Ангел в белой одежде

Дверь закрылась за Лань Чжанем с тихим, но окончательным щелчком. Шуай сидел, сжимая чашку, пока последние следы тепла не ушли в его ладони. Он вздохнул, поставил чашку на поднос и попытался встать. Это оказалось героическим предприятием. Мышцы, только что казавшиеся лишь приятно ноющими, при попытке движения заявили о себе полным ходом. Особенно резко отозвалась внутренняя поверхность бёдер и глубокая чувствительность, которую оставила после себя игрушка. «Пять — подумал он с горьковатым торжеством. — Пять, если считать тот утренний… финальный акт. Ты действительно ненасытен, Ханьгуань-цзюнь». Он медленно направился к умывальнику. Прохладная вода на лице взбодрила. Переодеться в тренировочные одежды было следующим квестом. Каждое натягивание штанины, каждый подъём руки сопровождался тихим стоном или сдержанным ругательством. Когда он наконец завязал пояс, до начала занятий с Сичэнем оставалось считанные минуты. Он выбрался из покоев, двигаясь характерной походкой человека, чьи ноги не совсем помнят, как нужно ходить обычным образом. Двор для занятий, обычно шумный в это время, сегодня был подозрительно пуст. Только Лань Сичэнь стоял в его центре. Он не обернулся, когда Шуай, запыхавшись, поставил ногу на вымощенный камнями пол. — Ты опаздываешь на семь с половиной минут. — произнёс Сичэнь ровным голосом. — В последнее время ты был пунктуальным. Сегодняшнее исключение примечательно. Шуай закашлялся, пытаясь скрыть вспыхнувшее лицо. — Виноват — хрипло выдавил он. — Утро… выдалось насыщенным. Сичэнь наконец повернулся. Его тёплый, проницательный взгляд был подобен лучам утреннего солнца, он видел всё. Он увидел, как Шуай стоит не в своей обычной расслабленной позе, а стараясь держать каждый мускул под контролем. Увидел лёгкую дрожь в пальцах, когда тот попытался сложить руки за спиной. Увидел тот особый блеск в глазах, который бывает после бессонной ночи или сильного эмоционального потрясения. Но Сичэнь ничего не сказал об этом. Он лишь слегка кивнул. — Сегодня мы сосредоточимся на циркуляции ци, а не на физических упражнениях. Вчерашний дождь очистил воздух, земля особенно чиста. Они начали с базовых дыхательных практик. «Вдох — через нос, выдох — через рот. Представь корни, растущие из ступней в землю…» — голос Сичэня был монотонным, убаюкивающим. Шуай старался сосредоточиться, но его тело постоянно напоминало о себе. Когда Сичэнь попросил его поднять руки над головой для упражнения «Дерево принимает небесную росу», Шуай не смог подавить короткий, сдавленный выдох. Растяжение коснулось мышц спины и бёдер, заставив их дрогнуть. Сичэнь сделал вид, что не заметил. Он лишь мягко поправил положение его локтей. — Не стремись к высоте, стремись к устойчивости. Дерево, которое тянется слишком высоко, не укоренившись, падает при первом ветре. Они продолжили. Сичэнь вёл его через простейшие позы, которые обычно казались Шуаю скучными. Сегодня каждая из них была испытанием на выносливость. Когда они перешли к растяжке сидя и Сичэнь попросил наклониться вперёд, Шуай застыл на полпути, лицо исказила гримаса. — Медленнее — посоветовал Сичэнь, наблюдая, но не комментируя саму боль. — Камень в ручье стачивается не ударом, а постоянным, плавным течением. Дай времени течь. Шуай кивнул, стиснув зубы, и продолжил, сантиметр за сантиметром. К концу занятия острая боль уступила место глубокой тёплой усталости. Шуай чувствовал, как энергия, скованная в мышцах, наконец начала двигаться, снимая самые жёсткие зажимы. Сичэнь подошёл к краю площадки, где стоял кувшин и налил в чашку мутноватой жидкости. — Пей. — сказал он, протягивая чашку. — Восстанавливает баланс. Шуай принял чашку. Отвар был горьковатым, но не противным. Он выпил залпом, чувствуя, как тепло разливается по желудку. — Спасибо — сказал он, возвращая чашку. Сичэнь взял её, его взгляд на мгновение задержался на Шуае. — Баланс ключ ко всему. Между действием и покоем. Между отдачей и принятием. Между дисциплиной и… уступчивостью. Он помолчал, глядя куда-то вдаль. — Интересно наблюдать, как два контрастных начала находят точку равновесия. Это подобно инь и ян — они различны, но именно в их различии рождается гармония. Он обернулся к Шуаю, в его глазах была едва уловимая усмешка человека, который всё понимает, но не станет озвучивать. — На сегодня достаточно. Иди, отдохни. У тебя, кажется, запланированы дальнейшие… занятия. Шуай почувствовал, как по его щекам разливается жар. Он поклонился, стараясь делать это плавно, без резких движений. — Благодарю за урок, Лань Сичэнь. — Всегда рад помочь — кивнул тот. Путь до «Сладкого источника» у Каменного моста Шуай неспешно прошёл пешком, наслаждаясь редким ощущением никуда не спешащего утра. В лавке витал уютный запах теста, только что вынутого из печи. Шуай, принюхавшись, с одобрением кивнул. Лань Чжань знал толк в кондитерских, эта была лучшей в округе. — Два пирожных с карамелизированным миндалём — улыбнулся он продавщице. Съел своё, стоя у прилавка, закрыв глаза от наслаждения. Второе пирожное он аккуратно завернул в тонкую бумагу для Лань Чжаня. На скамье под старой ивой у Восточных ворот он устроился, достал пирожное и положил рядом. И стал ждать, лениво наблюдая, как солнце играет в листве. Тень упала на пирожное раньше, чем Шуай услышал шаги. Он поднял голову. Лань Чжань стоял перед ним, взгляд скользнул от лица Шуая к аккуратному свёртку, потом обратно. — Условия выполнены? — спросил Лань Чжань ровным тоном, но в уголке его глаза дрогнула едва заметная искорка. — Пирожное куплено — кивнул Шуай, поднимаясь. Мышцы благодарно отозвались лёгкой, приятной усталостью, но ничто не болело. — И даже не съедено. Всякое бывает. — Похвально — Лань Чжань взял свёрток, пальцы на мгновение коснулись Шуаевой ладони. Он продолжил держать в руке. — Прогулка назначается в награду. Они двинулись по тропинке, ведущей к отдалённым, более диким берегам озера. Шуай намеренно замедлил шаг, заставив Лань Чжаня подстроиться под его ритм. — А если бы я съел оба? — не удержался Шуай, глядя вперёд. — Тогда это была бы не прогулка — парировал Лань Чжань, тоже не глядя на него. — А что? — Инспекция. На предмет новых тайников со сладким. Шуай фыркнул. Они шли молча, но тишина эта была тёплой и живой, наполненной шелестом листвы и криками далёких птиц. Лань Чжань, к его удивлению, первым её нарушил. — Брат говорил, ты сегодня был на занятиях. — Ммм... — подтвердил Шуай. — Цигун и медитация. Скучновато, но полезно. — Он отметил твою… усидчивость. Шуай почувствовал лёгкий укол. Сичэнь, конечно, всё заметил. И, вероятно, всё понял. Но, как и положено мудрому Лань, оставил это без комментариев. — Ну, знаешь, после такого утра усидеть на месте уже достижение — не удержался Шуай. Лань Чжань наконец повернул к нему голову. Солнце играло в его золотых глазах, делая их почти прозрачными. — Жалуешься? — Просто говорю как есть. — Шуай поднял подбородок, его губы дрогнули в улыбке. — И предвосхищаю возможное повторение опыта. Лань Чжань ничего не ответил. Он просто протянул Шуаю нераспечатанное пирожное. — Держи. — Это… мне? — Тебе. Я сегодня не ем сладкое. — С каких пор? — удивился Шуай, принимая свёрток. — С того момента, как увидел, как ты на него смотрел. Как побитый котенок на миску молока, которую у него отняли. Шуай хотел обидеться на сравнение, но не смог. Он развернул бумагу и отломил кусок уже «своего» пирожного. Оно было таким же безупречным. — Значит, прогулка не награда за благоразумие — проговорил он с набитым ртом. — Нет. Это компенсация за моральный ущерб. За отнятую миску. Лань Чжань остановился. Они вышли на маленькую, скрытую от глаз полянку прямо у кромки воды. Озеро здесь было особенно тихим, а вид на заснеженные пики. — Ты невыносим — заявил Лань Чжань. — Зато твой — бойко ответил Шуай, доедая пирожное. Лань Чжань тяжело вздохнул, как бы смиряясь с неизбежным и сел на большой плоский камень, похлопывая на место рядом. Шуай присел, чувствуя, как их плечи почти соприкасаются. Он вытер пальцы о траву и откинулся назад, опираясь на локти. — Красиво — сказал он, глядя на воду. — Ммм. Несколько минут они просто молчали, слушая тишину. Потом Лань Чжань спросил, не глядя на него: — Тебе здесь нравится? — На поляне? Да, конечно. — Нет. Здесь. В Облачных Глубинах. Вопрос был простым, но весомым. Шуай задумался, глядя на отражение облаков в воде. — Сейчас, да. А что будет завтра… не знаю. Но сейчас да. Лань Чжань кивнул, этого ответа было достаточно. Он поднялся, отряхнул несуществующую пыль с одежд и протянул руку Шуаю, чтобы помочь ему подняться. — Пойдём. Покажу тебе, где летом растут дикие орхидеи. Их не видно сейчас, но место стоит запомнить. Его рука была тёплой и твёрдой. И в этом простом жесте, в этом спокойном «пойдём» и в планах на будущее лето было больше обещаний и признаний, чем в любых словах. Шуай позволил себя поднять. Он не спросил, зачем запоминать место для цветов, которые ещё не расцвели. Он просто последовал за Лань Чжанем по тропинке, чувствуя, как на душе становится так же светло и безмятежно, как на этой солнечной поляне у озера. — Орхидеи? — переспросил Шуай, стараясь не спотыкаться. — Я думал, в Гусу ценят только бамбук, сосны да сливу. Для моральной стойкости. — Их ценят, но красота, которая не служит явной цели, не становится от этого менее прекрасной. Она просто требует большего внимания, чтобы быть увиденной. Фраза повисла в воздухе, наливаясь смыслами. Шуай молча следовал за ним, размышляя над этими словами. Они вышли на небольшой выступ, с которого открывался ещё более захватывающий вид. Лань Чжань остановился, позволяя ему насладиться панорамой. — Здесь, летом тут ковер из фиолетовых цилан. Они очень хрупкие. Их легко не заметить и растоптать. — И ты их… охраняешь? — уточнил Шуай, с трудом представляя себе Ханьгуань-цзюня, патрулирующего поляну с цветочками. — Нет. Я знаю, что они здесь есть. И выбираю тропы, которые их не затрагивают. Иногда знание уже достаточная защита. Он повернулся к Шуаю, его взгляд был прямым и ясным. — Как с инструментами в твоей мастерской. Я не умею ими пользоваться. Но я знаю, что они для тебя важны. Поэтому обеспечиваю условия, в которых они не сломаются. И ты тоже. Сердце Шуая сделало странный толчок. Это было про… понимание. Признание его сути и создание пространства для неё. — Ты хочешь сказать, я как дикая орхидея? — пошутил он, чтобы скрыть наплыв чувств. — Хрупкий и требующий особых условий? — Ты как этот выступ — поправил его Лань Чжань, указывая на скалу под их ногами. — Крепкий. Укоренённый. С него открывается лучший вид. Но чтобы на него подняться, нужно знать тропу. И не бояться высоты. Он сделал паузу, подбирая слова. — Раньше я пытался выровнять выступ под общий ландшафт. Или игнорировал его, потому что он не вписывался в карту. Это было ошибкой. Шуай замер, глядя на него. Ветер трепал тёмные волосы Лань Чжаня, в этот момент он казался живым человеком, стоящим на краю скалы. — А сейчас? — тихо спросил Шуай. — Сейчас я знаю тропу, и вид с этой точки стоит того, чтобы к ней привыкнуть. Они вышли к воротам как раз к тому моменту, когда солнце начало клониться к вершинам гор, окрашивая небо в персиковые тона. Обещанная прогулка подходила к концу. — Так что... — Шуай заложил руки за спину, глядя на Лань Чжаня. — Вечером «орхидеи» будут под охраной? Или продолжим… изучение ландшафта? Лань Чжань встретил его взгляд, и в золотых глазах вспыхнул опасный огонёк. — Вечером у нас запланированы горячие источники. Для восстановления мышц. А после… посмотрим, насколько хорошо ты запомнил тропу. Когда они вернулись с горячих источников, кожа ещё парила, а мышцы были расслаблены. Лань Чжань сбросил верхний халат и лёг на широкую кровать, жестом подзывая Шуая к себе. Шуай улыбнулся, собираясь последовать приглашению, но едва сделал шаг, как раздался тихий, но отчётливый скрип, а затем неприятный хруст из-под матраса. Кровать под Лань Чжанем неестественно прогнулась в середине. Лань Чжань мгновенно сел, откинув одеяло. Шуай подошёл и заглянул под матрас. Одна из толстых деревянных планок, образующих решётку-основание, треснула пополам и бессильно провисла. Лань Чжань повернул голову. Одна из деревянных планок, поддерживающих плотный матрас треснула посередине и теперь неестественно провисала, нарушая безупречную линию. Его лицо оставалось невозмутимым, но брови слегка сдвинулись. Он молча осмотрел повреждение. — Ну вот... — с деланным ужасом в голосе произнес Шуай, подходя и плюхаясь к нему на колени. — Разрушил семейную реликвию. Бьюсь об заклад, эта кровать помнит трёх поколений твоих предков! А может, и самого основателя Гусу убаюкивала. И вот явились мы с тобой… — Она помнит, как ты всю прошлую ночь ворочался и пинал меня, пытаясь завладеть всем одеялом — сказал Лань Чжань, но его взгляд был прикован к трещине. В нём читалась знакомая Шуаю досада из-за нарушения установленного порядка вещей. Кровать должна быть прочной. Она была прочной. А теперь нет. — Нужно её укрепить. Так началась самая абсурдная сцена за всё время их совместного существования. Могущественный Ханьгуань-цзюнь, чьё слово решало судьбы целых регионов, стоял на коленях перед повреждённой кроватью, изучая поломку с сосредоточенностью. Шуай, в свою очередь, носился по покоям, якобы ища инструменты. — Держи! — он протянул Лань Чжаню изящный серебряный нож для вскрытия свитков. — Это не гвоздь — сказал Лань Чжань, даже не глядя. — Ну, ты же говорил, твои предки были мастерами на все руки! Может, они и кровать заговорённым ножом чинили? Лань Чжань фыркнул и указал на ларец в углу. Шуай порылся там и вытащил небольшой молоток и горсть изогнутых, изящных гвоздей с декоративными шляпками. — Вот! — Эти для крепления парчовых обивок. Они гнутся от первого удара. — О, перфекционист — закатил глаза Шуай, но полез искать дальше. В итоге нужные инструменты нашёл, разумеется, сам Лань Чжань, указав на них взглядом в самом очевидном месте. Работа кипела. Шуай сидел рядом, подпирая подбородок руками и комментировал каждый шаг. — Не та дощечка! Та кривая! Ой, смотри, пыль на руку упала, весь твой безупречный образ! Лань Чжань, сосредоточенно подпиливая новую планку, чтобы она идеально встала на место, вдруг, не отрываясь от работы, сказал: — Когда мне было лет десять, я решил, что узор на переплёте учебника по этике неровный. Взял резак, чтобы поправить. Кончилось это тем, что я испортил весь переплёт, а Сичэнь три дня клеил его обратно по кусочкам, пока дядя не вернулся из поездки. Шуай засмеялся. — И что, дядя ничего не заметил? — Заметил. Сказал, что если я так рвусь к совершенству, то могу переписать весь испорченный том своей рукой. Я и переписал. Все восемьсот страниц. — Само собой — фыркнул Шуай. — А Сичэнь? — Сичэнь сидел рядом и подливал мне чай, рассказывая истории, чтобы я не заснул над чернилами. Он тогда сказал: «Иногда прочная основа важнее безупречной отделки». — Лань Чжань вставил планку на место и начал прибивать её, удары молотка были точными и уверенными. — Я тогда с ним не согласился. Сейчас… понимаю. Шуай наблюдал, как ловкие, сильные пальцы Лань Чжаня, обычно сжимавшие рукоять меча или выводившие строгие иероглифы, уверенно работали с деревом и железом. — Знаешь, я думал, твои руки созданы только для меча и для… ну, этого самого. А они ещё и кровать чинить умеют. Да ещё как. Лань Чжань забил последний гвоздь, проверил прочность конструкции ладонью и, наконец, оторвал взгляд от работы, чтобы посмотреть на Шуая. — Мои руки созданы, чтобы обеспечивать порядок и прочность. Во всём, — произнёс он ровно, вытирая их о полотенце. — Включая тебя и наше ложе. Он встал, отряхнулся и слегка толкнул кровать. Она стояла непоколебимо, как скала. — Всё. Испытания выдержит. — Надеюсь — с невозмутимым видом сказал Шуай, поднимаясь и подходя к нему вплотную. — потому что у меня как раз появились идеи по части… испытаний. Лань Чжань посмотрел на него сверху вниз, в его глазах мелькнула хищная искорка, которая предвещала, что ночь будет долгой. Но прежде чем сделать следующий шаг, он ещё раз посморел на кровать, которую только что починил, в его строгом лице появилось выражение глубокого удовлетворения.