Ангел в белой одежде

Шуай лежал на боку, упершись локтем в подушку и смотрел на Лань Чжаня. Тот лежал на спине, глаза закрыты, но по едва заметному движению ресниц и лёгкой улыбке в уголках губ было ясно, что он не спит. Солнечный свет уже вовсю играл на его обнажённой, испещрённой следами груди. После неторопливого утреннего секса в воздухе висела ленивая, довольная усталость. — Эй — тихо позвал Шуай. — Ммм. — А что там, в той шкатулке? — Шуай провёл пальцем по его соску, заставляя его подрагивать. — Той, от мастера Лю. Ты так и не показал. Спрятал в ящик и всё. Лань Чжань медленно открыл глаза. Золотые зрачки сузились от света, а в их глубине промелькнуло что-то живое, почти игривое. Та самая шкатулка. Вещь, заказанная в минуту редкой, почти безумной смелости. «Чтобы разнообразить репертуар» съязвил бы Шуай. Мастер Лю, человек без тени смущения, лишь кивнул тогда: «Интересная задача. Хвостик будет из меха белого горного зайца, нежнейший. Обещаю, господин Ханьгуань-цзюнь, он не вызовет раздражения». — О-о-о, — протянул Шуай, увидев эту усмешку. Его собственный интерес вспыхнул ярче. — У тебя такое лицо, будто там спрятаны все сокровища Шу. Контрабанда? Запретный свиток? Или... — он прищурился. — что-то, что стыдно показывать при свете дня? Использовать сейчас? пронеслось в голове Лань Чжаня. Утренние доклады, тренировка, советы… Расписание висело в его голове нерушимыми колонками. Но под этим жадным, оживляющимся взглядом все колонки начали расплываться. Мысль о том, чтобы наблюдать, как его глаза округлятся от удивления, а затем затуманятся от нового, непривычного ощущения… Эта мысль была сильнее любого долга. — Позже — попытался сказать Лань Чжань своим обычным, не допускающим возражений тоном, но вышло как-то… мягко. Слишком мягко для запрета. — «Позже» - это когда я умру от любопытства? — Шуай фыркнул. Его пальцы теперь водили уже не по соску, а по линии челюсти Лань Чжаня, настойчиво и требовательно. — Или это что-то такое, что мне не понравится? — Напротив — тихо ответил Лань Чжань, и его рука легла на бедро Шуая, притягивая его ближе. — Боюсь, тебе понравится слишком сильно. Это был вызов, Шуай никогда не умел им пренебрегать. Прежде чем Лань Чжань успел среагировать, Шуай проворно вскочил с кровати. Голый, ещё липкий, с картой следов на коже, он перебежал комнату к столу, щёлкнул потайным механизмом на ящике (он подсмотрел комбинацию неделю назад) и вытащил ту самую лаковую шкатулку. — Ага! Попался! — торжествующе воскликнул он, вернувшись на кровать и плюхнувшись сверху на Лань Чжаня. Он водрузил шкатулку ему на грудь. — Ну? Открывай. Или я сам? Сделаю вид, что сломал. Лань Чжань взглянул на него, на этого наглого, прекрасного человека, который сидел на нём верхом, не оставляя выбора. Расписание дня в его голове рассыпалось в прах с приятным, невесомым шелестом. Он медленно положил руки на его бёдра, ощутив под пальцами тёплую, упругую плоть, и щёлкнул замочком. Внутри, на тёмно-синем бархатном ложе, лежало это. Предмет был выполнен с безупречной эстетикой Гусу. Основа — три гладких шарика из глянцевого белого силикона, чистого, как первый снег, плавно перетекающих друг в друга. Но изюминкой, сводящей с ума своим контрастом, был хвостик на тонком, гибком основании. Он был пушистым, воздушно-белым, сделанным из меха горного зайца, невинным и оттого невероятно развратным. Шуай замер. Его первоначальный азарт сменился немой процессией эмоций: узнавание, смущение от этой почти игрушечной детали, и затем медленное, горячее осознание, поднимающееся из глубины живота. Он потянулся и осторожно провёл пальцем по гладким шарикам, а затем коснулся меха. Он был нежнейшим. — Это… чтобы… — начал он, но слова застряли. Вместо них щёки залил густой румянец. — Да — тихо подтвердил Лань Чжань, наблюдая за каждой его реакцией как за самым увлекательным спектаклем. — Мастер Лю заверил, размер обучающий. Для постепенности. И для ношения. — Он сделал паузу, позволяя смыслу осесть. — Чтобы чувствовать себя занятым. Даже когда я на совете. Шуай посмотрел на него, потом снова на игрушку. На его лице появилась медленная, понимающая улыбка, но в глазах плескалась тревога. — И ты хотел, чтобы я… ходил с этим? С этим… хвостиком? — Ммм — согласился Лань Чжань и его губы приподнялись в том самом редком выражении, которое было одновременно ласковым и безжалостным. — Думал. Особенно когда ты ноешь, что скучно, а я должен слушать доклад о поставках риса. Это могло бы… занять тебя. Он видел борьбу: желание попробовать, уступить его фантазии и естественный страх перед неизвестным. Видел, как пальцы Шуая сжимают и отпускают силикон. — Я… хочу — выдохнул Шуай наконец, но голос его дрогнул. — Просто… я не знаю… как это будет. Выглядит… внушительно. — Я покажу — просто сказал Лань Чжань. Он приподнялся, взял у него из рук пробку и флакон с маслом, которое Шуай так и не открыл. Его движения были медленными, ритуальными. Он налил масло на пальцы, согревая его, а затем начал смазывать шарики один за другим, тщательно, до блеска. Он положил это на простыню и мягко, но уверенно повернул Шуая к себе спиной, уложив его на бок. Его ладонь легла на напряженную поясницу, большие пальцы начали делать медленные, круговые движения, растягивая и расслабляя мышцы. Затем он мягко, но уверенно повернул Шуая к себе спиной, уложив его на бок. Его ладонь легла на напряжённую поясницу, большие пальцы начали делать медленные, круговые движения, растягивая и расслабляя мышцы. — Дыши — тихо напомнил он, когда почувствовал дрожь под пальцами. Его другие пальцы, смазанные, тёплые, скользнули ниже, лаская. — Вдох… и выдох. Вот так. Когда тело под его руками начало смягчаться, Лань Чжань взял игрушку. Он поднёс кончик первого шарика к подготовленному входу. — Первый шарик самый маленький. Ты его даже не почувствуешь, — сказал он, на выдохе Шуая, с невесомым, осторожным давлением, он ввёл его внутрь. Для Шуая это было странное ощущение — гладкая, тёплая округлость, мягко преодолевающая сопротивление, и затем... просто присутствие. Лёгкая, едва уловимая полнота. Он затаил дыхание, глаза широко раскрылись, вглядываясь в пространство, пытаясь осознать этот новый параметр своего тела. — Ну? — спросил Лань Чжань, замирая, его пальцы нежно лежали на пояснице Шуая. — …Ничего — с чистым удивлением выдохнул Шуай. — То есть… чувствую. Но не больно. Странно. — Хорошо — похвалил Лань Чжань. В его голове мелькнула мысль, быстрая и яркая: «Смотрится это на нём так… правильно. Естественно. Как будто так и должно быть». Он не спешил. Он дал ему привыкнуть к этому первому, крошечному вторжению, продолжая ласкать его спину и бёдра. Только когда Шуай сам непроизвольно прогнулся навстречу, чуть раздвинув колени, он двинулся дальше. Перед вторым шариком Лань Чжань снова обильно смазал игрушку. Его взгляд прилип к этой нежной, уязвимой коже, принимающей белый силикон. — Второй — просто сообщил он. И с чуть большим, но всё таким же неумолимо плавным усилием, он ввёл следующий шарик. На этот раз Шуай издал тихий, сдавленный звук глубокого удивления и нарастающего возбуждения. Его внутренние мышцы инстинктивно сжались вокруг нового объёма, а затем, под ласкающими пальцами Лань Чжаня, постепенно расслабились, приняв его. Лань Чжань наблюдал, заворожённый: как меняется дыхание Шуая, как розовеет кожа на его плечах, как его пальцы впиваются в простыню. «Изумительно — пронеслось у него в голове. — Как он принимает это. Как его тело открывается, доверяется. Этот вид… дороже любой сокровищницы». — Всё в порядке? — проверил он вслух, чувствуя, как дрожит тело под ним от натянутого наслаждения. — Да… — голос Шуая был хриплым, лишённым воздуха. Он сделал неуверенное движение бёдрами, пробуя новое ощущение. — Тяжелее. Чувствую… каждый миллиметр. — Скоро — пообещал Лань Чжань, его собственное дыхание стало чуть глубже. Третий шарик потребовал терпения и от него самого. Мысли текли плавно: «Неторопливость — ключ. Он должен захотеть этого сам, всем телом. Должен почувствовать, как его наполняют по собственной воле». Он вводил его миллиметр за миллиметром, останавливаясь при малейшем намёке на сопротивление, возвращаясь к ласкам, к шёпоту, пока, наконец, и он не скрылся внутри с тихим, влажным звуком, который Лань Чжань счёл самым сладостным звуком на свете. Основание с пушистым хвостиком аккуратно легло снаружи, как нежный бант на самом сокровенном даре. Шуай лежал неподвижно, тяжело и прерывисто дыша. Ощущение было глубоким, растягивающим, постоянным. Полнота, которая не отпускала. Волны тепла и лёгкого, щекочущего давления расходились от таза. Он осторожно, почти боязно, пошевелил бёдрами и шарики внутри ответно, едва уловимо сместились, вызвав новый спазм удовольствия, волной прокатившийся от самого низа живота до колен. Он застонал, низко и глухо, не в силах сдержать реакцию на это внутреннее, интимное движение. Лань Чжань обнял его сзади, прижал к своей груди, чувствуя каждую пульсацию, каждое микродвижение внутри него. — Нравится? — прошептал он ему в самое ухо, уже зная ответ, но жаждая услышать его. Шуай мог только кивнуть, закусив губу. Он был слишком поглощён, захвачен этим новым измерением чувств. Дискомфорт растворился, уступив место тягучему, обволакивающему возбуждению. Он был наполнен. Помечен особым, извращённо-изящным способом. И в этом, как ни парадоксально, была свобода. Лань Чжань лежал, прижимая Шуая к себе спиной, и чувствовал, как тот постепенно осваивается с новым состоянием. Его пальцы нашли пушистый белый хвостик. Сначала он лишь провел по нему подушечкой большого пальца, почувствовав, как Шуай вздрагивает. Потом начал играть с ним, накручивая на палец, слегка оттягивал, заставляя шарики внутри едва заметно шевелиться. Каждый такой манёвр сопровождался коротким, сдавленным вдохом в спину. — Ты здесь. — Слишком… очевидно — пробормотал Шуай в подушку. Ладонь Ланя легла на ягодицу, сжимая упругую плоть. Он жамкал её, растягивал, наслаждаясь податливостью. Потом шлепнул. Кожа под ладонью затрепетала. Второй шлепок оставил легкое розовое пятно. Шуай вздрогнул и в ответ внутри него сами собой сжались мышцы, слабо сдавив игрушку. — Чутко реагируешь — заметил Лань Чжань, довольный, и повторил шлепок на другую ягодицу. — Прекрати… — голос Шуая потерял твердость, став просто жалобным звуком. — Это… это нечестно. — Что именно? — Лань Чжань провел пальцем по горячей коже, следя за мурашками. — А то, что твое тело говорит правду, а твой рот нет? Он вернулся к хвостику, втянул его чуть сильнее, заставив шарики глубже проникнуть внутрь. Шуай вскрикнул. — Ну? — губы Ланя коснулись его раскаленного уха. — Выбери, что тебе больше по нраву: внимание снаружи или внимание изнутри. Хотя... — он шлепнул его еще раз, чуть ниже, по самой чувствительной части, где бедро переходит в ягодицу. — почему не то и другое сразу? Шуай пытался уйти, но крепкие руки держали его на месте. Он тяжело дышал, его спина была влажной от пота. — Я не… я не игрушка — выдохнул он, но это звучало слабо, почти как оправдание. — Ошибаешься — парировал Лань Чжань, голос стал бархатно-тихим и опасным. — Ты самая сложная, самая прекрасная и самая моя притягательная игрушка. И у каждой игрушки есть владелец, который решает, как с ней обращаться. Сейчас я решаю… что ты недостаточно её ценишь. Он продолжал свою методичную игру: шлепки, сменяющиеся нежными поглаживаниями по запылавшей коже, игра с хвостиком, доводящая до сдавленных стонов. Он говорил, рисовал картины ожидания, нарастающего желания, и с каждым словом Шуай сдавался всё больше, его сопротивление таяло, превращаясь в дрожь предвкушения. — Довольно — наконец вырвалось у Шуая, и это было признание поражения. Голос его сорвался, стал тонким, просящим. — Лань Чжань… пожалуйста. Слово «пожалуйста» повисло в воздухе, хрупкое и беззащитное. Оно было ключом. — Хорошо — сказал Лань Чжань, в тоне не осталось ни капли игривости. Только сталь. В следующее мгновение его грубо вырвали из положения лёжа, перевернули и поставили на четвереньки. Прежде чем он успел опомниться, несколько резких, жёстких шлепков обрушились на его ягодицы, утверждающих новый порядок. Кожа загорелась огнем, Шуай вскрикнул от неожиданности и боли. — Не двигайся — прозвучал приказ у него над головой. Затем сильные руки опустили его плечи вниз, на матрас, оставив таз высоко поднятым. Поза была выставляющей напоказ всё. Его взгляд скользил по высоко поднятым, идеально округлым ягодицам, покрывшимся нежным румянцем от шлепков, к той самой сокровенной щели между ними. Там, в обрамлении напряженной кожи, белел пушистый невинный хвостик, почти комичный акцент на фоне откровенно сексуальной позы. Он казался живым, легкая дрожь в теле Шуая заставляла тонкие белые волоски едва колыхаться, будто от ветерка. Это сочетание разврата и невинности, абсолютной власти и трогательной уязвимости, сжимало его горло тисками немого восторга. Потом, без предупреждения, надавил и вошёл. Сначала был только шок и разрывающая боль. Шуай завизжал. Слёзы брызнули из его глаз мгновенно. Тело взбунтовалось, пытаясь сжаться, вытолкнуть незваного гостя, но это лишь сильнее вдавило шарики внутрь, создав чудовищное, двойное давление. Для Шуая мир сузился до разрывающего чувства неестественного растяжения. Мысли спутались, превратившись в хаотичный вопль внутри черепа: «Слишком много, он разорвет, это невозможно, я не…» Но сквозь этот панический шум пробивалось другое, постыдное и непреодолимое осознание, ощущение абсолютной заполненности. То, что он всегда отрицал, в чем боялся признаться даже самому себе: его тело, в самой своей глубине, жаждало этой грубой, всепоглощающей полноты, этого стирания границ. — А-а-ай! Нет! Сли-ишком! — его крик был полон неподдельной агонии. Он задохнулся, захлебнулся собственными всхлипами. Всхлипы были короткими, прерывистыми, вырывающимися с каждым предательским движением Ланя внутрь. Иногда всхлип переходил в тихое, детское похныкивание, звук абсолютной беспомощности, который тут же глушился в подушку, как будто Шуай и сам стыдился его. Боль была всепоглощающей, не оставляющей места ничему другому. Мысли Шуая метались, как его дыхание. «Слишком. Разорвёт. Не могу». Это было ощущение, что его «я» стирается, заменяясь этим всепоглощающим, болезненным заполнением. Его руки, как тиски, сжимали бёдра Шуая. — Тише, — его голос был низким и неумолимым. — Дыши. Прими это. Всё, что есть. И постепенно, сквозь пелену слёз и спазмов, боль начала меняться. Она не уходила, нет. Она становилась… основой. Глухим, жгучим фоном, на котором начали проступать другие ощущения. Невероятная, непристойная полнота. Ощущение, что его буквально распирает изнутри, что каждый сантиметр его сокровенного пространства занят. Он был растянут, наполнен до предела, пронзён. Всхлипы в его горле стали глубже, перемешались со стоном. Лань Чжань почувствовал, как дикая теснота вокруг него чуть ослабла, уступив место другой, более сложной плотности. И он начал двигаться. Медленно, сначала. Каждый толчок отдавался не только в точке соединения, но и глубже, смещая шарики, задевая места, о существовании которых Шуай, возможно, и не подозревал. Шуай застонал дрожаще. И попытался уползти. Инстинктивно, бессознательно, его тело, перегруженное ощущениями, попыталось бежать. Он рванулся вперёд, но руки, державшие за бёдра, стали железными. Он притянул к себе ещё сильнее, ещё глубже, полностью парализовав попытку к бегству. — Куда? — прорычал он ему в спину, следующий толчок был сокрушительным, вбивающим Шуая в матрас. — Ты никуда не денешься. Ни от этого. Ни от меня. И, как будто для подтверждения своих слов, его ладонь со звучным, резким шлепком обрушилась на покрасневшую кожу ягодиц. За ним последовал второй, третий... ритмичные, жёсткие, сливающиеся с темпом его движений. Каждый удар ладони по горячей плоти заставлял тело Шуая вздрагивать, непроизвольно сжиматься внутри, что только подстёгивало Лань Чжаня, сводя его с ума двойным сжатием. — Вот видишь? — его голос стал низким, прерывистым от наслаждения и усилий. Он ускорял темп, и шлепки учащались, становясь неотъемлемой частью этого дикого, животного ритма. Звук кожи о кожу, влажные хлопки, приглушённые удары тела о тело слилось в одну симфонию обладания. — Даже когда пытаешься убежать… твоё тело… отвечает мне. Принимает. Каждый шлепок теперь отмечал новый, более быстрый и глубокий толчок. Шуай уже не пытался уползти. Он был пригвождён к месту этой карающей, сладостной силой. Его стоны стали громче, отрывистее, теряя связность, превращаясь в прерывистые выкрики на каждом мощном входе, усугубляемым жгучим прикосновением ладони. Лань Чжаню захотелось больше контроля, больше вида, больше ощущения растяжения, и обеими руками вцепился в бедра Шуая, прямо под ягодицами. Его пальцы впились в упругую плоть, разводя их в стороны с силой, не оставляющей места сопротивлению. Он буквально раскрывал его анус своему взору и члену, делая проникновение еще более глубоким и зрелищным. Между напряженными, разведенными ягодицами теперь была видна нежная, растянутая розовая ткань, плотно обхватывающая его ствол и основание белого хвостика. Лань Чжань не мог оторвать глаз. То, что он видел, было непристойно красиво. Раскрытая, влажная розовость, обычно скрытая и тайная, теперь была выставлена напоказ, растянутая вокруг него, сияющая на свету. Контраст между нежной, почти болезненно-розовой тканью и ослепительной белизной меха был сногсшибательным. Каждый раз, когда он выходил почти полностью, он видел, как это розовое колечко, сияющее влагой, на мгновение сжималось, будто зовя его обратно, а пушистый хвостик, прикрепленный к основанию, отзывался на это движение, извиваясь и подрагивая, как живой. Это был вид, ради которого стоило нарушить все расписания в мире. В этом новом, шокирующе открытом положении каждое движение ощущалось по-другому. Шуай взвыл, высоко и отчаянно, когда следующий толчок вошёл в него в этой предельной уязвимости. Боль, полнота и жжение обострилось, стало почти невыносимым, но и бесконечно более острым. — Смотри — прошипел Лань Чжань, его голос дрожал от почти болезненного наслаждения, и он сделал медленный, демонстративный толчок, наблюдая, как его член входит и выходит из растянутого, розового, влажного отверстия. С каждым его мощным, вбивающим движением, пушистый белый хвостик отчаянно дёргался, извиваясь в воздухе, будто пытаясь улететь. Это абсурдное, невинное шевеление на фоне такой откровенной, грубой близости сводило Лань Чжаня с ума. Он следил за ним взглядом, это зрелище было для него почти так же возбуждающе, как и тугая, обжигающая плоть вокруг. — Смотри, как ты принимаешь. Как твоё место создано для меня. Оно не хочет ничего, кроме этого. Шуай зажмурился, зарычав в подушку, но его тело, преданное этим раскрытием, ответило новой, судорожной волной сжатий, словно пытаясь скрыть невозможное, удержать то, что так наглядно выставлялось напоказ. Лань Чжань продолжал, наслаждаясь каждым сантиметром, каждым содроганием мышц под его руками. Вид, звук, ощущение всё слилось для него в ослепительно-белый шквал чистейшего обладания. Он наклонился, прижался к его вспотевшей спине, уткнулся лицом в его шею. Он видел, как с каждым его движением пушистый хвостик дергается, извивается, трепещет безумный, невинный танец на фоне их животной, влажной соединенности. Это зрелище, эта власть над всем, над телом, над его реакциями, над этой абсурдной, прекрасной деталью доводила его до края. Чувство обладания было таким полным, таким острым, что граничило с болью. Он чувствовал, как его собственное тело натягивается, как струна, готовая лопнуть. — Чей? — его голос был хриплым, почти нечленораздельным, просящим последнего подтверждения. Ответом был сдавленный, разбитый шепот, больше похожий на последний выдох: — Твой… весь твой…