Ангел в белой одежде

Лань Чжань посмотрел на него с этой знакомой, хищной искоркой в глазах и Шуай почувствовал ответное желание. Когда Лань Чжань притянул его к себе, тело Шуая напомнило о себе. Он не смог подавить лёгкий, непроизвольный вздох, смешанный с лёгкой гримасой, когда сильные руки обхватили его талию чуть ниже того места, которое всё ещё пульсировало приятной, но требующей покоя болью. Лань Чжань замер. Его взгляд, секунду назад полный тёмного огня, мгновенно прояснился, стал оценивающим и острым. Он не отпустил Шуая, но давление его пальцев ослабло. Он внимательно смотрел ему в лицо, изучая тени под глазами, лёгкую бледность, которую не скрыл даже пар от источников. Лань Чжань медленно притянул его ближе и когда их тела соприкоснулись, Шуай невольно расслабился. — Значит, испытания на сегодня окончены. — сказал Лань Чжань, его губы почти касались виска Шуая. — Прочный фундамент не терпит спешки при возведении стен. Шуай фыркнул, уперевшись лбом в его плечо. — Ты сейчас снова о кровати говоришь или обо мне? — Обо всём, что имеет значение. Садись. Он усадил Шуая на край ложа, сам сел рядом и потянулся к тумбочке, где с утра стоял тот самый фарфоровый флакон. — Повернись. — Я уже мазался после источников. — запротестовал Шуай, но повиновался, снимая верхнюю часть халата и поворачиваясь спиной. — После источников для релаксации. Сейчас для восстановления. — пояснил Лань Чжань, наливая масло с травяным запахом на ладони. Его руки легли на напряжённые мышцы плеч и спины Шуая. — Ты слишком напряжён. Даже сейчас. Под его пальцами Шуай невольно расслабился, издав тихий стон облегчения. — Так вот как ты заботишься о своём стратегическом имуществе — пробормотал Шуай, закрыв глаза. — Ммм — подтвердил Лань Чжань, сместив руки к пояснице, где скопилось самое сильное напряжение. В комнате было тихо, слышалось только ровное дыхание и тихие звуки, которые издавал Шуай, когда пальцы Лань Чжаня находили особенно тугие узлы. — Спасибо — тихо сказал Шуай, когда руки наконец остановились, оставив после себя приятное, разлитое по мышцам тепло. — Не за что — так же тихо ответил Лань Чжань. Он вытер руки тряпицей, потом лёг на кровать. Шуай устроился рядом. Через мгновение рука Лань Чжаня нашла его руку в темноте и сжала её. Шуай уже почти проваливался в сон, убаюканный ровным дыханием Лань Чжаня. Внезапно Лань Чжань зашевелился. Он аккуратно высвободил свою руку, приподнялся и беззвучно встал с кровати. — Куда? — лениво пробормотал Шуай, приоткрыв один глаз. В голове мелькнула тревожная мысль: дела. Всегда эти дела. Он подошёл к стоящему у стены сундуку, куда складывал немногие личные вещи. Открыл его, порылся внутри и вернулся к кровати. В его руках были две небольшие вещи. Он сел на край, и в слабом свете Шуай разглядел небольшую подвеску из бледного, почти молочного нефрита, отполированного до лёгкого свечения и маленький парчовый мешочек алого цвета, туго затянутый золотым шнурком. — Я почти забыл — тихо сказал Лань Чжань. Его голос в полумраке звучал особенно низко и значительно. — Завтра Дунчжи. Праздник Зимнего Солнцестояния. Шуай приподнялся на локте. Он слышал об этом празднике, главном повороте года, когда ночь начинала отступать перед днём. Но в его прежней жизни это был просто повод для особого ужина. Лань Чжань протянул руку. На его ладони лежала нефритовая подвеска. Она была вырезана в форме ровного, гладкого круга с маленьким отверстием в центре символа солнца, нового светила, которое начнёт набирать силу после самой долгой ночи. — Чтобы следующее солнце взошло над тобой. — произнёс Лань Чжань, и его слова прозвучали, как пожелание света, тепла, ясной энергии. Прежде чем Шуай успел что-то сказать или даже взять подвеску, Лань Чжань положил ему на грудь алый мешочек. Он был туго набит, от него проступал сладковатый, цитрусовый запах, смешанный с терпкостью сушёных ягод. — А это чтобы год был сладким — добавил он ещё тише, слегка смущаясь такой прямолинейности. — Там ягоды годжи и вяленые мандарины. Шуай взял в руки сначала прохладный, тяжёлый нефрит, потом тёплый, пахнущий праздником мешочек. В горле встал ком. Это были не просто подарки. Это был целый язык, на котором говорил Лань Чжань: забота о его энергии, о его здоровье, о том, чтобы в его жизни было больше света и сладости. Всё действиями, без лишних слов. — А у меня для тебя ничего нет. Я не знал. Не подготовился. Лань Чжань, уже укладываясь обратно на подушку слегка повернул к нему голову. В тусклом свете его лицо казалось высеченным из тёмного камня, но глаза мягко светились. — Ты уже здесь. Этого достаточно для начала нового цикла. Он закрыл глаза, давая понять, что разговор окончен. Шуай ещё долго лежал, глядя в потолок, перекатывая в пальцах гладкий нефрит и прижимая к сердцу алый мешочек. Он думал о самом длинном дне, который они только что прожили — от утренней страсти до вечернего покоя, от сломанной кровати до этого красноречивого дара. О том, что Лань Чжань дал ему место в своём календаре, в цикле своего года. И признал его присутствие тем самым фундаментом, на котором можно встречать новое солнце. Он осторожно, чтобы не разбудить, повернулся на бок, лицом к спящему Лань Чжаню, и прошептал в темноту, так тихо, что это было скорее движением губ, чем звуком: — И тебя тоже. С новым солнцем. И наконец позволил себе уснуть, сжимая в руке круг из нефрита — твёрдое, прохладное обещание того, что за самой долгой ночью всегда следует рассвет.

***

Несколько недель спустя

Недели пролетели в плотном, сладком ритме. Дни были наполнены новыми правилами их «перемирия»: утренними завтраками, которые Лань Чжань то приносил сам, то позволял Шуаю досаждать поварам; короткими прогулками, когда дела внезапно «заканчивались»; и долгими вечерами, где обучение неожиданно перетекало в совсем другие, более практичные занятия. Шуай учился читать по картам складки на лбу Лань Чжаня, когда тот уставал, а Лань Чжань слышать в его болтовне не просто шум, а просьбы о внимании. Однажды утром, глядя на календарь, который слуги меняли в коридоре, Шуай замер. Через три дня Новый год. В строгом Гусу про этот день, казалось, забывали. Идея созрела мгновенно. Он устроит свой праздник. Только для них двоих. Со своими традициями. Вечер накануне Нового года Лань Чжань провёл на обязательном собрании старейшин. Вернулся он поздно, ожидая найти Шуая либо спящим, либо ждущим его с какой-нибудь новой выходкой. Но коридор, ведущий в их покои, был необычно тёмный и тихий. Он мягко отодвинул дверь. Комната тонула в мягком, тёплом свете десятков маленьких красных бумажных фонариков. Они висели на шнурках, лежали на полках, стояли на полу, отбрасывая на стены причудливые тени и наполняя воздух слабым, медовым запахом воска. Основной свет исходил от низкого столика, застеленного тёмно-красной тканью. На нём стояли две крошечные фарфоровые чашечки, кувшинчик с вином и две пиалы с пельменями «цзяо-цзы» неидеальной, немного кривоватой лепки. А в центре этого всего, в лучах фонариков, стоял Шуай. На нём были короткие шорты из тонкого алого шёлка, завязанные низко на бёдрах, и… ничего больше. Его торс, испещрённый следами обновляющихся синяков, был выставлен напоказ. На шее у него болталась гирлянда из засушенных долек мандарина и маленьких алых бутонов сливы, источавших едва уловимый сладковатый аромат. Лань Чжань застыл на пороге. Его взгляд скользнул по фонарикам, по пельменям, и наконец задержался на Шуае. В его золотых глазах вспыхнуло недоумение, удивление, а затем осознание и опасность, что всегда появлялась, когда Шуай переходил все мыслимые границы. — С наступающим — торжественно объявил Шуай, разливая вино в чашечки. — Только самое главное: уютный свет, символы удачи… — он провел рукой по гирлянде на груди — …и еда, которую нужно есть вместе, чтобы весь год быть рядом. Он поднял одну чашечку, протягивая её Лань Чжаню. В его глазах читалась весёлая искорка ожидания. Лань Чжань медленно вошёл, закрыл за собой дверь. Он снял верхние робы и подошёл к столику. Принял чашечку. Пальцы их едва коснулись. Лань Чжань медленно вошёл, закрыл дверь. Снял верхние робы и подошёл. Принял чашечку. — «Цзяо-цзы»… твоих рук дело? — его голос был низким. — А чьих же ещё? — Шуай скривился. — Твои повара чуть не упали в обморок, когда я попросил тесто и фарш. Говорят, «господину Ханьгуаню не пристала такая грубая пища». Пришлось объяснять, что это для особой церемонии. На удачу. Выражение лица Шуая стало на мгновение серьёзным. Он взял палочки и аккуратно поднял один пельмень, самый ровный из всех кривоватых. — Говорят, тот, кто съест пельмень, сделанный руками близкого человека в новогоднюю ночь, весь год будет под его защитой. Открывай. Лань Чжань, не привыкший к такому обращению, на миг замер. Он, чья защита распространялась на целые земли, стоял теперь перед этим простым, абсурдным и глубоко личным оберегом. Затем его губы, обычно плотно сжатые, приоткрылись. Шуай осторожно вложил в его рот пельмень. Лань Чжань медленно прожевал, его взгляд не отрывался от Шуая. В его глазах читалось принятие заботы, которую ему предлагали, как дорогому сердцу человеку. — Недосолено — наконец произнёс он, но в углу его рта дрогнула тень улыбки. — Значит, в новом году нам не грозит засуха — ответил Шуай. Он поднёс чашечку с вином к своим губам, отпил и, наклонившись, поцеловал Лань Чжаня, передавая глоток сладкого вина прямо из своих губ в его. — А сладости… будет в избытке. Этот поцелуй, липкий и пряный, стал сигналом. Игра в ритуалы сменилась другим, более древним обрядом. — А этот наряд. Часть церемонии? — спросил Лань Чжань, его голос стал на октаву ниже, пока его пальцы уже находили узел на шёлковом пояске Шуая. — Абсолютно! — Шуай сделал медленный оборот, но его дыхание уже сбилось. — Красный цвет отгоняет злых духов. А чем меньше ткани… тем легче духам промахнуться. Логично? — Чрезвычайно — согласился Лань Чжань. Он поставил чашечку, его взгляд стал пристальным, изучающим. Он обходил столик, и Шуай чувствовал, как по его коже бегут мурашки под этим взглядом. — А гирлянда? Для аромата? — Для аппетита — улыбнулся Шуай, но Лань Чжань подошёл уже слишком близко. Тот протянул руку, сорвал с гирлянды дольку мандарина и поднёс к носу Шуая. — Сладко — сказал он. Его другая рука легла на голый бок Шуая, большой палец провёл по дуге нижнего ребра. Шуай вздрогнул. — В новом году… всё должно быть сладко. Ярко. Незабываемо — прошептал он. — Согласен — сказал Лань Чжань. В его голосе прорвалась одобрительная нота. — И раз уж ты так старался сохранить традиции… их нужно соблюсти до конца. Он взял его за подбородок, заставив поднять голову. — Но далее, кормить буду я — тихо поправил он, и в его глазах вспыхнул огонёк. — Ты сегодня главное блюдо. А главное блюдо не обслуживает гостей. Его… подают. Прежде чем Шуай опомнился, Лань Чжань взял его на руки и понёс к кровати, застеленной красным бельём. Его взгляд скользнул вниз, по телу в своих руках, задерживаясь на коротких, вызывающих шортах из алого шёлка. Пальцы впились в голые бока Шуая, а большой палец правой руки лег на тонкий шёлковый поясок его шорт, ощущая под собой упругость плоти. Эта жалкая, алющаяся тряпица была единственной преградой и самой дерзкой провокацией. Он с наслаждением отметил, как шёлк, влажный от пота и вина, уже прилип к коже, обрисовывая всё, что хотел скрыть. Фонарики кивали вокруг, отбрасывая пляшущие тени. — Первое: мы должны вместе съесть цзяо-цзы — он отпустил его, взял один пельмень своими палочками и поднёс к губам Шуая. — Откуси. — Знаешь, в народе говорят, кто кормит в новогоднюю ночь, тот весь год и кормить будет. Готов к такой ответственности, Ханьгуань-цзюнь? Но Шуай послушно откусил, почувствовав вкус собственного творения. Лань Чжань медленно ввёл пельмень ему в рот, заставляя губы обхватывать не только еду, но и кончики бамбука. Шуай покраснел, чувствуя, как простой акт кормления становится чем-то невероятно интимным. — Хорошо — похвалил Лань Чжань, вынимая палочки, и сам откусил половину пельменя. Потом склонился и собрал губами крошки с его подбородка, пробуя на вкус его кожу вместе с едой. — Второе, нужно загадать желание на будущий год. Моё уже готово. Чтобы каждая ночь в новом году начиналась вот так… с твоей кожи под языком. Он обмакнул палец в вино и провёл мокрой, липкой полосой по центру груди Шуая, от яремной впадины до самого низа живота, туда, где завязывался шёлковый шнурок. — И третье… — голос Ланя стал тише. Он наклонился, и его губы почти коснулись уха Шуая. — Нужно как следует… очистить дом от всей старой, плохой энергии. Чтобы новая, добрая, могла войти. Это очень… тщательный процесс. Он уложил Шуая на спину. Сорвал гирлянду и, отламывая дольки мандарина, начал выкладывать их по контуру его тела вдоль ключиц, вокруг сосков, линией по животу к тому самому шёлковому узлу на бёдрах. Лань Чжань рассматривал его, как изысканное блюдо, и Шуай чувствовал, как горит под этим взглядом. — Нравится сервировка? — выдавил он, пытаясь сохранить остатки наглости. — Шеф-повар старался… исключительно для тебя. Лань Чжань не стал отвечать на его слова, и стал съедать фрукты одну за другой, целуя, кусая, облизывая кожу под ними, оставляя её липкой и чувствительной. — Если… если я лопну от твоего… кулинарного внимания, — с трудом выдавил Шуай между стонов — мастер Лю сошьёт тебе нового. С… с белым хвостиком. Ответом был низкий, довольный смех прямо у него на коже и новый, более глубокий укус. Этой ночью традиции были соблюдены досконально. Каждый пельмень был съеден с ложа пальцев, с плоти живота, с кончика… других мест. Желания загадывались шёпотом в горячую кожу и подтверждались укусами. А «очищение» было долгим, методичным и невероятно, шокирующе тщательным. Когда за окном послышались первые, далёкие крики и хлопки городских фейерверков, приветствующих новый год, в их комнате воцарилась своя тишина. Тишина двух тел, сплетённых воедино на алых простынях, в море бумажных фонариков. Воздух пах сексом, вином, цитрусом и воском. Шуай, обессиленно прижавшись лбом к груди Лань Чжаня, прошептал: — Ну что… хороший начался год? Лань Чжань, обнимая его за плечи, смотрел на потолок, усеянный отсветами красного. — Самый многообещающий за все мои годы, — ответил он с непривычной, абсолютной искренностью. — Потому что в нём есть ты. И твои… совершенно невыносимые, развратные традиции. Шуай слабо фыркнул, чувствуя, как смех сотрясает его разгорячённое тело. — «Невыносимые традиции»… Главное, чтоб в список обязательных церемоний Гусу не внесли. Представляю лица твоих старейшин. — Они внесут, если я прикажу — невозмутимо ответил Лань Чжань, и Шуай понял, что это не шутка, а напоминание о той абсолютной власти, что только что ласкала его так нежно. Они лежали, слушая, как фейерверки за окном то стихают, то разгораются снова. Тишина в комнате была уютной, как второе одеяло. — Знаешь — тихо начал Шуай, проводя пальцем по его груди, вырисовывая невидимые иероглифы — у нас всегда говорили: как встретишь Новый год, так его и проведёшь. — Значит, мне предстоит год изысканного разврата и бумажных фонариков? — в голосе Ланя Чжаня зазвучала ленивая усмешка. — Год… когда ты будешь иногда забывать о расписании. Год совместных завтраков. Год, когда ты не будешь бояться… вот этого. — Шуай обвёл рукой комнату, их сплетённые тела, хаос простыней и угасающий свет. Лань Чжань ответил не сразу. Его рука медленно гладила спину Шуая, чувствуя под пальцами выпуклости позвонков, шрамы, мягкие впадины. — Я ничего не боюсь — наконец сказал он. — Страх это неуверенность. А в том, что касается тебя… я уверен абсолютно. Ты мой самый предсказуемый хаос. — Предсказуемый? — Шуай приподнял голову, чтобы посмотреть на него, удивлённый. — Ммм. Я всегда могу предсказать, что ты выкинешь что-то эдакое. Сломаешь распорядок. Устроишь беспорядок. Но я уже не могу представить день… где этого не происходит. Поэтому это стало частью распорядка. Моей новой… дисциплины. Это было, пожалуй, самое большое признание, которое Шуай от него слышал. Не в любви, это слово, наверное, так и застрянет у Лань Чжаня в горле навсегда. А в принятии. В том, что его сумасбродство и «невыносимость» не просто терпят, а встроили в саму жизнь этого безупречного человека. Шуай опустил голову обратно, прижимаясь щекой к его коже, слушая ровный стук сердца. — Значит, я теперь «пункт 7, подраздел «Б» в твоём ежедневнике? «Нарушение режима Шуаем — с 10:00 до отбоя»? — Скорее, «постоянная статья расходов». На пирожные; на новую посуду, которую ты всё роняешь; на ремонт мебели… и на душевное спокойствие моего управляющего, которому приходится это всё списывать. Они засмеялись оба — тихо, грудным смехом, который сотрясал их сплетённые тела. — Я же говорил, что принесу тебе удачу — пробормотал Шуай. — Удачу? — Лань Чжань повернул голову и поцеловал его в макушку, вдохнув запах вина и чистого пота. — Ты принёс мне не удачу, Шуай. Ты принёс мне… погоду. Всю. И грозу, и солнце, и назойливый дождик. И я разучился жить в вечной, безмятежной ясности. И не хочу вспоминать, как это. Фейерверки за окном окончательно стихли, приветствуя предрассветную тишину. Красные фонарики один за другим догорали, их свет таял, оставляя комнату в мягких сумерках. Лань Чжань не спал. Он лежал, чувствуя вес Шуая на себе, его тепло, его жизнь. И понимал, что это его самая важная, самая хрупкая и самая прочная победа. Не завоёванная силой, а принятая в дар. Новый год действительно начался.