, глядя на свое отражение. Его глаза были слишком яркими, зрачки расширены, на щеках все еще горел румянец. Он выглядел... возбужденным. Взволнованным. Живым, как никогда прежде. "Что со мной происходит?" — подумал он, проводя рукой по волосам. — "Я в доме, полном вампиров, которые видят во мне не более чем еду, а я... я хочу одного из них. Хочу вопреки всем правилам, всему здравому смыслу." Он вспомнил, как язык Арсения скользил по его ладони, по его пальцам, по его запястью, и почувствовал, как новая волна жара разливается по его телу. Это было так неправильно, так опасно, но в то же время так... захватывающе. "Может быть, я просто схожу с ума," — подумал он, возвращаясь к кровати. — "Может быть, это какой-то странный вариант стокгольмского синдрома. Или, может быть, он все-таки как-то влияет на меня, несмотря на амулет." Но глубоко внутри он знал, что дело не в этом. Его влечение к Арсению было слишком сильным, слишком реальным, чтобы быть просто результатом вампирского внушения. Это было что-то более глубокое, более темное — желание, которое всегда было в нем, но которое он никогда не осмеливался признать. Антон лег на кровать, все еще сжимая амулет в руке. Красный камень пульсировал, словно маленькое сердце, словно он был живым существом, а не просто куском минерала. Антон закрыл глаза, но тут же открыл их снова — под веками тут же возникло лицо Арсения, его темные, гипнотические глаза, его соблазнительные губы, его опасная, хищная улыбка. "Я должен спать," — подумал он. — "Завтра мне нужно будет как-то выбраться отсюда. Найти телефон, позвонить кому-нибудь, попросить о помощи." Но даже когда он думал об этом, часть его не хотела уезжать. Часть его хотела остаться, хотела увидеть, что будет дальше, хотела... Арсения. Он перевернулся на бок, затем на спину, затем снова на бок. Сон не шел. Каждый раз, когда он закрывал глаза, он видел Арсения, чувствовал его прикосновения, слышал его голос: "Когда я возьму тебя, Антон Шастун, это будет по моим правилам. И ты будешь умолять меня об этом." Часы тянулись медленно, словно патока. Антон вставал, пил воду из графина на столике, снова ложился, снова вставал. Амулет он так и не выпускал из рук, словно это был якорь, удерживающий его в реальности. Он думал о том, что сказал Виктор: "Он даже не помечен. Ты еще не пил его кровь. Он чист, девственен." Что это значило? Что происходило, когда вампир пил кровь человека? Создавалась ли какая-то связь? И если да, то какая? Антон вспомнил, как Арсений реагировал на эти слова — с какой-то странной смесью гордости и... смущения? Словно тот факт, что он еще не попробовал кровь Антона, был чем-то необычным, чем-то, что выделяло его среди других вампиров. "Почему?" — снова и снова задавался вопросом Антон. — "Почему он защищает меня? Почему не позволяет другим прикасаться ко мне? Почему дал мне этот амулет?" Он не находил ответов, только больше вопросов, которые кружили в его голове, не давая ему уснуть. Наконец, когда ночь уже начала уступать место рассвету, и первые бледные лучи солнца проникли сквозь щели в тяжелых шторах, Антон почувствовал, как усталость наконец берет свое. Его веки стали тяжелыми, мысли — более медленными и туманными. Последнее, о чем он подумал перед тем, как провалиться в сон, было обещание Арсения: "Увидимся... в твоих снах." И странным образом эта мысль не пугала его. Напротив, она наполняла его странным, почти болезненным предвкушением. Амулет выскользнул из его ослабевших пальцев и упал на подушку рядом с его головой. Красный камень мерцал в первых лучах рассвета, словно капля крови на белом снегу. Антон закрыл глаза и позволил сну наконец овладеть им. И если в его снах был темноволосый вампир с опасной улыбкой и гипнотическими глазами, то это было между ним и его подсознанием.

***

Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в насыщенные оранжево-красные тона, когда Олеся решительным шагом направилась к комнате гостя, буквально волоча за собой недовольного Арсения. — Я не понимаю, зачем ты меня сюда тащишь, — ворчал Арсений, хотя и не особо сопротивлялся. — Он прекрасно может проспать хоть до следующего вечера. Олеся закатила глаза, не замедляя шага. — Потому что он человек, Арс. Ему нужно есть. И пить. И, знаешь, все эти странные человеческие штуки, о которых ты, кажется, забыл за последние пару столетий. Арсений фыркнул, но продолжил следовать за ней. Когда они подошли к двери комнаты Антона, Олеся остановилась и повернулась к брату, ее взгляд внезапно стал серьезным, почти тревожным. — И еще, — добавила она, понизив голос, — я хочу, чтобы ты объяснил мне, что происходит. Почему ты так странно себя ведешь с ним? Арсений отвел взгляд, его лицо стало непроницаемым. — Не странно, — сказал он слишком быстро. — Он просто... интересный. Олеся скептически подняла бровь. — Арс, я знаю тебя почти четыре столетия. Ты никогда не был таким... защитником. Обычно ты первый, кто устраивает неприятности, а не предотвращает их. Она сделала шаг ближе, ее глаза сузились. — Я надеюсь, ты не собираешься повторять то, что случилось 210 лет назад, — сказала она тихо, но в ее голосе была сталь. — Потому что если это так, клянусь, я не позволю тебе и пальцем его тронуть. Мы не можем пережить это снова, Арс. Не после всего, что произошло. Арсений вздрогнул, словно она ударила его. На его лице промелькнуло выражение боли, почти агонии, но оно исчезло так быстро, что Олеся не была уверена, не показалось ли ей. — Это другое, — сказал он наконец, его голос был хриплым, словно ему было трудно говорить. — Он не... это не то же самое. Олеся долго смотрела на него, словно пытаясь увидеть правду в его глазах, затем вздохнула и кивнула. — Хорошо, — сказала она. — Я поверю тебе. Пока. Но помни мои слова, Арс. Я не позволю истории повториться. С этими словами она тихо открыла дверь и проскользнула внутрь, жестом приглашая Арсения следовать за ней. Комната была погружена в полумрак — тяжелые шторы были плотно задернуты, пропуская лишь тонкие полоски угасающего солнечного света. В этом приглушенном освещении они увидели Антона, спящего на огромной кровати. Он лежал на боку, одна рука была подложена под голову, другая свободно раскинута на подушке. Ночная рубашка, которую Олеся выдала ему прошлым вечером — белая, слишком большая для его худощавого тела — сползла с одного плеча, обнажая длинную шею и острую ключицу. Ворот был расстегнут почти до середины, открывая вид на гладкую кожу и легкую тень от впадинки между ключицами. Нижний край рубашки задрался, обнажая полоску плоского живота с едва заметной дорожкой темных волос, уходящей под пояс пижамных штанов, которые сидели низко на узких бедрах, подчеркивая выступающие тазобедренные косточки. Его кудри разметались по подушке в художественном беспорядке, несколько прядей падали на лоб и щеки, смягчая острые черты лица и придавая ему почти мальчишеский вид. Длинные ресницы отбрасывали тени на высокие скулы, а полные губы были слегка приоткрыты, выпуская тихие, ровные выдохи. Рядом с его головой на подушке лежал амулет, который Арсений дал ему прошлой ночью. Красный камень тускло мерцал в полумраке, словно подмигивая вампирам. Олеся замерла, когда увидела амулет. Ее глаза расширились от шока, и она медленно повернулась к Арсению, который стоял у двери, не отрывая взгляда от спящего журналиста. — Это... это же семейный амулет, — прошептала она, ее голос дрожал от удивления и чего-то похожего на возмущение. — Ты отдал ему наш семейный амулет? Единственную реликвию, которая осталась от матери? Арсений не ответил, его взгляд был прикован к Антону. Его глаза потемнели, зрачки расширились, почти полностью поглощая радужку, а на губах играла легкая, самодовольная улыбка. Он смотрел на спящего журналиста с нескрываемым голодом, с откровенным желанием, которое было почти осязаемым в воздухе между ними. Олеся проследила за его взглядом и тихо вздохнула. — Арс, — позвала она, но он, казалось, не слышал ее, полностью поглощенный видом спящего журналиста. — Арсений! Он наконец оторвал взгляд от Антона и посмотрел на сестру, но в его глазах все еще плясали опасные огоньки. — Что? — спросил он, его голос был низким, почти мурлыкающим. — Амулет, — повторила Олеся. — Ты отдал ему наш семейный амулет. Почему? Арсений снова посмотрел на Антона, его взгляд скользнул по обнаженному плечу, по длинной шее, по полоске кожи на животе, и его улыбка стала шире, обнажая кончики острых клыков. — Он нуждался в защите, — сказал он просто, словно это все объясняло. Олеся покачала головой, не понимая. — Арс, мы хранили этот амулет четыре столетия. Он единственное, что осталось от нашей человеческой жизни. И ты просто... отдал его человеку, которого знаешь пару дней? Арсений пожал плечами с ленивой грацией, его глаза все еще не отрывались от Антона. — Он вернет его, когда уйдет, — сказал он, хотя в его голосе прозвучало что-то похожее на сомнение, словно он не был уверен, что хочет, чтобы Антон уходил. Олеся хотела сказать что-то еще, но решила отложить этот разговор на потом. Вместо этого она подошла к кровати и наклонилась над спящим журналистом. — Он действительно красивый, — заметила она, изучая лицо Антона. — Такой... чистый. Неудивительно, что он тебе нравится. Арсений хмыкнул, подходя ближе. — Ты даже не представляешь, насколько, — сказал он, и в его голосе было что-то темное, почти опасное. — Он не просто красивый. Он... особенный. Олеся бросила на брата предупреждающий взгляд, но решила не спорить. Вместо этого она наклонилась над кроватью и легко провела пальцем по щеке Антона. — Пора просыпаться, соня, — сказала она мягко. — День уже почти закончился. Антон что-то пробормотал во сне, но не проснулся. Олеся улыбнулась и наклонилась ближе, ее дыхание теперь щекотало его ухо. — Антон, — позвала она, чуть громче. — Просыпайся. Антон поморщился и перевернулся на спину, но глаза не открыл. Олеся хмыкнула и взяла с прикроватного столика павлинье перо, которое, очевидно, служило закладкой для книги, лежавшей там же. Она начала легонько водить пером по лицу и шее Антона, создавая щекочущие, дразнящие ощущения. — Вставай, вставай, соня, — напевала она, продолжая свои действия. Антон наконец начал реагировать. Он поморщился, попытался отмахнуться от пера, затем перевернулся на другой бок, бормоча что-то неразборчивое. Олеся не сдавалась. Она наклонилась еще ближе, ее дыхание теперь обжигало его шею, а перо продолжало свой танец по его лицу. — Просыпайся, красавчик, — прошептала она. — Уже почти ночь. Антон вдруг резко перевернулся, почти сталкиваясь лбами с Олесей, и, не открывая глаз, пробормотал: — Отвали, Димон, еще пять минут... Чтоб тебя черти драли, дай поспать, блядь... Олеся отпрянула, удивленно моргая, а затем расхохоталась, не в силах сдержаться. Ее смех, звонкий и искренний, заполнил комнату. Арсений, стоявший у дальней стены со скрещенными на груди руками, тоже не смог сдержать смех, глубокий и бархатистый, который странным образом сочетался со смехом Олеси, создавая почти музыкальную гармонию. Антон наконец начал просыпаться. Он медленно открыл глаза, моргая и пытаясь сфокусировать взгляд в полумраке комнаты. Затем, все еще не до конца осознавая, где находится, он потянулся с кошачьей грацией — выгнул спину, подняв руки над головой и вытянув длинные ноги. Рубашка задралась еще выше, обнажая плоский живот почти до ребер, а штаны сползли еще ниже, открывая вид на резкие линии тазобедренных косточек. Его движения были медленными, ленивыми, полными неосознанной чувственности, которая была тем более соблазнительной из-за своей естественности. Арсений наблюдал за этим зрелищем с нескрываемым удовольствием, его глаза потемнели, а на губах играла самодовольная, почти хищная улыбка. Он не скрывал своего интереса, своего голода, своего желания. Его взгляд скользил по телу Антона с откровенным восхищением, задерживаясь на каждой обнаженной части кожи, словно он мысленно уже пробовал ее на вкус. Олеся заметила этот взгляд и нахмурилась. Она инстинктивно сделала шаг ближе к кровати, словно пытаясь защитить Антона от хищного интереса Арсения. Антон зевнул, прикрывая рот ладонью, и сел, медленно приходя в себя. Его кудри были растрепаны, создавая вокруг головы своеобразный ореол, а на щеке остался след от подушки. Он выглядел одновременно очаровательно уязвимым и неосознанно соблазнительным. — Что за... — начал он, все еще не до конца проснувшись. — Где я... И тут реальность обрушилась на него, словно ведро ледяной воды. Он резко выпрямился, глаза широко распахнулись, когда он увидел Олесю, стоящую рядом с кроватью с пером в руке, и Арсения, прислонившегося к дальней стене с выражением, которое можно было описать только как голодное. — Твою мать, — выдохнул он, инстинктивно натягивая одеяло повыше. — Я не в Канзасе, Тото. Олеся снова рассмеялась, ее глаза сверкали весельем. — Доброе утро, — сказала она, хотя за окном уже темнело. — Или, скорее, добрый вечер. Ты проспал весь день. Антон провел рукой по волосам, пытаясь привести их в порядок, хотя это только усугубило беспорядок на его голове. — Весь день? — переспросил он, все еще не до конца проснувшись. — Сколько сейчас времени? — Почти восемь вечера, — ответила Олеся. — Мы решили разбудить тебя, пока ты не умер от голода. Антон бросил быстрый взгляд на Арсения, который все еще стоял у стены, его глаза скользили по телу Антона с нескрываемым интересом. Когда их глаза встретились, Арсений не отвел взгляд — напротив, он улыбнулся шире. Антон почувствовал, как краска заливает его лицо, и быстро отвел взгляд, смущенный интенсивностью своей реакции. — Ну, — сказал он, пытаясь звучать непринужденно, — если это была попытка разбудить меня нежно, то я бы хотел увидеть, как вы будите кого-то, когда действительно хотите, чтобы они проснулись. Олеся улыбнулась, и в ее улыбке было что-то теплое, почти материнское. — О, поверь мне, — сказала она, и ее голос был мягким, успокаивающим, — я могу быть очень настойчивой, когда это необходимо. Но я предпочитаю более... цивилизованные методы. Она бросила быстрый взгляд на Арсения, словно намекая, что не все разделяют ее предпочтения. Антон заметил этот взгляд и сглотнул, внезапно осознавая, насколько уязвимым он был в этот момент — полуодетый, только что проснувшийся, в комнате с двумя вампирами. Его рука инстинктивно потянулась к амулету, лежащему на подушке, и он незаметно сжал его в ладони, чувствуя странное успокоение от его тепла. Олеся заметила этот жест и снова посмотрела на амулет, ее выражение стало серьезным. — Этот амулет, — сказала она, кивая на красный камень в руке Антона, — он очень важен для нашей семьи. Это единственная реликвия, которая осталась от нашей матери. Мы хранили его почти четыре столетия. Антон удивленно посмотрел на камень в своей руке, затем перевел взгляд на Арсения, который наконец оторвался от стены и медленно подошел ближе. — Я... я не знал, — сказал Антон, чувствуя странную смесь смущения и чего-то похожего на благоговение. — Я могу вернуть его, если... — Нет, — прервал его Арсений, и его голос был низким, почти интимным. — Оставь его. Пока ты здесь, он твой. Олеся бросила на брата долгий, непонимающий взгляд, но решила не спорить при Антоне. — Я, э-э, — начал Антон, не зная, что сказать, — спасибо, что разбудили. Я действительно голоден. Олеся кивнула, словно ожидала этого. — Я распорядилась, чтобы тебе приготовили ужин, — сказала она. — Он будет ждать тебя в малой столовой через полчаса. Этого достаточно, чтобы ты мог... привести себя в порядок? Антон кивнул, благодарный за возможность побыть одному и собраться с мыслями. — Да, более чем, — сказал он. — Спасибо. Олеся улыбнулась и направилась к двери. Проходя мимо Арсения, она легко коснулась его плеча, словно приглашая следовать за ней. Но Арсений не двинулся с места, его глаза все еще были прикованы к Антону. — Арс, — позвала Олеся, остановившись у двери, ее голос был мягким, но в нем звучало явное предупреждение. — Ты идешь? Арсений наконец оторвал взгляд от Антона и повернулся к сестре. — Через минуту, — сказал он, и его голос был полон ленивой уверенности. — Мне нужно поговорить с нашим гостем. Олеся бросила на него долгий, предупреждающий взгляд, затем перевела взгляд на Антона, словно оценивая, нуждается ли он в ее защите. — Я буду в порядке, — сказал Антон, заметив ее беспокойство. — Честно. Олеся еще секунду колебалась, затем кивнула и вышла из комнаты, но прежде чем закрыть дверь, она бросила на Арсения еще один предупреждающий взгляд, который ясно говорил: "Не смей ничего делать." Когда они остались одни, Арсений наконец отлепился от стены и медленно подошел к кровати. Его движения были плавными и Антон почувствовал, как его сердце начинает биться быстрее. — Как спалось? — спросил Арсений, и его голос был низким, почти интимным. — Я надеюсь, тебе снились... приятные сны. Антон сглотнул, чувствуя, как его сердце ускоряет ритм. Присутствие Арсения, его взгляд, его голос — все это вызывало в нем странную смесь страха и возбуждения, которую он никогда раньше не испытывал. — Нормально, — ответил он, стараясь звучать непринужденно, хотя его голос был слегка хриплым после сна. — Без особых сновидений. Это была ложь. Ему снился Арсений — его руки, его губы, его глаза. Сны были настолько яркими, настолько реальными, что даже сейчас Антон чувствовал призрачные прикосновения на своей коже. Арсений улыбнулся, словно знал правду, и сделал еще один шаг ближе. Теперь он стоял прямо у края кровати, его фигура отбрасывала длинную тень в полумраке комнаты. — Жаль, — сказал он, и его голос был полон притворного разочарования. — А мне казалось, что я пообещал тебе встречу... во сне. Он медленно протянул руку и легко, почти невесомо коснулся подбородка Антона, заставляя его поднять голову. Его прикосновение было прохладным, но странным образом обжигающим, словно лед, который оставляет ожог на коже. — Ты все еще держишь амулет, — заметил он, глядя на руку Антона, где все еще был зажат красный камень. — Хорошо. Не снимай его. Антон нахмурился, не понимая, но не отстранился от прикосновения. Было что-то гипнотическое в глазах Арсения, что-то, что не позволяло ему отвести взгляд. — Почему? — спросил он. — Я думал, он защищает от... от тебя. От твоего внушения. Арсений улыбнулся, и в его улыбке было что-то хищное, но в то же время странно уязвимое. — Именно, — сказал он, его голос был низким. — Я хочу, чтобы ты знал, что все, что ты чувствуешь, — это твои собственные эмоции. Твои собственные... желания. Антон почувствовал, как краска заливает его лицо. Он хотел отвести взгляд, но пальцы Арсения на его подбородке не позволяли ему это сделать. — Это смешно, — сказал он, пытаясь звучать саркастично, но его голос дрогнул. — Ты просто... играешь со мной. Это все твоя работа, твои манипуляции. Я не... — Не что? — перебил его Арсений, его глаза сверкнули чем-то темным, почти опасным. — Не хочешь меня? Не думаешь обо мне? Не мечтаешь о моих прикосновениях? Его пальцы слегка сжались на подбородке Антона, не причиняя боли, но напоминая о своей силе. — В твоих руках защита от меня, от моих чар, — сказал он, кивая на амулет. — Так ответь себе честно, Антон Шастун: почему же ты так реагируешь на меня? Антон открыл рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле. Что он мог сказать? Что Арсений прав? Что он действительно хочет его, думает о нем, мечтает о его прикосновениях? Что с того момента, как он впервые увидел его, что-то внутри него изменилось, словно ключ повернулся в замке, открывая дверь, о существовании которой он даже не подозревал? — Я... не знаю, — сказал он наконец, и это была правда. Он действительно не понимал, что с ним происходит, почему он так реагирует.. Арсений смотрел на него долгое мгновение, его глаза были непроницаемыми, словно он пытался прочитать что-то в глубине души Антона. Затем он медленно отпустил его подбородок и отступил на шаг, создавая между ними небольшое расстояние. — Тебе лучше подготовиться к ужину, — сказал он, его голос снова стал легким, почти игривым, словно предыдущий момент интимности никогда не существовал. — Моя сестра очень серьезно относится к приемам пищи. Особенно когда дело касается гостей, которые ей нравятся. Антон кивнул, не доверяя своему голосу. Он все еще чувствовал призрачное прикосновение пальцев Арсения на своем подбородке, все еще видел тот странный, почти уязвимый взгляд в его глазах. — И, Антон, — добавил Арсений, остановившись у двери, его рука уже лежала на дверной ручке, — если тебе что-нибудь понадобится... что угодно... просто позови меня. Я всегда услышу. С этими словами он вышел из комнаты, тихо закрыв за собой дверь, оставив Антона одного с его мыслями, его сомнениями и его странными, непрошенными желаниями. Антон еще несколько минут сидел неподвижно, пытаясь собраться с мыслями. Его сердце все еще билось слишком быстро, а в голове был полный хаос. Что с ним происходит? Почему он реагирует на Арсения так... интенсивно? И что имела в виду Олеся, когда говорила о том, что произошло 210 лет назад? Он посмотрел на амулет в своей руке. Красный камень тускло мерцал в полумраке, словно в нем пульсировала собственная жизнь. Семейная реликвия, которую они хранили четыре столетия. И Арсений просто... отдал ее ему. Почему? Арсений был прав в одном: амулет защищал его от вампирского внушения. Так почему же он все еще чувствовал это странное притяжение? Почему его сердце билось быстрее, когда Арсений был рядом? Почему его кожа горела от его прикосновений? Антон вздохнул и встал с кровати, решив, что сейчас не время для этих мыслей. Ему нужно было привести себя в порядок, подготовиться к ужину, а главное — попытаться найти способ связаться с внешним миром. Он все еще был пленником, несмотря на всю доброту Олеси и странный интерес Арсения. Он надел амулет на шею, чувствуя, как тяжелый камень ложится на грудь, и направился в ванную. У него было полчаса, чтобы подготовиться к ужину и, возможно, придумать план побега. Хотя, странным образом, мысль о побеге уже не казалась такой привлекательной, как раньше. Антон покачал головой, отгоняя эти мысли. Это было просто стокгольмский синдром, ничего больше. Он не мог действительно хотеть остаться здесь, в доме, полном вампиров. Не мог действительно хотеть Арсения. Это было безумие. И все же, когда он посмотрел на себя в зеркало, он увидел в своих глазах что-то новое, что-то темное и голодное, что не было там раньше. Что-то, что пугало его почти так же сильно, как и сам Арсений.