Ангел в белой одежде

Вэй Ин шёл чуть впереди, размахивая руками и рассказывая какую-то историю про то, как он однажды чуть не утопил Лань Чжаня в реке. — …и он просто стоял там, по пояс в воде, и смотрел на меня! — Вэй Инь обернулся, сверкая глазами. — Ты знаешь его взгляд, когда он не говорит ни слова, но ты чувствуешь себя так, будто уже написал покаянную в десяти экземплярах. А я всего лишь хотел проверить, умеет ли он плавать в своих длинных одеждах. Шуай шёл следом, засунув руки в рукава, и слушал с лёгкой усмешкой. Он всё ещё чувствовал себя немного не в своей тарелке — выходить в город, где его знали, где он когда-то был «тем самым лекарем», который был в заточении. Но Вэй Ин болтал так беззаботно, так шумно, что это отвлекало от мыслей. — И что было дальше? — спросил Шуай. — Дальше? — Вэй Ин хмыкнул. — Дальше он вылез из воды, снял с себя мокрый ханьфу и в одних штанах прошёл мимо меня с таким лицом, будто я был веткой, которая случайно упала ему на голову. Даже не обернулся. Через три дня я узнал, что он подал заявку на изменение правил. — Вэй Ин хохотнул. — Ханьгуан-цзюнь умеет наказывать. Но это так… по-его. Не тычком, а правилами. Шуай фыркнул. — И ты после этого не перестал его доставать? — Я? Перестать доставать Лань Чжаня? — Вэй Ин остановился и обернулся с таким искренним изумлением на лице, что Шуай невольно засмеялся. — Это всё равно что перестать дышать. Это часть меня, Сяо Шуай. Моя главная и любимая шалость в жизни. Дорога в Илин заняла у них почти до самого вечера. Солнце уже клонилось к закату, когда они вышли из лесной тропы и увидели впереди городские стены, освещённые тёплым оранжевым светом. Торговцы раскладывали товары, дети бегали по улицам, где-то играла музыка. Всё было обычным, как всегда. Но для Шуая каждый шаг по этим камням был шагом через собственную память. С каждым шагом его плечи напрягались чуть сильнее, дыхание становилось чуть короче. Он шёл вперёд, уставившись в землю перед собой, и внутри него росло тягучее чувство, которое он знал слишком хорошо. Он боялся, что сейчас войдёт в город, и все обернутся, улыбки пропадут с лиц, сменившись неловкостью или равнодушием. — Сяо Шуай, — позвал Вэй Ин. — М? — Ты сейчас похож на человека, который идёт на казнь. Вэй Ин замедлил шаг, чтобы поравняться с ним. — Расслабься. Это просто город, где есть еда, вино и люди, которым плевать на твоё прошлое. — Ты не знаешь, что они обо мне думают. — тихо сказал Шуай. — А ты знаешь? Шуай промолчал. — Вот видишь — Вэй Ин хлопнул его по плечу. — Ты думаешь, что знаешь, но на самом деле ты просто придумал себе страшилку и теперь боишься её, а она не настоящая. — Откуда ты знаешь, что не настоящая? — Потому что я тоже так делал, — легко сказал Вэй Ин. — Думал, что все смотрят на меня и видят кого-то другого. А потом понял: людям в основном плевать. У них свои заботы. Своя утка, которую надо пожарить. Свои счета, свои дети, свои сплетни. Ты для них просто человек, который однажды помог. Или не помог. Или они вообще тебя не помнят. Шуай покосился на него. — Ты пытаешься меня успокоить? — Пытаюсь. — У тебя плохо получается. — Я знаю. Просто иди. Если что я рядом. И я буду болтать так громко, что ты не услышишь никого, кроме меня. И он начал болтать о том, что у одного местного торговца есть кот, который умеет открывать дверь лапой, о том, что он однажды чуть не утонул в реке, потому что ему показалось, что он видит русалку. Шуай слушал, кивал и постепенно чувствовал, как напряжение отпускает. — Честно говоря, — сказал Вэй Ин, сворачивая в переулок, — я вообще не понимаю, как можно любить собак. Они же шумные, они лают, они бегают за тобой, они… — он передёрнул плечами. — У них зубы. — У тебя тоже зубы, — заметил Шуай. — Мои зубы — это моё личное дело, а вот их зубы — это агрессия. — Ты боишься собак. — Я их уважаю. На расстоянии. Шуай улыбнулся. Это было до странного легко идти рядом с Вэй Ином, слушать его болтовню, чувствовать, как солнечный свет падает на плечи. — Лекарь! — крикнул какой-то мальчишка, проносясь мимо с деревянным мечом. — Вы вернулись! — Мы думали, вы уехали насовсем! — добавила женщина, стоявшая у своего дома с корзиной белья. — У нас тут старейшина Ван кашляет уже неделю, он говорил, что если вы придёте, то вылечите его за один раз. — сказал мужчина, сидящий на лавке. Шуай замер. Он смотрел на них — на эти лица, на эти улыбки, на этот свет, который горел в их глазах. Они не смотрели на него со страхом или сожалением. Они смотрели на него как на своего. — Я… — начал он, но голос его предательски дрогнул. — Он придёт завтра, — громко сказал Вэй Инь, обнимая Шуая за плечи. — Сейчас мы идём есть. У нас важное дело, завтра он всех посмотрит. Обещаю. — Это правда? — спросил мальчишка. Шуай посмотрел на него. — Правда, — сказал он и улыбнулся. Таверна, куда привёл их Вэй Ин, пряталась в боковом переулке. Хозяин стоял за стойкой и протирал чашки. Когда звякнула дверь, он поднял голову, прищурился и вдруг расцвёл улыбкой. — Господин лекарь! — он отложил чашку и вытер руки о передник, шагнув навстречу. — Вот уж не думал, что снова вас увижу. А вы всё такой же худой. Вас что, в Гусу не кормят? — Кормят, — усмехнулся Шуай. — Просто у них правила. Никаких острых соусов после заката. Хозяин цокнул языком и покачал головой с видом человека, которому только что подтвердили его худшие подозрения о мире. — А мы уж решили, вы уехали насовсем. Месяц вас не было. Старейшина Чжань три раза приходил, спрашивал. Я ему говорю: «Уехал лекарь», а он мне: «Врёшь, старый, он бы не уехал, не попрощавшись». Я ему: «А ты сам-то лекаря видел?» А он… Садитесь, садитесь. Угловой стол ваш. Я сейчас. Вэй Ин плюхнулся на лавку, оглядываясь с любопытством. — Заказывай, — он развалился на стуле и картинно повёл рукой. — Я сегодня вечером твой гость. Значит, угощаешь. Шуай приподнял бровь. — А если я откажусь? — Тогда я расскажу Лань Чжаню, что ты флиртовал с продавщицей сладостей. — Я не флиртовал! — Она тебе подмигнула. — Это был тик, — отрезал Шуай, чувствуя, как уголки губ предательски ползут вверх. — Ну-ну. — Вэй Ин подпёр щёку рукой и посмотрел на него с выражением человека, который уже всё решил и никуда не торопится. — Тик. Как скажешь. В руках у хозяина уже было блюдо: утка с хрустящей медовой корочкой, обложенная тонкими ломтиками имбиря и зелёным луком. Следом подоспела миска с рисом, плошка с маринованными овощами, а потом пузатый глиняный кувшин, который он поставил на стол с особой бережностью. — Это за счёт заведения, — сказал хозяин, вытирая руки о передник. Шуай поднял бровь. — За что? — За то, что вы есть и за то, что вернулись. — Хозяин пожал плечами, будто это было само собой разумеющимся. Он отошёл, уже на ходу окликая кого-то из подавальщиц, а Шуай смотрел на кувшин и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое от слов, которые так просто были сказаны. — Я же говорил, — Вэй Ин придвинул к себе чашку и плеснул в неё вина. — Тебя здесь ждали. Шуай хотел ответить, но не нашёл слов. — Просто ешь и не таращься так, а то я решу, что ты растрогался. — Я не растрогался. Просто приятно, — признался он наконец, и голос его прозвучал тише, чем он рассчитывал. Вэй Ин поднял чашку. В свечном свете вино в ней казалось жидким золотом. — За то, чтобы тебя никогда не забывали, Сяо Шуай. В Илине, в Гусу, везде. И за то, чтобы ты сам наконец в это поверил. Вино оказалось мягким, чуть сладковатым, скользнуло в горло и разлилось теплом по телу, смывая остатки напряжения, которое Шуай и не замечал до этого момента. — Хорошее вино, — сказал он, ставя чашку. — Отличное, — согласился Вэй Ин. — Почти как в Пристани Лотоса. Там, знаешь, делают «Улыбку императора»? Это вообще легенда. Я однажды… Разговор перескакивал с одного на другое с музыки на то, как Вэй Ин однажды случайно поджёг целую лабораторию, потому что перепутал ингредиенты, с лаборатории на то, как Шуай однажды чуть не уронил лоток с иглами на главу клана Не. Вэй Ин хохотал до слёз, колотил ладонью по столу, едва не опрокинув кувшин. Шуай рассказывал, размахивая руками, и сам не заметил, как перешёл на крик от восторга, потому что история была правда смешная, и он никогда никому её не рассказывал. На соседней веранде, отделённой от таверны, Лань Чжань сидел за низким столиком, выпрямив спину и положив руки на колени. Лань Сичэнь сидел напротив. Перед ними стоял чайник чая с тонким ароматом жасмина. Из таверны через открытые окна долетал шум: звон посуды, чей-то смех, обрывки разговоров. Один голос, перескакивающий с ноты на ноту принадлежал Вэй Ину. Второй, иногда взрывающийся коротким смехом Сяо Шуаю. Сичэнь отложил чашку в сторону, повернулся к брату и посмотрел на него взглядом, который означал: сейчас прозвучит вопрос, и это не просто любопытство. — Ванцзи, можно задать тебе вопрос? — Можно, — Лань Чжань перевёл взгляд с окна на него. — Ты когда-нибудь сравнивал их? — Сичэнь кивнул в сторону таверны. Лань Чжань задумался. Не потому, что вопрос был сложным, а потому, что хотел ответить честно. — Сравнивал, — признался он. — Вначале. Когда Вэй Ин вернулся, а Шуай был рядом. Я ловил себя на том, что ищу в одном то, что было в другом. Это было… нечестно. По отношению к обоим. — И что ты нашёл? Лань Чжань помедлил. Перевёл взгляд на окно таверны, откуда только что донёсся особенно громкий взрыв хохота, кажется, Вэй Ин чуть не опрокинул стол. — Вэй Ин, как огонь. Яркий, жаркий, сжигающий всё на своём пути. Я любил его за это. И боялся. Потому что такой огонь не может гореть вечно. Он сгорает. И я боялся, что однажды проснусь, а его не станет. Сичэнь молчал. Он помнит, чем это закончилось. Лань Чжань снова посмотрел в окно, туда, где Шуай откинулся на спинку стула и запрокинул голову, смеясь над очередной выходкой Вэй Ина. — Шуай другой, — сказал Лань Чжань, и голос его потеплел почти неуловимо. — Он тоже огонь, но тот, что греет. Тёплый, живой, с искрами. Он может обжечь, если подойти слишком близко. Он тот, у которого можно согреться. И он не сгорает, просто… горит. Ровно, спокойно, уверенно. Его не нужно бояться потерять, потому что он сам решает, оставаться или уйти. И если он остаётся, значит, он хочет остаться. Сичэнь слушал, не перебивая. В его глазах светилась тёплая, понимающая улыбка, с которой старший брат смотрит на младшего, впервые в жизни нашедшего нужные слова. — Ты так подробно о нём говоришь, раньше ты был немногословен. — заметил он. — Раньше я не знал, какие слова лучше всего можно подобрать. — Лань Чжань опустил взгляд в чашку. — А сейчас знаю. — И что ты скажешь ему, когда он вернётся? Лань Чжань поднял глаза. За окном снова раздался смех: Шуай что-то крикнул, Вэй Ин ответил, и оба захохотали так громко, что даже фонари на улице, казалось, закачались. — Я скажу ему, что горжусь им. — сказал Лань Чжань. Сичэнь чуть склонил голову, ожидая продолжения. — Я знаю, чего ему стоило прийти сюда, — Лань Чжань говорил медленно, взвешивая каждое слово. — Сегодня он вошёл в этот город с высоко поднятой головой, смеялся, ел, пил вино. И люди были рады его возвращению. Он сделал это сам — не потому что я настаивал, не потому что Вэй Ин уговаривал все это время. А потому что нашёл в себе силы. Я горжусь им. И я хочу, чтобы он знал это. Сичэнь улыбнулся. — Знаешь, Ванцзи, я тоже им горжусь. И еще, не только Шуаем. Лань Чжань поднял бровь. — Вэй Ин, — сказал Сичэнь, переводя взгляд на окно таверны. — Посмотри, что он сделал сегодня. Он не просто составил Шуаю компанию. Он стал для него опорой. Он шутил, болтал, отвлекал, заполнял собой пространство и делал это так легко, будто всю жизнь только и ждал случая. А ведь когда-то они не могли находиться в одной комнате. — Вэй Ин умеет быть опорой, — сказал Лань Чжань. — Он просто не всегда об этом знает. — Теперь знает. — Сичэнь отпил чай, и в его глазах мелькнул тёплый огонёк. — Он пришёл в Илин не ради вина, а ради Шуая. Чтобы тот не был один. Чтобы кто-то болтал, смеялся и отгонял страхи. Вэй Ин лучше многих понимает, что значит бояться воспоминаний. И он использовал этот опыт, чтобы помочь. Это дорогого стоит. Лань Чжань молчал, глядя в окно, где в свете таверны мелькали два силуэта: один размахивал руками, второй откинулся на спинку стула и смеялся. — Они похожи больше, чем кажется, — сказал он наконец. — Оба прячут боль за смехом. Оба думают, что недостойны хорошего. И оба ошибаются. — Ты тоже ошибаешься, — мягко добавил Сичэнь. — Когда думаешь, что должен быть для Шуая только защитником. Лань Чжань перевёл взгляд на брата. — Ты знаешь притчу о воде и ладони? — спросил он. Лань Чжань покачал головой. — Вода утекает сквозь пальцы, если их сжать. Но если сложить ладони лодочкой — она остаётся. Не потому что ты её держишь. А потому что она выбирает остаться. Он поставил чашку на стол — ровно, без единого звука. — Твой Шуай — вода, Ванцзи. Живая, быстрая, непредсказуемая. Ты не можешь его удержать, но можешь быть ладонью, в которой ему хочется оставаться. Теперь вопрос в том, позволишь ли ты себе поверить, что ты уже достаточен. Просто будучи собой и его спутником. Лань Чжань долго молчал. Пламя фонаря дрогнуло, тени на его лице качнулись. А потом, впервые за весь вечер он позволил себе улыбнуться. — Я рад, что он есть, — сказал он. — Что он есть рядом. Что он дышит. Что он смеётся. Что он злится. Что он спорит. Что он жив. Я рад, что он выбрал меня. — Это и называется «быть спутником». Ты учишься этому прямо сейчас. Сидишь здесь, пьёшь чай и ждёшь, пока он смеётся с другим. — Это трудно, — признался Лань Чжань. — Да, но ты хорошо справляешься. Четыре чайника чая и ни одной попытки войти в таверну. — Пять чайников. — Пять? — Сичэнь поднял бровь. — Я считал четыре. — Ты отвлёкся на песню Вэй Ина, и я заказал пятый. Сичэнь рассмеялся. Где-то внизу Вэй Ин запнулся в песне, Шуай что-то крикнул, они оба засмеялись. — Дай им время, — сказал Сичэнь, возвращая чашку на стол. — Они ещё не закончили. — Мы подождём. Было уже за полночь, когда они, шатаясь и поддерживая друг друга, вывалились из таверны. Ночной воздух ударил в лицо прохладой, отрезвляя ровно настолько, чтобы осознать: они очень и очень пьяны. — Сяо Шуай, — Вэй Ин схватил его за плечо и доверительно заглянул в глаза, — ты знаешь, что ты отличный собутыльник? Ты вообще полон сюрпризов! — Ты тоже… ничего, — с трудом выговорил Шуай, пытаясь сфокусировать взгляд. Улица перед ним расплывалась, покачивалась и явно жила своей жизнью. Перед таверной, в пятне лунного света, стояли двое. Один в белом, прямой как струна, с руками, сложенными за спиной. Второй чуть позади, с лёгкой полуулыбкой на губах, будто он только что выслушал длинную речь и остался ею чрезвычайно доволен. — О! — Вэй Ин просиял и замахал рукой с таким энтузиазмом, будто увидел родственников после долгой разлуки. — Ханьгуан-цзюнь! Лань Сичэнь! Вы как раз вовремя! Мы как раз закончили. В смысле, вино закончилось. А мы ещё функционируем. Ну, почти. Он подхватил Шуая под локоть и, не дав тому опомниться, подтолкнул вперёд к Лань Чжаню. — Держи. Твой ценный товар. В целости и сохранности. — Вэй Ин сделал паузу и добавил с гордостью: — Мы его немножко покормили и очень много напоили. Он смеялся. Я слышал своими ушами. Можешь проверить. Шуай сделал два нетвёрдых шага и упёрся ладонями в грудь Лань Чжаня и поднял голову. Золотые глаза смотрели на него сверху вниз с тем выражением, которое Шуай так и не научился до конца расшифровывать, но всегда отчетливо принимал за любовь. — Ты ждал, — сказал Шуай. Слова выходили чуть смазанными, но разборчивыми. — Мм. — Долго? Лань Чжань помолчал. Потом едва заметно скосил глаза в сторону брата. — Достаточно, чтобы Сичэнь успел проанализировать наши отношения с тобой. В четырёх аспектах. С историческими примерами. Шуай моргнул. Перевёл взгляд на Сичэня. Тот стоял всё с той же безмятежной полуулыбкой. — Четыре аспекта? — переспросил Шуай. — Пять, — уточнил Сичэнь. — Четвёртый мы разбили на два подпункта. — Я польщён. — Шуай усмехнулся, покачнулся и снова упёрся в грудь Лань Чжаня, на этот раз уже сознательно. — Пошли домой. Он взял Лань Чжаня за руку, переплёл пальцы. Лань Чжань сжал их в ответ. — Пошли. Они двинулись по ночной дороге вчетвером. Вэй Ин шагал впереди, всё ещё что-то рассказывая Сичэню, который слушал его с выражением человека, привыкшего выслушивать длинные монологи и находить в них смысл. Шуай и Лань Чжань шли чуть позади, Шуаю казалось, что земля под ногами слегка покачивается, но это было даже приятно. Как на палубе корабля. — Ты правда пил чай и слушал анализ наших отношений? — спросил он, не поворачивая головы. — Мм. — И какие выводы? Лань Чжань помолчал. — Что я горжусь тобой, — сказал он наконец. — Мной? — переспросил Шуай. — Ты пришёл в Илин, встретился с давними знакомыми, смеялся. Это было трудно, но справился Шуай хотел отшутиться, сказать что-нибудь про то, что вино помогло, или про то, что Вэй Ин всю работу сделал, но слова застряли в горле. — Спасибо, — сказал Шуай тихо. Лань Чжань сжал его пальцы. Луна висела высоко, заливая дорогу серебром. Лес по обе стороны стоял тихий, только где-то далеко ухала сова. Вэй Ин впереди размахивал руками и, судя по долетающим обрывкам фраз, объяснял Сичэню, чем отличается хорошее рисовое вино от плохого, и почему в Пристани Лотоса делали самое лучшее, и как он однажды пытался сварить вино сам и что из этого вышло, судя по смеху Сичэня, вышло что-то эпическое. Дорога шла под уклон. Деревья расступились, и впереди, в лунном свете, заблестела вода в озере. Шуай замедлил шаг. — Шуай? — Лань Чжань почувствовал его напряжение мгновенно, развернулся, заглянул в лицо. — Я хочу искупаться, — сказал Шуай. Вэй Ин, услышав это, обернулся и присвистнул. — Ночью? В озере? Ты вообще соображаешь, сколько ты выпил? — Я совершенно трезв! — заявил Шуай с той особенной убеждённостью, какая бывает только у очень пьяных людей. — И я хочу искупаться. Это озеро… оно мое! У нас особая связь…! — он сделал неопределённый жест рукой. — Ты в нём чуть не утонул. — мягко поправил Лань Чжань. — Тем более! Он высвободил руку и сделал шаг к воде. Лань Чжань перехватил его за локоть не грубо, но крепко. — Не надо. — Почему? — Вода холодная. Ты пьян. Это опасно. Шуай развернулся к нему. В лунном свете его лицо казалось бледным, но глаза горели упрямые, живые, совершенно сумасшедшие. — Лань Чжань, — сказал он с расстановкой. — Я научился есть твою пресную еду, научился спать в твоих широких одеждах, которая весит как одеяло. Я выучил три десятка твоих правил, хотя до сих пор считаю половину из них идиотскими. Я пережил… много чего! Я заслужил право искупаться в чёртовом озере, когда мне захотелось! — Шуай… — Ты тиран. — Шуай ткнул пальцем ему в грудь. — Ты деспот, контролируешь всё что я ем, когда я сплю, как я дышу. Но вот этого ты мне сейчас не запретишь! А если и запретишь, то я не послушаю! — он махнул рукой в сторону озера. — Цзян Сяо Шуай! — в голосе Лань Чжаня звякнула сталь. Но Шуай уже не слушал. Он вырвал локоть и побежал к воде слегка виляя, но с тем упрямством, которое всегда бесило и восхищало Лань Чжаня одновременно. — Сяо Шуай, ты дурак! — крикнул Вэй Ин ему вслед. — Там холодно! Там рыбы! Там… Шуай прыгнул. Брызги взлетели серебряным веером. Тело ушло под воду легко и исчезло. Луна дрожала на потревоженной глади. Тишина. — Шуай! — Лань Чжань уже бежал к берегу. Вода молчала. Лань Чжань прыгнул не раздумывая долго. Он открыл глаза под водой, вглядываясь в темноту, ища взглядом одежду, кожу, хоть что-то. Шуай плыл к нему, они двигались навстречу друг другу, рассекая воду длинными, плавными гребками, и расстояние между ними сокращалось с каждым ударом сердца. Мокрая одежда облепила тело Шуая, короткие волосы развевались вокруг лица, а белые одежды Лань Чжаня плыли за ним, как крылья. «Вот ты где» — подумал Шуай, и в этой мысли ни капли удивления, словно знал, что Лань Чжань прыгнет за ним. Как будто вся его жизнь вела к этим рукам, которые сейчас протянутся навстречу. «Вот ты где» — подумал Лань Чжань, и сердце его, только что колотившееся от страха, замерло в груди и снова забилось. Он не опоздал и не потерял. Они встретились на глубине. Шуай коснулся щеки Лань Чжаня. Лань Чжань накрыл его ладонь своей под водой, где не нужны слова. «Я не сбегаю… я просто хотел, чтобы ты прыгнул за мной, как прыгал всегда. Потому что без этого ничего не имеет смысла» Лань Чжань притянул его к себе. Сильные руки обхватили талию, прижали ближе, и вот уже не осталось расстояния — ни между телами, ни между сердцами. «Я знаю, — отвечали прикосновения Лань Чжаня. — Я всегда буду прыгать. Всегда. Куда бы ты ни упал, куда бы ни нырнул, куда бы ни сбежал. Я буду рядом с тобой» Их губы встретились. Мягкие, нежные, двигались медленно, никуда не спеша, будто у них впереди была вечность. Шуай приоткрыл губы и впустил тепло внутрь в себя, в свою душу. Лань Чжань целовал так, словно хотел заполнить собой. Воздуха не хватало, но это было неважно. Пальцы Лань Чжаня скользнули в мокрые волосы Шуая, нежно перебирая пряди, будто пересчитывая каждую. Шуай обнял его за плечи, чувствуя, как под ладонями перекатываются мышцы, как быстро и сильно бьется сердце в одном ритме с его собственным. Два сердца и один ритм. Вода покачивала их, как колыбель. А над ними, на поверхности, которую они не видели, небо начало гореть яркими огнями. Свет золотых огней проник сквозь толщу воды, заигрывая на их лицах, на переплетённых руках, на губах, которые всё ещё не разомкнулись. Затем алый, белый, синий. Салюты гремели над озером, рисуя в небе огненные цветы, а здесь, в тишине, двое целовались, и отблески огней скользили по их коже, делая их похожими на единое целое существо, сотканное из света, воды и любви.

***

Те, кто любили по-настоящему, знают: жизнь — это путь от одного «я» к одному «мы». Любовь — это, когда его не хочу: больше и важнее, чем мое хочу. И если ты прошёл этот путь до конца, уважая свою любовь — то даже небо опускается ниже, чтобы посмотреть на тебя.