Живое и мертвое

Шаги Даниила отдаются под гулкими сводами. Эхо подхватывает их, кружит, тащит все дальше и дальше в темноту, и можно представить, что навстречу ему идёт целая толпа детей. Но в Многограннике теперь живут не только дети. Теперь здесь все население Города, того самого, который превратил в руины генерал Блок. По его, Даниила, приказу.    Песчаная язва никуда не ушла, но за этими стенами безопасно, а степнякам и детям Бодхо зараза не страшна. Им нужно бояться другого.   Одному из них — точно.   Даниил останавливается перед камерой — единственной на весь Многогранник для единственного узника. Остальные пришли по доброй воле — дети из списка Артемия, Стаматины, Ева, Анна Ангел. Гриф и Станислав Рубин предпочли армию, Младший Влад — Шехен, а все остальные — ночную степь.   Охранников здесь нет, нет и засовов. Никто не может покинуть Многогранник без воли Ночной Хозяйки. А сама камера существует только для того, чтобы тот, кто находится внутри, понимал свое положение. Мария любит эффектные жесты.    Даниил тянет на себя ручку массивной двери, шагает внутрь и склоняется над неподвижным телом.    Опознать в этом избитом человеке Бураха не сможет, наверное, даже сам Бурах, если посмотрит на себя со стороны.   Даниил стягивает зубами перчатку и кладет ладонь ему на грудь — пальцы ощущают ток крови и подрагивание мышц — а затем касается головы, осторожно, словно не желая разбудить.    Перелом руки, три трещины в ребрах и подозрение на сотрясение мозга.    Люди Каиных с ним не церемонились, особенно с учётом того, что, защищая приказ о сносе Многогранника, он убил двоих.   И ничего не защитил. Даже себя. Теперь это задача для Даниила.   Он достает из кармана предмет, который дала Мария, и отстегивает ворот робы, обнажая мощную белую шею. Узкая полоска черной необработанной кожи сама растягивается под нужную длину, и ошейник садится как влитой. Даниил аккуратно подсовывает под него палец, чтобы убедиться, что он подогнан как надо и не пережимает горло, и Бурах открывает глаза.    — Ойнон, — дыхание вырывается из груди со свистом и клекотом — возможно, что-то с бронхами. Сколько он так пролежал на каменном полу? Здесь даже соломы нет. — Тебе собаку в детстве не разрешали или что?    — Лежите спокойно, Бурах, — Даниил снова кладет голову ему на затылок, подавив желание пригладить непослушные пряди. — Сейчас полегчает.   Он восстанавливает нарушенные нейронные связи — все-таки сотрясение, сращивает ребра, восстанавливает целостность кости в правой руке, проверяет бронхи — убирает из них очаги воспалений и даже стирает со скулы багровый синяк — и все это меньше чем за минуту.   Мария сделала ему роскошный подарок. Два роскошных подарка.    — Теперь можете садиться. Только медленно.    Бурах не заставляет просить себя дважды — кажется, что он готов вскочить на ноги прямо из лежачего положения и привычно помчаться делать дела. Даниил сжимает его плечо.   — Что чувствуете?    — Прошло, — с удивлением говорит он сам себе и переводит непонимающий взгляд на Даниила. — Прошло. Ойнон, как ты это сделал? Кто ты теперь такой?    У Даниила есть ответ на этот вопрос. Он тот, кто отказался от своей человечности, чтобы сохранить Чудо. И тот, кто готовится принести еще одну жертву.    — Ох, ойнон, — источник скрытой радости в голосе Бураха — вовсе не залеченные раны, и это наполняет грудь Даниила осколками льда. — Помнится, когда мы встретились впервые, я тоже был за решеткой. Не одобряю эту тенденцию.   — Знаешь, — продолжает тот, не подозревая, что делает еще хуже. — С нашей последней встрече в Омуте я все думал, как сильно хочу сломать тебе шею, но я просто рад тебя видеть. Есть для этого феномена какое-нибудь название на латыни?   “Очень скоро тебе снова захочется,” — думает Даниил.   — Вставайте и следуйте за мной, — бросает он и, не глядя на Бураха, выходит из камеры.    *   В лаборатории светло и тихо. Воздух пахнет пылью и реактивами, монотонно щелкают вычислительные приборы.    Даниил, как и любой, кого Каины пустили в свою новорожденную Утопию, может вообразить какие угодно апартаменты, но предпочитает ее.    — Это, значит, твоя Танатика? — Бурах с интересом изучает развешанные по стенам рамы с засушенными бабочками. То, как он понимает Даниила без слов, немного пугает.   Бабочек откуда-то притащила Серафима. Говорила, что они символизирует резкие перемены в жизни. Перемен им всем хватило с лихвой — тут бабочки не подвели.   — Танатики больше нет, — бесцветным голосом отвечает Даниил.    — Как и моего Города, — ровным голосом отвечает Бурах, и его взгляд падает на письменный стол Даниила — на самом деле их общий, как и револьвер в его нижнем ящике. Револьвер, наверное, тоже здесь, Даниил не проверял, да и незачем — Бурах все равно не сможет им воспользоваться. Ошейник не позволит. — Не знал, что у тебя плохое зрение. А как ты из винтовки стрелял?   Даниил качает головой. Вот очки, которые лежат рядом с микроскопом, как раз его собственные.   — Это для чтения.   Читать книги приятней, чем убивать людей, хотя очки ему не идут, и он в принципе не любит ощущение чего-то на лице.   — Хочешь, я создам что-нибудь для тебя? Берлогу? Отцовский дом?    Он был и там и там — и если в дом прорвался силой, практически отшвырнув с порога нового хозяина, то в Берлогу его притащили на горбу, обнаружив на рельсах с заточкой в боку — кто-то из недобитых бандитов Браги решил поквитаться и почти смог.    — Мой дом разнесли артиллерийские снаряды, — сухо отвечает Артемий, — другого мне не надо. И оставаться в этой проклятой башне я не хочу. Это ведь Многогранник?    — Вы не знаете, куда попали? — слегка удивляется Даниил.   — Они мне мешок на голову надели, а очнулся уже в камере. Думал, это где-то под Управой, и только потом сообразил — какая теперь Управа. Шехен хотя бы стоит?    — Разумеется, — с легким раздражением отвечает Даниил. Разрушить Город, где песчанка таилась в каждом доме, это одно, а стереть с лица земли поселение, находившееся в степи, где заразы от роду не было — это другое. — Дочь коменданта Тычика, ваша степная ведьма и остальные ушли туда. Не стоит держать меня за чудовище.   — Ойнон, — в голосе Бураха нет осуждения или злости, только печаль. — Ты безвинного человека убил, ойнон.    Даниил молчит. Он пытался уговорить курьера отдать ту проклятую папку добром, а когда слова кончились и голову заволокло красным, обнаружил себя стоящим перед мертвым телом. Документы он сжег за несколько минут до прибытия Бураха. Второй комплект, как он потом узнал от Клары, размок в водах Горхона, а третий все-таки попал в нужные руки, но ненадолго.   Бураха перехватили на полпути к Управе.    — Я бы спросил, отпустят ли меня туда, но полагаю, это будет риторический вопрос.   — Все верно. Вы останетесь здесь. Поэтому еще раз подумайте насчет обстановки, в которой вам будет комфортно.    — Комфортно что? — уточняет Бурах. — На что я могу сгодиться? В тинктурах, я так понимаю, у вас нужды нет, готовить я не умею, прибираюсь так себе — просто распихиваю вещи по шкафам, чтобы не бесили. О, могу рассказать тебе сказку про то, как сорок одонгов Ночную Хозяйку надурили, хочешь?    Даниил горько улыбается. В некоторых случаях эту толпу может успешно заменить один столичный бакалавр, решившийся на безумную авантюру во имя… во имя чего?   Они с Бурахом даже не были друзьями.   — Вы все увидите сами, — Даниил кивает на белую дверь в стене. — Продолжим там.    Через год после открытия Танатики он переезжает жить в лабораторию. Это удобно — не нужно тратить время на дорогу и деньги на съем. Только вот небольшой раскладывающийся диван, который иногда приходится делить с Алексеем или Серафимой — такими же знатными трудоголиками — не подходит для сегодняшнего вечера, и Даниил заменяет его на широкую кровать, похожую на ту, что была в особняке у Ольгимского-старшего.    — Раздевайтесь.   Эта просьба не вызывает у Бураха удивления. В конце концов, в помещении принято снимать верхнюю одежду.    Он расстегивает куртку, всю в пятнах травы и засохшей крови — большая часть наверняка его собственная — долго ищет, куда ее пристроить, пока наконец не кидает на пол под пристальным взглядом Даниила. Под ней — старый серый свитер, растянутый и с прорехой на боку. Наверняка Бурах мерз в нем в своей Берлоге. И когда бегал по степи в поисках твири.   “Не изображай заботу, — говорит внутренний голос. — Не перед тем, что собираешься сделать”.   — Полностью, — говорит Даниил. — Белье тоже.    — Это все, что я могу исполнить без музыки, — Бурах качает головой. Улыбка на его губах кажется неестественной.    Даниил молчит.   Наигранная улыбка медленно сползает с лица Бураха, а на его лице проступает легкая растерянность.   — Ты не шутишь, — он словно говорит это самому себе.   И Даниил отдал бы руку, сердце и жену за возможность ответить: “Конечно. Или вы принимаете меня за насильника?”   Реальность такова, что за кого бы его ни принимал Бурах, он не ошибается.    — Ойнон, да ты с ума сошел что ли? — понимание, проступившее на его лице, быстро сменяется брезгливостью.    “Не я, — думает Даниил. — Но вот ты был на волоске от этого”   Бураху кажется омерзительной не только эта ситуация, но и он сам, и от этого почему-то болит еще сильнее. Глупо, так глупо. С чего он взял, что его чувства взаимны? Что Бураху вообще нравятся мужчины?    — Долго мне ждать? — сухо спрашивает Даниил.    — Долго, — подтверждает Бурах. — Состариться успеешь. Я этим не занимаюсь.    — Вы будете заниматься всем, чем я захочу. О последствиях нужно было думать прежде, чем вы сделали то, что сделали.    Прежде чем ты дал единственному наследнику Каиных этот чертов порошок.    Порошки либо уничтожали песчаную язву, либо доделывали то, что она начинала. С Каспаром, несмотря на молодой и сильный организм, произошло второе.    Покушение на Многогранник Мария бы простила, но на брата — никогда. Вчера вечером Даниил прочитал в ее глазах приговор.   — Я делал свою работу, — Бурах сжимает кулаки. — И твою, между прочим, тоже. Пытался спасти Город!   — Бурах, — Даниил охотно назвал бы его по имени, попробовал бы его на вкус. — Я предпочел бы не использовать силу. Но это не обязательно. Выбор за вами. Другой свободы воли у меня для вас нет.    Тот отвечает коротким смешком:    — Ойнон, ты чего, твирина перепил, чтобы о силе тут толковать? Я же тебя одной рукой в узел завяжу и скажу что так и было.   Даниил тяжело вздыхает. Ладно, а на что он, собственно, рассчитывал? Что Бурах покорно ляжет и раздвинет ноги? Он бы так не поступил, даже если бы знал правду.    — Всю одежду долой, — слегка скучающим голосом приказывает он. — Белье тоже.    Растерянность на лице Бураха быстро сменяется легкой паникой, когда ошейник перехватывает контроль над телом. Он начинает раздеваться, не демонстративно, а обыденно, как, наверное, делает это перед сном. Не принадлежащие ему больше руки расшнуровывают ботинки, стягивают свитер вместе с рубашкой, расстегивают брюки и спускают их с трусами до колен. Бурах стряхивает их сначала с одной, потом с другой, и перешагивает через груду одежды на полу. Движения деревянные, как у куклы, а глаза кажутся двумя черными провалами.   А Даниил впервые думает, что, возможно, совершил ошибку. Его накрывает желанием сорвать этот ошейник, вышвырнуть его за окно, прямо в моросящий дождь, и сказать, что все будет хорошо.   Но это ложь, ничего хорошо не будет — максимум, не так плохо, как могло бы, и поэтому Даниил просто смотрит.    Посмотреть есть на что. Если бы его попросили описать идеальное тело, он бы просто представил Бураха. В меру худощавого, но крепко сбитого, с широкими плечами, узкими бедрами и сильными руками.    Голым он выглядит таким же притягательным, как в одежде. Даниил собирался сделать все быстро, не мучая ни себя, ни Бураха, но не может ничего поделать, и против воли жадно трогает его взглядом везде, где хочется: от золотистых колец в паху до широкого гладкого лба, на котором быстро-быстро бьется жилка. Только она и выдает, что человек перед ним не красуется, а отчаянно пытается сбросить с себя невидимые руки.   — Не нужно, — тихо говорит он, почти просит. — Ты только навредишь себе.   — Ойнон, — судя по глазам, Бураха более чем устраивает такой вариант. Он, как и Даниил, не опустится до прямой просьбы, она отчетливо читается в его голосе. — Передумай. Я не хочу. Только не так.    “Я тоже,” — думает Даниил.   *   Не один он испытывает ностальгию: апартаменты Марии, располагающиеся на самом высоком ярусе Многогранника, — это почти полная копия ее особняка в Каменном Дворе. Даже огромный портрет Дикой Нины, украшающий прихожую и наводящий ужас на гостей — и тот на месте.    У дверей Даниила встречает Хан. Не настоящий, конечно — сила Марии велика, но не настолько, чтобы возвращать мертвых, зато она может сделать точную копию, которая двигается, разговаривает, дышит, и вроде как пытается жить свою призрачную жизнь.    — Сестра у себя в будуаре, — говорит она. — Она ждет.    Мария сидит у зеркала и расчесывает волосы. Увидев в зеркале его отражение, она откладывает щетку, поворачивается к нему и ослепительно улыбается.   Мелькает мысль, что если бы младший Влад не ушел в Шехен, ему едва ли досталась бы хоть тень такой улыбки, но Даниил не чувствует себя польщенным.   Мария красива и юна, наделена прекрасной и опасной магией, и совершенно ему безразлична.   Тем не менее, Даниил ценит многие ее качества — например, привычку без церемоний переходить от слов к делу.    — Мне нужен твой совет, милый Даниил, — став Ночной Хозяйкой, она какое-то время называла его любимым, пока он со всей деликатностью не попросил найти слово, которое более точно отражало бы природу их отношений. — Что мне делать с этой тварью?   Однажды в детстве Даниил чуть не утонул. Они с родителями пошли на реку, волны подхватили его и унесли на глубокое место. До берега была не так уж далеко и ему достаточно было просто закричать, но горло будто сдавила невидимая рука, и он барахтался, захлебываясь холодной водой, пока его не подхватили сильные руки отца. На берегу он какое-то время ошарашенно молчал, пытаясь сладить с бешено колотящимся сердцем.   И сейчас чувствовал примерно то же самое. Но его голос звучал спокойно, даже слегка равнодушно:    — А с Бурахом обязательно нужно что-то делать? Это же просто степной дикарь с мешком травы. Кто он против тебя?    С лестью тоже следует быть аккуратней — Мария не любит ее переизбыток, и в этом они, кстати, похожи. Но сейчас Даниил абсолютно прав.    Бураха держали где-то на нижних этажах, Даниил туда не спускался, чтобы не вызывать ненужных подозрений, и не знал, в каком он состоянии, зато знал, что помощи тому ждать неоткуда. Его покровитель бесследно исчез, а Уклад то ли не стремился освободить своего Главу, то ли просто не знал, где искать. Впрочем, даже если бы степняки явились сюда всем Шехеном — Мария могла забрать их жизни одним единственным взглядом.    — Не делай вид, что не понимаешь, — Мария дернула подбородком.   Именно этот момент призрачный Хан выбрал, чтобы появиться на пороге. А может, это было задумано.   — Сестра, там внизу один из братьев Стаматиных. Хочет, чтобы ты посмотрела чертежи нового Города.   — Посмотрю, — она махнула рукой. — Пусть подождет десять минут.    Хан кивнул и исчез за дверью. Взгляд Марии стал задумчивым, обращенным внутрь себя.    — Знаешь, он никогда ни во что не ставил ни меня, ни тем более отца, — протянула она. — Носился со своей шайкой, как с писаной торбой. А я все ждала, что он наиграется и станет наконец тем, кем его хотели видеть. Поймет, что водиться со всякой рванью из Земли это не его путь. И вот к чему это привело. Это животное отправило его на смерть вместо себя.   Даниил знает, как все было на самом деле. Бурах весьма своеобразно рассказывал эту историю, пока доставал из него заточку.   — Ойнон, вот скажи, кто тебя надоумил ночью на склады без пистолета соваться? Даже без ножа! Про бинты вообще молчу. Ты бессмертный что ли? Ладно Хан с Ноткиным потащились в зараженный дом геройствовать, хотя я им русским по белому сказал — сам разберусь. Так они мальчишки, дети почти, а ты мозги где обронил? Давай я схожу подберу.   В ту ночь ему сохранили жизнь, и с Даниила теперь ответная услуга. Но дело даже не в этом. Он просто хочет, чтобы Бурах жил.   — И теперь ты хочешь отправить на смерть его? — ему приходится приложить немало усилий, чтобы не выдать охватившего его волнения. От адреналина кровь стучит в ушах барабанной дробью. — Я не очень разбираюсь в таких вопросах, Лилич подсказала бы лучше.    Он возводит напраслину — среди повешенных по ее приказу нет ни одного невиновного — но не жалеет об этом. Бурах не оказался бы там, где оказался, если бы его не поймали с подписанным ею приказом.    Мария прикусывает уголок рта.    — Ты ведь, кажется, изучаешь смерть. Значит, должен знать, что есть вещи и похуже.    В ее голосе смесь небрежности и злорадства, и Даниил чувствует, как волоски на руках становятся дыбом.   — Что если я, скажем, просвечу его голову и запутаю все мысли, — она задумчиво проходится по комнате и встает у окна. Вместо Собора за стеклом виднеется темное небо. — А потом отпущу на все четыре стороны. Пусть возвращается в своей Шэхэн, если найдет дорогу, конечно.    Даниил, больше всего на свете опасающийся потерять свой острый разум, принимает решение именно в эту секунду.    — Милая Мария, — он берет ее руку в свою ладонь и осторожно, почти трепетно касается губами прохладной кожи. — Я знаю, что мужчина ни при каких обстоятельствах не должен просить женщину что-то ему уступить, но я все же попрошу.    Она не отнимает руку и смотрит на него с почти детским любопытством:    — Зачем он тебе?    Даниил пожимает плечами и слегка улыбается:    — Для вечерних дискуссий о преимуществах городской медицины над степной, разумеется. Что касается твоей жажды правосудия. Я найду способ наказать его за то, что он сделал. Ты абсолютно права — есть вещи хуже смерти. Тем более, Бурах ее не боится.    Какое-то время Мария молча смотрит в окно на далекий свет незнакомых созвездий, и у Даниила даже успевает укорениться мысль, что она все поняла, и этот разговор — пустая трата времени.   Наконец она поворачивается и мягко отнимает руку.   — Милый Даниил, ты ведь знаешь, что я могу просветить твою голову и вытащить все ответы. Но я не стану этого делать, потому что уважаю тебя и жду такого же уважения в ответ. Я подарю тебе этого дикаря, если ты скажешь правду. Итак, я повторяю свой вопрос: зачем?    Это очень опасный момент. Лгать нельзя. Даже если она сказала, что не будет просвечивать его голову. Мария не всегда говорит правду.   А Даниил, в свою очередь, может не говорить всей правды.   — Я его хочу, — говорит он, оставив в голове все остальное. Мягкую улыбку, добродушный голос, похожий на ворчание медведя, зеленые глаза и чуткие руки, которыми Бурах сломал его новенький микроскоп.    А потом он сломал Даниила — да так качественно, что он до сих собирал себя по частям и никак не мог собрать.    На лице Марии читается много разных эмоций, но ей явно приятна такая откровенность.    — А он тебя?   — Мне нет дела до того, что он ко мне чувствует, — пожимает плечами Даниил.   А вот это уже ложь, но Марии она, кажется, по душе, значит, он на правильном пути.    Она медленно качает головой — у Даниила успевает пару раз оборваться сердце.   — С трудом представляю, как ты собираешься взять то, что он не планирует отдавать, но охотно помогу с этим, — она вытягивает ладонь, воздух над ней искрится, становится все плотнее и осязаемее и, наконец, формируется в полоску из черной кожи, похожую на сброшенную змеей шкуру. — Но помни свое обещание. Ты сказал, что найдешь способ его наказать. И я этого жду.   — Я не разочарую, — Даниил коротко кланяется и прячет ошейник в карман.   — Ах да, об этом, — Мария слегка наклоняет голову. Теперь она выглядит и звучит как ее тетка Инквизитор. Или как Дикая Нина, с которой Даниил, к счастью, не успел познакомиться лично. — Я люблю тебя, милый Даниил, и я многое готова тебе просить, но я не прощу своего разочарования. Мне все это глубоко омерзительно — надеюсь, в той же степени, что и ему, но если ты меня обманываешь, я найду способ узнать. В конце концов, ты единственный человек, которого я не просвечиваю.   Даниил и не ожидал ничего другого.  Бурах не умрет и не сойдет с ума, даже если для этого придется пожертвовать остатками своей души. Даже если он не в состоянии уберечь его от всего остального.   От необходимости ответить его избавляет Петр Стаматин, нарисовавший в дверном проеме с чертежами в руках — или десять минут уже истекли, или ему настолько не терпится поделиться своими планами.    — Останься, — предлагает Мария, когда Даниил направляется к двери. — Ты, кажется, говорил, что новому Городу необходима больница. Давай обсудим. Какие у тебя требования к помещению?    Даниил с радостью переключается на злободневную тему. В памяти воскресает тот случай, когда в качестве изолятора для больных песчанкой ему предложили Собор.   — Наличие естественного освещения, потолки не менее двух с половиной метров, доступ воды в каждый кабинет и два входа: один для пациентов с экстренными случаями, а второй для тех, кто проходит амбулаторное лечение…   Он не думает о Бурахе, пока не приходит время спускаться за ним на нижние этажи.    *   — Ложись, — Даниил отбрасывает церемонное вы — глупо выкать тому, кого планируешь насиловать.   — Я понял, — у Бураха лицо человека, которому будут вырезать аппендицит без всякой анестезии. — Ты не настоящий. Ты морок. Как называлась книга, которая лежала у тебя на кровати в Омуте?    От того, как отчаянно он цепляется за веру, что Данковский, которого он знал, не поступит так с беззащитным человеком, отчаянно болит душа.   — Ложись, — повторяет Даниил, не ему — ошейнику. Бурах замолкает и подходит к кровати и укладывается на живот. Его широкая белая спина вся в россыпи родинок, и Даниилу очень хочется прижаться губами к каждой. Сказать ему, что он красивый. Хочется перевернуть его на спину, чтобы видеть лицо.    Хочется любить его, а не трахать.   Еще можно остановиться — эта мысль бьется о стенки черепа, — но цена за это будет слишком высокой.   — Встань на колени и лбом прижмись к подушке, — командует он.    Даниил было берется за пуговицы жилета, но, поразмыслив, убирает руки — раздеваться полностью не тянет, и он ограничивается тем, что стягивает перчатки и приспускает брюки, высвобождая налившийся член.   Еще до того, как забрать Бураха из камеры, он размышляет о том, какой будет цирк, если у него не встанет: в конце концов, он не из тех, кого возбуждает насилие.    Зато его возбуждает застывшее в покорной позе тело, крупные капли пота на напряженной шее, гладкие бедра, крепкие аккуратные ягодицы. Вместе с возбуждением его обдает глухой злобой: на Марию, на Бураха — зачем только попался, почему не сбежал в Шехен — на то, что все могло быть по-другому.   “Смазка,” — вспоминает Даниил. Едва ли у Бураха кто-то был до него. Причинять ему физическую боль не хочется, хватит с него и душевной.    — Не сопротивляйся, — приказывает он и вышибает пробку из заготовленного заранее флакона. Наливает в ладонь тягучий, прохладный гель и проводит пальцами между сжатых ягодиц Бураха.   Тот вздрагивает будто от холода, но остается на месте.   “Закричи, — думает Даниил, толкаясь пальцами в плотно сжатое отверстие — говорить-то не запретил, — обзови меня как нибудь. Скажи, чтобы я перестал. Я перестану, клянусь этой твоей матерью Бодхо, перестану. Почему ты меня не останавливаешь?”   Но Бурах не издает ни звука, только часто и неглубоко дышит сквозь сжатые зубы, и Даниил двигает пальцами все сильнее, разминая мышцы и думает, что стоило бы поторопиться — потому что он сам себе пообещал не затягивать и потому что стоит так, что хочется скулить.    У него средние размеры, вряд ли он сделает больно.    Даниил вытягивает пальцы, льет гель уже на себя, а потом раздвигает ягодицы, толкается членом и входит.   Бурах сдавленно вскрикивает, сжимаясь вокруг него, словно пытаясь вытолкнуть, пальцы цепляются за простыню, но его по-прежнему не слышно. Его член вялый и мягкий — странно, если бы было иначе, — и Даниил тянется было с этим помочь, но в последний момент отдергивает руку. Нельзя. Не стоит унижать его еще и этим.    Он наваливается всем телом, входит до упора, перед глазами расползаются черные точки и что-то стучит в пустой голове, и хочется больше, ближе, глубже. Он вбивается в выгибающееся под ним тело, сильнее впивается пальцами в бедро, натягивая Бураха на себя, и, кажется, что-то шепчет в процессе. Тяжелее сбившееся дыхание, выворачивает нервы наизнанку, под кожей расходятся волны дрожи, и Даниил кончает, давясь хриплым стоном.    А потом падает на Бураха, и замирает, прижимаясь кожей к коже, ощущая, как чужое сердце бешено стучит в груди. Догадывается, насколько тому сейчас противно, но не может ничего с собой поделать.   Осознание того, что он натворил, похоже на резкое пробуждение после студенческой пьянки — внутри все дрожит, а на задворках ворочаются воспоминания о танце на столе в компании обоих Стаматиных. Впрочем, те угрызения совести не идут ни в какое сравнение с поселившейся в груди болью.   Даниил медленно встает и давит неуместный вопрос: “Как ты?” Неторопливо обтирается салфетками, оставляя еще одну пачку для Бураха, застегивает ширинку, а потом ремень, и бредет к выходу. Нужно будет создать еще одну спальню, не из опасения, что Бурах свернет его шею ночью — ошейник не даст, а потому, что у него должна быть возможность забиться в свою нору. Больше всего Даниил боится его сломать, хотя знает, что это не просто.    — Ойнон, — голос — знакомый и вместе с тем бесконечно чужой — летит ему в спину, и Даниил замирает, положив руку на дверную ручку. — Я, выходит, теперь твоя личная шлюха?   — Если будешь вести себя хорошо — будут бонусы, — холодно отвечает Даниил и, подумав, добавляет. — Это был Марсель Пруст. «В поисках утраченного времени» Марселя Пруста.   Пруста ему сунул Платон. На редкость унылая и душная книга, но Даниил все равно планировал дочитать ее до конца.    Это был его принцип — доводить до конца все дела, за которые берешься.    А время… Его вечно не хватало там, в охваченном эпидемии Городе, здесь же его было предостаточно. Но что-то драгоценное действительно было утеряно навсегда, и отыскать его уже не было никакой возможности.    * Артемию снится Данковский. Он сидит на операционном столе в Берлоге, смотрит на него своими глубокими карими глазами и молчит. Заточка одного из бритвенников Браги торчит у него из бока, и Артемию очень хочется вытащить ее без всякой анестезии и вогнать в горло. Сначала Данковскому, потом себе.    — Уходи, — хрипло шепчет он. — Я не буду спасать.    Так и надо было поступить. Просто он, знающий Линии, умеющий видеть, не увидел его черное гнилое нутро. Нутро насильника и ублюдка.   Артемий просыпается резко, словно Спичка, с которым они часто делили топчан, в очередной раз лягнул его пяткой в живот. Между ног саднит и тянет, но серьезных повреждений вроде бы нет — вчера Данковский его вроде как берег. Может, рассчитывал на продолжение.    Но этого не будет.    Артемий щурится на приоткрытую дверь, выбирается из постели и начинает искать свою одежду. Ему все равно, в каком виде отсюда уходить, хоть голым, но такой жертвы мать Бодхо от него не требует. Вещи он обнаруживает на кресле, идеально сложенные и чистые. Вряд ли это те самые, должно быть, Данковский воспользовался магией Многогранника, чтобы создать новые. Представить его за стиркой или держащим прислугу Артемий не может.   Он вообще не хочет больше о нем думать.   Артемий торопливо натягивает брюки и свитер. Между ног все еще скользко от той дряни, которой его выпачкали. И больно. Не сильно, терпеть можно, но противно.    Его тень двигается по лаборатории вместе с ним, скользит по стенам и скачет по столам. На одном из них стоит тарелка с нарезанной аккуратными ломтями вареной говядиной. Рядом поблескивают очки — значит, это рабочее место Данковского.   Артемий представляет, как он сидит, нацепив их на лицо, и читает своего Пруста — и, может, уже тогда думает, что неплохо бы выебать одного своего коллегу. Наверстать упущенное, так сказать. Или обрести утраченное.    Мать Бодхо его знает, этого Пруста, о чем он там писал в своих книжках.   Данковскому совершенно не идут очки. И образ насильника ему не идет, не натягивается, не бьется, но боль в заднице свидетельствует о том, что Артемий ни черта не разбирается в людях.   К краю тарелки прислонена карточка, на которой аккуратным почерком написано лаконичное “Ешьте”, и Артемий вспоминает еще кое-что о Данковском: он терпеть не может говядину, как-то признался, что его выворачивает от одного запаха.   Артемий против этой пищи богов ничего не имеет, не сейчас ему не хочется есть от слова совсем. Хочется убраться отсюда куда угодно, хоть к Суок на рога.    Дверь, через которую они вчера вошли, тоже оказывается не заперта. Умом Артемий понимает, что все не может быть настолько просто, но ноги сами несут его по винтовой лестнице вниз. Судя по виду из окна, они где-то на уровне шестиэтажного дома.    Шесть этажей и свобода?    Очень вряд ли.    Скорее всего, внизу придется столкнуться с охраной, а из оружия у него только собственные кулаки — перст менху, отцовский, отобрали еще перед тем, как кинуть его в камеру.   Перста было жалко — он передавался от отца к сыну так давно, что существовала семейная легенда, будто его рукоять сделана из кости аврокса. Артемий даже не доверял никому его чинить — сам разыскивал в мусорных баках зубила и точильные камни. Он берег его в драках, с крайней осторожностью вскрывал тела, не соглашался даже на самый выгодный обмен и не помышлял о продаже, даже когда в сумке не оставалось и сухаря, а последняя маска расползлась на лоскуты. И потерял вот так глупо.    Виктор Каин утверждал, что душу человека можно заключить в часы, душа же Артемия обитала в этом инструменте.    До драки с охраной дело не доходит, так же, как сам Артемий не доходит даже до третьего этажа. Голова взрывается такой страшной болью, будто гигантская пушка Блока выстрелила не по Многограннику, а по его черепу. Артемий падает на колени, затем бодает лбом пол, из последних сил пытаясь подцепить пальцами душащий его ошейник. Получается плохо, а точнее, не получается вообще — ему не удается даже коснуться застежки, словно кто-то в последний момент отбрасывает его руку, предварительно выкрутив запястье.    Когда все заканчивается, он приподнимается, упираясь руками в пол, и дыша, как промчавшаяся через весь город крыса. Тело сотрясает сильная дрожь, прокушенная губа кровит, сердце заходится как бешеное.    Подняв голову, он сталкивается взглядом с Данковским. Тот какое-то время стоит, прислонившись к стене, и смотрит так, как сам Артемий бывало смотрел на извлеченный из мусорки бычий колокол, прикидывая, настолько ли он ценен, чтобы таскать с собой эдакую махину. А потом, не произнеся ни слова, спускается на две ступеньки вниз и протягивает узкую ладонь в неизменной черной перчатке.   — Серьезно? — Артемий ухмыляется окровавленным ртом. — Да я скорее за руку Суок схвачусь.   — Тогда ползите, — советует Данковский, разворачивается и идет наверх.    Артемию ничего не остается, кроме как последовать за ним.   Несколько раз он падает, и тогда Данковский останавливается и терпеливо ждет. Свою помощь он больше не предлагает, лечить, скорее всего, тоже не будет.    — Я собирался рассказать еще вчера, но наглядная демонстрация всегда эффективнее, — говорит Данковский, когда они возвращаются в лабораторию. — Вы не можете отходить от меня дальше, чем на милю, пока на вас этот ошейник. Полагаю, объяснять, на что еще способна эта вещь, не требуется даже вам. Или требуется?    — У меня есть голова, я в нее ем, — мрачно отшучивается Артемий. Образ деревенского дурачка с охапкой несмешных шуток дается ему очень хорошо, но Данковский не купился ни разу.    — Кстати об этом, — Данковский смотрит на тарелку с нетронутой едой и слегка кривит губы. Недоволен, что его широкий жест посмели не оценить. — Я вроде оставил записку. Вы разучились читать?    — Представляешь, ойнон, — с вызовом отвечает Артемий. — Когда без спросу трахают в задницу, аппетит пропадает. Что же это за болезнь?    Данковский проводит ладонью по лбу, словно стремясь стереть усталую морщину между бровей.    — Пища — это единственное, что нельзя создать с помощью воображения. Пища и вода. И достать говядину было непросто.    — Мне тебе спасибо сказать? — уточняет Артемий.    — Нормальные люди так делают.    — А сказать тебе, чего нормальные люди не делают, ойнон? — Артемий впечатывает кулак в стол, хотя руки — обе — требуют другой цели. — Или сам догадаешься?    — Просто поешь, — Данковский произносит это так просто и обыденно, словно это не он вчера разложил Артемия на кровати и засунул в него свой член. — Ты провел в заключении почти пять дней, тебе нужно восстановить силы.    В висках стучит, голову заполняет красный туман. Артемий берет миску и с силой швыряет ее об пол.    — Пять дней в заточении, — практически рычит он. — Нужно восстановить силы. Сколько внимания и заботы!    Удивительно, но миска переживает падение, а вот куски говядины разлетаются в стороны. Светлый ковер и ножки стола все в пятнах мясного сока, достается и лакированным туфлям Данковского.   Тот пристально смотрит в лицо Артемию — в комнате будто становится холоднее — и, видимо, принимает для себя какое-то решение.   — Пока будешь вести себя, как тупое зверье, я буду обращаться с тобой, как с тупым зверьем. А теперь ешь. Как собака. Без рук.    Ошейник реагирует почти мгновенно. Одна пара невидимых рук плотно перехватывает за запястья его собственные и заламывает их за спину, вторая давит на затылок, вынуждая наклониться ниже.   Мясо не жилистое — это или вырезка или тонкий край — и нарезано достаточно тонко, поэтому его удобно рвать зубами, но когда Артемий заканчивает, по его лицу струится холодный пот, и каждая мышца ноет от неудобной позы.    Проглотив последний кусок, он смотрит на Данковского, ожидая разрешения встать, но вместо этого он указывает взглядом на туфли. Деваться некуда — плечи вот-вот отвалятся, и Артемий неловко подбирается ближе, наклоняется и слизывает с блестящей кожи мясной сон.    На языке оседает привкус воска — в детстве он не казался противным, Артемий однажды на спор съел целую свечку, но сейчас его просто выворачивает наизнанку.    — Знаешь, за что я ненавижу тебя больше всего? — глухо спрашивает Артемий, распрямив наконец спину. — Я считал, что ты мой друг. Часть моего таглура. Никто из моих друзей меня не предавала. Ты, ойнон, у меня во всех смыслах первый.    — Вы ошиблись, — равнодушно отвечает Данковский. — Мы никогда не были друзьями, Бурах.   Он никогда ни о чем таком не думал. Женщины, танцующие в кабаке, на месте которого лет через четырнадцать появилось “Разбитое сердце”, охотно учили их с Грифом премудростям секса, но никогда не говорили о любви. Ну, то есть, Артемий знал, что однажды у него появится девушка, которая со временем станет женой и родит ему крепких сыновей и красивых дочерей. Степнячка или горожанка — он в этом был без предрассудков. А сам Артемий к этому времени уже будет менху, уважаемым в Укладе человеком, или хирургом в городской больнице — ведь когда-нибудь же она появится, эта больница. Любовь представлялась ему чем-то торжественным, возвышенным и красивым, но когда в Город пришла Песчаная Язва, он понял, что она другая.   Не в скромном платье или не скрывающем ничего лоскутном наряде, а в до нелепости вычурном кожаном плаще и с красным платком на шее.   Не умиротворяющая, а чертовски раздражающая, порой доводящая до белого каления.   Которой время от времени хочется дать подзатыльник, чтобы заткнулась и не умничала. Чтобы много о себе не думала.   Эта любовь просачивается в него с каплями дождя, когда он несет раненого Данковского по рельсам в свою Берлогу, проникает под кожу вместе неглубоким и неровным дыханием, расцветает в груди, когда он аккуратно срезает одежду, чтобы добраться до раны.    — Ойнон, сколько еще раз тебе надо меня вытрахать? — спрашивает Артемий о насущном.   Если Данковский и удивлен вопросу, то вида не подает.   — Пока не надоест.   Артемий облизывает пересохшие губы. Ну а чего он вообще ждал?   — Мы можем как-то ускориться?   — Нет.   И снова ни намека на эмоции.    — Ойнон, у меня есть дети. За которых я несу ответственность. Двое. Одного ты знаешь, белобрысый такой и наглый, Спичкой зовут. Вторая маленькая девочка. Ей нет и шести. Она потеряла родителей в Сырых. Спичка самостоятельный, а вот о ней совсем некому позаботиться.    Данковский молчит, но взгляд, обращенный к стене, становится задумчивым.   — Ойнон, — Артемий добавляет настойчивости в голос. — Ну должно же в тебе остаться хоть что-то от человека.    — Поезд с эвакуированными детьми вернулся еще до отъезда армии, — Данковский будто его и не слышит, он разговаривает сам с собой. — Теоретически, все дети здесь, внутри.    Сердце Артемия с размаху летит в ледяную яму. Он лично сажал недовольную Мишку и молчаливого Спичку на поезд, обещал, что обязательно встретит их на станции, она смотрела на него большими черными глазами и требовала: “Крести сердце” — и он, конечно, перекрестил.   Не встретил. Обманул.   — Они здесь? В Многограннике? — спрашивает Артемий.   Данковский смотрит на него, насмешливо приподняв брови:    — И с чего мне вам отвечать? Информация — это награда, которую нужно заслужить.    — Ну так еби, — с широкой улыбкой предлагает Артемий. Даже стоя перед признавшимся в убийстве отца Оюном он не испытывал такого зубодробительного желания ломать людям черепа. — Прямо на столе, если хочешь. Еби, у тебя хорошо получается.    Данковский замирает и подбирается, будто Травяная Невеста, готовящаяся перепрыгнуть через ритуальный костер на празднике урожая. И на одно короткое мгновение Артемий что-то в нем чувствует. Какой-то болезненный, острый надлом. И совершенно нелогичное желание принять часть этой боли на себя.   А потом Данковский поджимает губы и качает головой, и желание исчезает.    — Оставьте при себе ваши эротические фантазии. Моя лаборатория для этого не предназначена. А теперь меня ждут дела, — он с легким отвращением смотрит на запятнанный ковер. — Приберите здесь все к моему возвращению.    *   Даниил открывает дверь и поспешно отстраняется, выпуская стайку выбегающих детей. Многих из них он знает по именам: Синица, Снегирь, Чиж, Казарка. Действительно стайка.   Лара Равель давно хотела открыть школу, но смогла осуществить свою мечту только в Многограннике — как и многие здесь. Счастливее она от этого не стала — как и многие здесь.   — Бакалавр, — Лара не предлагает ему сесть и не поднимает головы от классного журнала, — у вас что-то срочное? Мне еще проверять тетради.   Женщина, которой Даниил помогал с Домом Живых, которая не уставала повторять, что он у нее всегда может найти кров и пищу, смотрит на него, как помешанная на чистоте домохозяйка на таракана, невесть откуда взявшегося на отдраенной до блеска кухне.   Даниил, проливший кровь невинного человека в ее родных стенах, не осуждает столь холодный прием. Узнай Лара, что он творит с ее другом детства, снова схватилась бы за отцовский пистолет.    — Госпожа Равель, вы ведь ведете список всех детей, которые остались без родителей? Окажите любезность, позвольте мне на него взглянуть.   — Зачем? — она все-таки откладывает ручку и смотрит на него с подозрением. — Решили стать приемным отцом?    — Нет, кое-кого разыскиваю, — уклоняется от ответа Даниил.   В ее молчании, напряженной спине и даже наклоне головы читается непреклонное “Нет”, и Даниил вынужден прибегнуть к последнему аргументу:   — Лара, пожалуйста, я не хочу действовать через других.   — А может и стоило бы, — внезапно говорит она, и Даниил ненадолго теряется.   — Прошу прощения?    И слышит вопрос, которого боится всего:    — Что с Артемием? Он жив? Вы даже не пошли и не проверили — почему? Она бы вам позволила!   Лара одна из тех, кто не называет Марию ни по фамилии, ни по титулу, удостаивая Ночную Хозяйку только безликого “она”.    — Мария настолько зла из-за Хана, что, скорее всего, устроила бы показательную казнь, — медленно отвечает Даниил. — Так что, думаю, да — он жив.   — Вы можете помочь? Она вас послушает.    Он уже помог. Так, что теперь не отмыться, хоть кожу с себя сдирай.    — “Воля делает любой выбор правильным”, — цитирует Даниил. — Он сам выбрал свою судьбу. С чего бы мне вмешиваться?    А Лара в свою очередь почти дословно цитирует Бураха:    — Я думала, вы друзья.   Проклятье!   Хочется уйти, хлопнув дверью, прямо сейчас, а Бураху скормить байку, что эта девочка, как ее там, Мишка, нашла приемную семью, но он обещал.   Поощрение за хорошее поведение, наказание — за плохое.    Если Бурах будет слушаться, Даниилу будет хоть чуть-чуть легче.   Лара встает и проходится вдоль доски, сосредоточенно хмурясь и покусывая губы. Сейчас она и правда выглядит как учительница, пытающаяся решить, рассказывать ли ученикам про дроби или рано еще.    И решает рассказывать.   — Помните, когда вы приходили в “Приют”, я предлагала посмотреть, осталось ли что-нибудь на кухне? Так вот, у нас никогда не было лишней еды. Только та, которую он приносил для вас.    Даниила словно кто-то бьет под дых.    Еда, поджидающая его на полках, действительно в основном из рациона степняков: вяленое мясо, такое удобно рвать зубами прямо на бегу, курут и эта тошнотворная смесь из ягод, мяса и сала, которую одонги почему-то называют пирогом. Он в принципе понимает, что происходит, и, наведавшись к Берлоге, случайно забывает там набор первой помощи и пару отмычек — в бинтах недостатка нет, а вскрывать чужие дома все равно не позволяет совесть.    Подарок, прямо скажем, не царский, Даниил успевает о нем забыть, но, посетив приют на следующий день, он вместе с угощением находит цветок. Красный, сорванный совсем недавно и все еще сохранивший слабый нежный аромат. Маленькие девочки, иногда встречающиеся на улицах Города, охотно обменяли бы его на порошочек — это чудодейственное лекарство сейчас нужно как никогда, но есть одно но.    Меняться больше не с кем, дети ушли в Многогранник днем раньше. Таинственный даритель не может этого не знать. Он принес цветок, просто потому что хотел принести цветок.  Даниил смотрит на Лару и повторяет то, что произнес полчаса назад несколькими этажами ниже:    — Мы не друзья. Вы ошиблись.   — Да, я ошиблась, — ледяным тоном соглашается она. — Стрелять надо было не в Блока.   *   Артемий сидит на кровати в одном белье и бездумно таращится в окно, на мерцающие вдалеке огни Шэхэна. Интересно, выбрали ли они Главу или ждут его возвращения? Он может только надеяться, что выбрали, и что это достойный человек — Тая не по годам умна, но ей понадобится помощь. Что Аглая благополучно добралась до Столицы, а не погибла от рук мятежников. Что старый Лой сдержал слово и увел Мунхэ от Берлоги до того, как выстрелила пушка. ММунхэунхэ   И что Данковский поможет ему со Спичкой и Мишкой, а взамен пусть берет что хочет — не жалко.    Пару раз стены Многогранника сотрясает чья-то мощная поступь. У Артемия есть мысли по поводу того, кому она может принадлежать, но высунуться и проверить свою догадку он не может — окно не открывается.    На пороге возникает знакомый силуэт, и Артемий всей кожей ощущает слегка удивленный взгляд.    — Я решил сэкономить тебе время. Делай все, как тебе нравится.   Очевидное продолжение: “Мне все равно,” — он не озвучивает.    А еще очень не хочет повторения вчерашней ночи, когда Данковский приказал ему раздеться. Ощущение, что тело тебе не принадлежит, во много раз хуже, чем взламывающий задницу член. Нет — так же плохо. Но если член в заднице неизбежен, то со всем остальным возможны варианты.    Оставшись в одиночестве, Артемий — больше для галочки — предпринимает еще несколько попыток снять ошейник, но все бесполезно. Его не коснуться ни пальцами, ни лезвием обнаруженного в тумбочке Данковского канцелярского ножа. Возможно, саба могла бы с этим помочь, но до сабы надо добраться.    Артемий вздрагивает от неожиданности, когда холодные пальцы ложатся на подбородок и тянут, вынуждая его поднять голову.    — Я не хочу вас принуждать, — Данковский словно уходит куда-то вглубь себя.    Артемий встряхивает головой, как сердитый норовистый бычок, которому еще не продели в нос металлическое кольцо.    — Да что ты говоришь, — Артемий щедро приправляет свой голос ядом. — Ну давай тогда в картишки перекинемся. В подкидного умеешь?    Данковский приподнимает бровь и начинает медленно развязывать платок, обнажая белое горло. Расстегивает жилет, а за ним рубашку, затем берется за пояс. Движения скупые и неторопливые, словно он тоже не очень-то заинтересован в происходящем, и Артемию впервые приходит в голову мысль: “А какого хрена тогда?”   В приглушенном свете лампы молочно-белая кожа Данковского будто светится. Он складывает одежду аккуратной стопкой, как в армии, пристраивает сверху перчатку.   Артемий хочет не смотреть — и не может.   Взгляд против воли липнет к цепочке позвонков под белой кожей, острым лопаткам и худой заднице. Голым Данковский почему-то кажется младше, чем есть на самом деле, и как-то проще что ли. Артемий ловит себя на том, что даже не задумывался, сколько ему лет. Вряд ли больше тридцати.    — Ложись на бок, спиной ко мне, и приспусти штаны, — Данковский кивает на кровать. — Одна и та же поза — это скучно.    — Тебе виднее, ойнон, — хмыкает Артемий. К мужчинам его тянет редко, в исключительных случаях, и Данковский — это как раз исключительный случай. Ну, был.   И это делает ситуацию в миллион раз хуже.    Артемий неторопливо укладывается. Хорошо, что не придется видеть его лицо. Можно представлять себе кого-то абстрактного. Еще бы Данковский в процессе молчал, но это уже чудо на уровни панацеи или даже самого Многогранника.    Собственно, первый вопрос он задает, когда толкается в Артемия пальцами и те проходят без малейших усилий.    — Ты растягивал себя? — злится он или наоборот доволен, что не придется елозить пальцами в чужой заднице — по голосу непонятно, и Бурах отвечает ответом на вопрос.    — А что? Ты не запрещал. Смазку он находит в нижнем ящике тумбочки и после недолгих размышлений приходит к выводу, что лишним не будет. Хотя обычно он прикасается к другим частям тела, ими же получает удовольствие. Но к новым ощущениям придется привыкать. Собственное тело впускает на удивление охотно.    — Знаю. Тебе было настолько больно прошлой ночью? — спрашивает Данковский, и Артемию кажется, что он слышит в его голосе взволнованные нотки.    Смешно, как же это смешно. Еще бы спросил, почему он не кончил.    — Щекотно, — почти огрызается Артемий. — Трахай молча, ойнон.    Уткнувшись лицом в согнутый локоть, он ждет в ответ какой-нибудь банальности вроде: “Что заставляет тебя думать, что ты можешь командовать?” — но Данковский неожиданно подчиняется и перестает церемониться — прижимается горячей головкой к входу и резко двигает бедрами, вбиваясь чуть ли не на всю длину.    В голову Артемия снова закрадывается мысль, что он тоже заинтересован в том, чтобы покончить с этим как можно быстрее, но он ее не озвучивает. Он выгибается с хриплым придушенным стоном, прикусывает губу и думает, что обязательно получил бы удовольствие, в другом месте и при других обстоятельствах — но с этим же человеком.    За всей это гонкой со смертью он упускает момент, когда Данковский — раздражающий элемент, из которого латынь сыпалась, как пшено из дырявого мешка, вдруг превратился в живого человека со своими чувствами, страхами, переживаниями и слабостями. В того, кого Артемий хотел бы сжать в объятиях, завалить на койку в Берлоге и целовать, пока из головы не исчезнут все мысли. Или самому под него лечь.   Что ж — ищущий находит. Как правило, на свою голову.   Данковский толкается широко и размашисто, выходя наполовину при каждом толчке, а потом погружаясь до основания, а у Артемия даже не возникает желания подмахнуть или прикоснуться к себе. Он много чего чувствует, но только не возбуждение.    От проникновения инородного тела прямую кишку тянет. Артемий вспоминает сочетания редких трав и значение древних тавро, пытается думать о том, что бывали в его жизни вещи и пострашнее — смерть отца, нападение на станции, песчанка, Матерь Бодхо, да он умирал столько раз, что не перечесть — но отвлечься никак не выходит. Каждое новое движение внутри его тела, словно маленькая смерть.    Когда член Данковского выскальзывает из его заднего прохода, Артемий инстинктивно сжимает мышцы, но между ягодиц все равно обильно и унизительно течет чужая сперма. Он лежит, не двигаясь, пока на смену брезгливости не приходит безразличное оцепенение.    Это просто секс. В прошлый раз было хуже. Ничего, он привыкнет, умирать же привык.   Данковский садится на кровати и опускает ладонь ему на плечо, Артемий поворачивается и смотрит ему в лицо. Глаз почти не видно за отросшей челкой, может, оно и к лучшему.    — Если забыть про твою суицидальную попытку побега сегодня, ты не доставил мне никаких проблем, — В его голосе нет ни намека на попытку унизить, только констатация факта, но Артемию все равно хочется что-нибудь разбить.    — Стало быть, я заслужил морковку? — щурится он.    Мишка. И Спичка. Все остальное не важно. Ему нужно знать, что они в безопасности.    — Детей с такими именами в Многограннике нет. Тех, у кого нет родителей, оставили в приюте.   — У них есть родитель, — Артемий понимает, как наивно эти слова звучат со стороны, но не может удержать их в горле.    — Бесконечно уважаю вашу позицию, — Данковский слегка устало отводит со лба длинные волосы. — Но если вы не оформили документы, то они все равно сироты. Я напишу в приют, возможно, получится что-то сделать. Мальчика я помню. Расскажите про девочку.    — Лет шести на вид, худая, волосы черные и короткие, торчат в разные стороны. Говорит мало, в основном бубнит что-то себе под нос, в глаза смотреть не любит. Любит жуков и еще босиком ходить.    — Вы сейчас описали большую часть укладских детей, — вздыхает Данковский. — Особые приметы есть? Хотя по некоторым симптомам можно сделать вывод, что у нее расстройство аутистического спектра.    — Есть, — за расстройства аутистического спектра Артемий на него обиды не держит. — У нее фигурки разные по подолу вышиты. Тарбарганчики, медведи, одонги. Второго такого платья точно нет.   Перед отъездом ему все-таки удается снять с Мишки держащиеся на честном слове лохмотья и переодеть во что-то приличное.   То платье и еще много чего мать сшила, когда носила его под сердцем, — повитуха отчего-то решила, что будет девочка. Выбросить сундук с не пригодившимся приданым рука не поднялась ни у Исидора, ни у Артемия. Все правильно сделали, получается.   Данковский скептически качает головой:    — Его, скорее всего, сожгли — с учетом того, что девочка прибыла из чумного города, — но это лучше, чем ничего. Будем надеяться, что кому-то из сотрудников оно запомнилось.   — Спасибо, ойнон, — эти слова идут от сердца, и на секунду Артемию кажется, что все будет, как раньше: они пропустят по стакану в “Разбитом сердце”, привычно пожалуются друг другу на то, что получившаяся бурда опять не вакцина, и побегут по своим делам: Артемий — в степь или Бойни, Данковский — в Каменный Двор.   — Что-нибудь еще? — возвращает его в реальность Данковский.   Артемий собирается с мыслями. Многогранник стоит, а значит — если верить сабе, а она никогда не лгала, по крайней мере ему — в мир должны были вернуться чудеса. Он их даже слышал.    — Я бы хотел взглянуть на авроксов, — говорит он.   *   На самой вершине Многогранника прохладно и ветрено. Даниил прячет ладони в рукава плаща. На дворе октябрь — пора сменить его на что-то более практичное. Теплой одежды он с собой, разумеется, не привез, потому что планировал провести в Городе день, максимум два. А в итоге застрял в этой Утопии.   Над степью догорает закат. Последние два дня дождь льет как из ведра, но сегодня им повезло — небо чистое и ясное.   Сверху открывается отличный вид на спины двух аврокосов, неторопливо бредущих куда-то в сторону горизонта.    Гигантские, размером со штаб Инквизиции — самое высокое здание в Столице — животные показываются только в Сумерках. Куда эти исполины пропадают днем, Даниил может только гадать.    Бурах смотрит жадно, и в лучах заходящего солнца его лицо кажется таким красивым, что у Даниила перехватывает горло. Они могли бы… да ничего они не могли.   И уже не смогут.    — С детства мечтал встретить хоть одного, — неожиданно доверительно говорит Бурах. — Однажды даже пошел искать — еще и Стаха с Гришкой подбил. Мы ушли далеко в степь — ну и потерялись к чертовой матери, конечно. Я тогда по звездам ориентироваться не умел. Отец со Старейшиной Оюном два дня искали, а уж когда нашли… У меня до сих пор шрамы на спине видны.    Даниил знает. Он знает тело Бураха, как свое собственное. Не так он хотел его узнать.    “Хватит, — почти умоляет он. — Хватит говорить так, словно все в порядке. Ты должен меня ненавидеть, почему ты этого не делаешь?”   Так было бы хоть чуть-чуть, но легче.    — Этот ваш Бос Турох тоже среди них? — небрежно спрашивает Даниил.    Иногда авроксы приходят поодиночке, а иногда — целым стадом, среди которого выделяется один особенно крупный, со сколом на правом роге и большим белым пятном на боку, которое удивительно напоминает карту города.   Иногда Даниилу кажется, что он может уничтожить Многогранник, просто поднять на рога и разметать по степи, и в такие минуты ему почти хочется, чтобы это произошло. Башня обошлась ему слишком дорого.    — Ну это ты лиху хватил, ойнон. Бос Турох он, по-твоему, кто?    Бурах садится на край исчерченной непонятными символами платформы и свешивает ноги в бездну. Даниил не знает, чего хочет больше: затащить его назад — ведь если что, собрать назад этого Шалтая-Балтая не сможет даже дарованная Марией сила целителя — или сесть рядом и почувствовать тепло чужого плеча.    Даниил выбирает третий вариант и не двигается с места.    — Не имею ни малейшего понятия.    — Ну слушай тогда. В те времена, когда не было дня и не было ночи, не было верха и низа, не было ни воды, ни суши — был лишь великий Бык, Отец Плоти, Проложивший Линии, Качающий Рогами Бос Турох. Вынырнула же из бездны Суок и заполнила собой мир. Она пожрала звезды и пожрала солнечный свет. И не гибла Суок от огня, не тонула в воде, не старела и не желала вернуться в бездну. Стала тьма. Бос Турох, великий Бык, замерз во тьме, и его крик разорвал тьму, но не порвал Суок. Суок расползлась шире, и снова сомкнулась тьма, — его рассказ не похож на заученный, как те стихи, которыми Даниила мучал в детстве гувернер. Он любит эту легенду и рассказывает ее охотно, а Даниил с удовольствием слушает. — Тогда, отчаявшись, раскрыл Бос Турох свою пасть от горизонта до горизонта и стал пожирать Суок. И билась Суок, и рвалась обратно в бездну Суок — но часть за частью всосал ее в себя Бос Турох. И отныне она покоится в нем и тщится пожрать его изнутри, пока он объемлет ее.   — Интересно, — скупо роняет Даниил. Бурах отличный рассказчик, дети наверняка слушают его с открытыми ртами.    Дети, да. Что с ними делать, если найдутся. О том, чтобы поселить их рядом, не может быть и речи. Ладно, об этом потом.    — А мне знаешь что интересно, — легкая задумчивость в голосе Бураха не сулит ничего хорошего, и Даниил напрягается. Все правильно делает. — Как вышло так, что человек науки кинулся дрочить вприсядку на Многогранник? Вместе с Каинами и Стаматинами? Не то чтобы это единственный сюрприз, который ты мне преподнес.   Даниил молчит, разглядывая незнакомые созвездия. У него есть ответ, но озвучивать его нельзя.    — Зачем, ойнон? — негромкий вопрос режет хуже, чем нож мародера. Лучше бы и правда был нож.    — Не советую забываться, Бурах. Или мне придется пересмотреть свое к вам отношение, — сухо отвечает Даниил. — Насмотрелись? Здесь холодно.   — Змеиная кровь не греет? — Бурах поднимается почти в прыжке, просто перетекает из одного положения в другое и какое-то время стоит на самом краю, и Даниил с трудом сдерживается, чтобы не схватить его за свитер.    Но уйти они не успевают, потому что на площадке появляется новое действующее лицо.   Мария часто поднимается на вершину, с известной только ей целью. Даниилу разрешено ее сопровождать — иногда — но не задавать вопросы. Чаще всего она просто смотрит в небо, а на следующую ночь на нем появляются новые созвездия.   Однажды Даниил застает ее сидящей в палатке Каспара. Белые, унизанные кольцами пальцы задумчиво поглаживают теневой фонарь, похожий на тот, что он когда-то видел в Скорлупе. Даниил уходит тихо и быстро, но у него нет никаких сомнений, что его появление не осталось незамеченным. Мария видит и слышит все, что ей нужно.   — Милый Даниил, — в темноте ее алое платье кажется языком пламени. — Сделай милость, выгуливай свое животное в другом месте. Я не хочу дышать с ним одним воздухом.   Она брезгливо смотрит на Бураха, губы улыбаются, глаза — нет, а тот неожиданно вздергивает подбородок и отвечает:    — Да неужели? А как дышала-то, когда панацею пила. И когда просила меня раскрыть быка, чтобы погадать на столичного бакалавра. Хозяйка, тоже мне. Девчонка в маминых туфлях.   Улыбка Марии застывает, когда он говорит про быка, и превращается в оскал при упоминании матери. Клубящуюся вокруг нее силу можно потрогать руками. Еще секунда — и Бурах действительно полетит с Многогранника.    Чертов идиот. Не собирается помогать, но мог бы хотя бы не мешать.    — Молчать.   — Нет, зачем же, — Мария останавливает его легким движением головы. — Пусть твоя степная шлюха выскажет все, что накипело.    — Ты что, оглох? — Даниил делает шаг и бьет Бураха по лицу, достаточно сильно, чтобы его голова дернулась при ударе. — Не знаешь, как следует разговаривать с хозяевами в их доме?    — А что мне говорить? — Бурах смотрит на него, и в его глазах боль не от удара. Такая пощечина ему как медведю дробинка. — Поблагодарить за гостеприимство?    — Именно так, — цедит Даниил и добавляет в голос железных ноток. — Поблагодари нашу Хозяйку. Ты жив только благодаря ей.   Глаза Бураха ярко вспыхивают, и он отвешивает глубокий поклон.   — А, ну да. От себя лично и от тех, кто остался под развалинами, — благодарю покорнейше.    Даниил замахивается для второго удара — он готов сломать ему челюсть или сбросить с лестницы, лишь бы заткнулся. Холодная, тонкая рука Марии касается его запястье.   — Не стоит. Те люди были обречены, но он, видимо, слишком туп, чтобы это осознать. Думает, что его жалкие пять склянок получилось бы растянуть на всех.   — Выстрели Блок по Многограннику — и у нас было бы море панацеи, — насмешка в голосе Бураха переплавляется в чистую ненависть, которая сейчас направлена на Даниила. Конечно, ведь он был тем, кто принял решение.    — Милая Мария, — Даниил демонстративно не смотрит в его сторону, — этот несчастный ублюдок просто хочет умереть. Он достаточно тебя оскорбил, я не могу допустить, чтобы ты стала оружием в его руках. Я не могу этого допустить.    Эта мысль стучится в виски, как пытающаяся вылететь в нарисованное окно бабочка. Он не может допустить смерти Бураха. Не может. Не может. Не может.    Оскал Марии снова превращается в улыбку, но в этой улыбке лед.   — Меня оскорбляешь только ты — если думаешь, что его слова меня хоть как-то задели, — она хмуро сводит идеально очерченные брови. — Но я вижу, что поторопилась. Возможно, дрессировка животных — это не твое. Думаю, мне стоит забрать свой подарок обратно.    Охватившее Даниила отчаяние почти равно тому чувству, которое он испытывает, когда понимает, что удар, который он нанес курьеру, чтобы оглушить, оказался смертельным.   — Дай мне несколько дней, милая Мария, — просит он. — Я сумею воспитать его должным образом. И результат тебе понравится, даю слово.   Она задумчиво смотрит на него, долго, так долго, что Даниил успевает утратить остатки надежды, а потом коротко кивает:    — Хорошо. * — Доволен тем, чего добился? — в голосе Даниила лед, но голова словно бурлящий котел. Его перетряхивает от страха, злости, напряжения, досады — всего сразу. Они могли посмотреть на аврокосов с балкона, но нет — он решил, что Бураху не помешает прогулка на свежем воздухе.   Или боялся встать бок о бок с ним на темном балконе.    — Ты знаешь — да, — с чувством отвечает Бурах. — Кто-то должен сказать суке, что она сука, и похоже, что во всем Многограннике только у меня есть яйца. Милая Мария. Я видел, как ты на нее смотрел. Она, может, не замечала, а я тебя знаю. Ты бы ее с удовольствием с лестницы сбросил.    Даниил вспоминает пальцы, поглаживающие фонарь, и понимает — не сбросил бы. Он не знает, как повел бы себя, потеряй он Бураха.    И он сделает все, чтобы не потерять.    — Раздевайся, — приказывает он. — До пояса. Ладони на стену. Оторвешь их — и я переломаю тебе пальцы.   Кнут он отметает сразу — здесь слишком мало места, к тому же кнутом надо уметь владеть. Даниил не умеет. Он вообще не умеет причинять кому-то боль в воспитательных целях. Физическую. Моральную — всегда пожалуйста, спасибо отцу за науку. Но на Бураха это не действует. Значит, нужно найти способ, который сработает.   — Собаку положено быть палкой, — успевший раздеться Бурах опирается ладонями о стену и слегка слегка горбится. Под кожей перекатываются мускулы. Кожа ровная и гладкая, без единого шрама — так жаль ее портить.    Он не собака. Палка не подойдет. А ремня недостаточно.    Даниил концентрируется, призывая силу Многогранника, рукоять плети удобно ложится в ладонь. Классической “Кошкой” из девяти косичек, каждая из которых заканчивается узлом, раньше наказывали воров, пойманных при побеге, переселенцев и бунтовавших фабричных рабочих — Даниил об этом читал, вот и запомнил.    Бурах ни первое, ни второе, но, определенно, третье. И если не выбить из него желание бунтовать, это закончится плохо.   Даниил вытягивает себя по бедру — легко, на пробу. Больно даже через плотную ткань плаща, в полную силу и по голой коже будет еще больнее.   Подумав, он развязывает платок, сворачивает его несколько раз и подносит к лицу Бураха.   — Это можешь кусать. Чтобы не прикусить язык.   — Ойнон, в борделе Стаматина и не такое предлагают. Просто расслабься и получай удовольствие.   Даниил скрипит зубами, подавив желание запихнуть ткань ему в рот силой.   — Держи в голове, Бурах — это наказание, а не эротическая игра. Я от нее удовольствия не получаю.   — Тогда кому же ты хочешь его доставить? — Бурах переступает с ноги на ногу. — Хотя не отвечай, я догадываюсь. И перестань уже сказать с “ты” на “вы”. Не знаю, как у вас в Столице, а у нас тут шлюхам не выкают.   Даниил качает головой. Большой вопрос, кто в этой комнате шлюха: Бурах или он, готовый переступить через все свои принципы, чтобы угодить Марии.    — Мне нужно объяснять, за что? — холодно спрашивает он.    — Ты забыл, что я еще и тупое зверье? — напоминает Бурах.    Даниил выдыхает, но подчиняется.    — Она — Ночная Хозяйка. Ты будет говорить с ней уважительно, как она того заслуживает. Или не будешь говорить ни с кем и никогда.    — Она — Ночная Хозяйка, и я буду говорить с ней уважительно, как она того и заслуживает, — деревянно кивает Бурах. — Ойнон, письмо, ты обещал.    Он не думает о себе. Вообще ни капли. Как всегда.   — А ты обещал не создавать проблем, — Даниил все-таки запихивает платок ему в рот. — Ты весь — одна большая проблема.    Первый же удар рассекает кожу между лопаток. Бурах дергается, но не издает ни звука. Даниил бьет еще и еще, пытаясь почувствовать плеть и найти нужный ритм, и начинает считать.   Число ударов плетью — подробности статьи всплывают в памяти — определялось в общих выражениях: нещадно, жестоко, немилостиво.   Десять.    Нещадно — слишком жестоко, немилостливо — слишком мало. Жестоко — в самый раз.    Двадцать.    Даниил кладет удары ровно, следя за тем, чтобы одни рубцы не ложились поверх других. Бурах дышит тяжело и размеренно, как бредущий в гору медведь, но не издает ни звука.    Тридцать.   Красные следы от ударов на глазах темнеют до фиолетового, вздохи Бураха все чаще сменяются едва слышными всхлипами, он вздрагивает, и Даниил дрожит вместе с ним.   Сорок.   Один из жгутов все-таки проходится по открытой ране — не уследил, — и Бурах выгибается и стонет через платок. Упирающиеся в стену пальцы дрожат от напряжения.    Пятьдесят.   Даниил отбрасывает плеть, словно обнаруженный в мусорном баке кусок гнилого, покрытого личинками мяса. Его отвращение к этому предмету настолько велико, что тот растворяется в воздухе, не коснувшись пола, и Даниилу очень хочется повторить его судьбу.   — Я закончил. Можешь ложиться.   Бурах отходит от стены, шатаясь, как пьяный. Грудь мокрая от пота, влажные пряди облепили лицо, на губах нет живого места. Он выплевывает платок, осторожно подходит к кровати, ложится и закрывает глаза.    Даниил открывает банку с мазью и погружает полотенце в миску с холодной водой.    Он может убрать все: и боль и шрамы, которые обязательно останутся, если позволить ранам заживать, как есть, но он не станет. Нужно что-то показать Марии, если она захочет взглянуть.   Захочет она или нет — проверять не хочется.    — А я тебе соврал, — говорит Бурах, когда Даниил присаживается на край кровати. — Отец не бил меня тогда. Он никогда меня не бил. Ты и в этом первый, ойнон. Интересно, в чем будешь еще. Сколько всего можно сделать, особенно когда крышу сносит от безнаказанности, да?    Даниил не говорит ему: “Прости”.   — Сейчас постарайся расслабиться.    Он отключается, отгораживается от человека на кровати, позволяет рукам делать свою работу: стирать кровь, смазывать раны и заливать их антисептиком.    — Советую ничем не укрываться. Пусть подсыхают.   — Я думал, ты как Клара, — Бурах поворачивает голову на бок, ища удобное положение на подушке, но не открывает глаза. Оно и к лучшему. — Что где-то здесь бродит твоя копия и творит хуйню. Но я был не прав. Ты один. И ты вот такой.    — Да, — коротко отвечает Даниил и выпрямляется, разминая затекшие плечи. — Я вот такой. Хорошо, что ты наконец это понял.    Отмывает руки от крови он во второй раз — первый был, когда Лилич сообщила о ликвидации Танатики — и думает, что напиться до беспамятства — это хорошая идея.  * Бураху снится старая Станция. Они все здесь.   Мишка ползает по траве, собирая жуков в банку, а некоторых, возможно, себе в рот — она не особо привередлива в вопросах питания. Ласка гладит невидимую кошку — или у Ноткина кот? — Хан и Капелла о чем-то тихо беседуют, соприкасаясь ладонями.   — Дядь Бурах, а дядя Бурах, — говорит девочка — та, которая в первый день поделилась с ним сухарями и молоком. Стыдно, но ее имени он не помнит. — Ты чего натворил-то?    Бураху хочется сказать, что он обязательно отдарится в ответ, вот только выберется отсюда и отдарится, но она печально качает головой, будто слышит его мысли — а, может, и правда слышит, во снах чего только не бывает:    — Мы тебе как сказали — ужика завести! А ты сам в питомцы к змее ушел. Товарищем ей стал.   — Он мне не товарищей. Товарищей не… — Бурах вовремя хватает себя за язык, — вот это вот все.   Когда он просыпается, в комнате темно — уже или еще, непонятно. Последние два дня он проводит в зыбком полусне.   Несколько раз к нему приходит Данковский — приносит еду и осматривает раны. Хмурится, щупая лоб и возвращается со стаканом воды и горстью таблеток.    Артемий качает головой — он не чувствует жара — и слышит в ответ лаконичное: “Я волью силой”. Его дыхание пахнет твирином. Сильно.    “Силой” — это единственная доступная им форма общения. Так было всегда. С самой первой встречи в доме Рубина, когда Данковский просто поставил его перед фактом — все медики теперь работают на него, точка. Еще и фамилию переврал.   Артемий пьет и проваливается в сон, от которого просыпается почти здоровым.   Здоровье это, конечно, весьма условное — при каждом резком движении в спину словно втыкается кинжал, но из тела ушла эта противная слабость.    Попытка надеть рубашку отзывается болью в растревоженных ранах, и Артемий идет прямо так.    В лаборатории тепло, а Данковский вряд ли увидит что-то, чего не видел.   А вот Артемий впервые видит его вот таким — растрепанным, в расстегнутой рубашке, полулежащим в кресле и хлебающим злой твирин прямо из горла.    А ведь тогда, в кабаке, говорил, что твирин для него слишком крепкий. Впрочем, плевать, есть более важный вопрос.   — Ты отправил письма? — Артемий подходит ближе, замечает еще две бутылки и может только надеяться, что это все.   — Еще вчера. Или позавчера, — Данковский делает еще глоток.   Ясно, еще один потерявшийся во времени.   Это подходящий момент, чтобы развернуться и уйти, но Артемий не может. Что-то мешает. — Ойнон, ставить на пол — плохая примета, — он собирает бутылки и отправляет их в ведро для бумаг. — И пить неразбавленный злой твирин — очень-очень плохая примера. Ты хотя бы ешь что-нибудь?   Артемий спрашивает только потому, что если Данковский допьется со смерти, детей ему не видать, как своих ушей. Да, только эта причина. Без сомнений. Однозначно.    Данковский сосредоточенно хмурится, словно пытаясь вспомнить, что это такое — еда, а потом отвечает детским, каким-то жалобным голосом.    — Мне плохо.    — Да? — приподнимает брови Артемий. — Бедняга. Тебя пожалеть, или я, может, помочь чем могу?   Дановский делает попытку сесть ровно. Мутный взгляд скользит по голой груди Бураха. А тот замечает еще кое-что. Закатанный до локтя правый рукав рубашки. И следы от инъекций на белой кожи.    — Вообще-то можете, — он кивает в сторону стола, Артемий прослеживает его взгляд и звереет.    — Ага, щас, — Он сметает на пол то, чего жаждет Данковский, и опускает тяжелый ботинок. Стеклянный шприц, наполненный золотистой жидкостью, хрустит под подошвой. — Ты охренел?!   — Мне плохо, — Данковский съеживается в своем кресле и на мгновение действительно становится похож на испуганного, сбитого с толку ребенка. Артемию хочется его обнимать, а не орать, но он орет.   — А когда морфий с бухлом мешаешь, хорошо не бывает! Потому что мозги через уши вытекают, если там еще осталось чему вытекать.    — Последняя была, — Данковский гипнотизирует взглядом осколки и недовольно щурится — уже на Артемия. — Почему ты встаешь у меня на пути?    — Когда это я вставал у тебя на пути? — хмурится тот. Этот бред, это все пьяный бред. Они всегда действовали вместе, хоть и не сильно ладили. До тех пор, пока Данковский не помешался на чертовом Многограннике.    — Когда? — Данковский запрокидывает голову и хрипло смеется. Хочется дать ему оплеуху, но Артемий сдерживается. — Ну давайте считать. Начнем с этой чертовой бочки. Все Седло заразилось через вашу с Равель инициативу! Молодцы! Гуманисты! А взять пробу, конечно, никто не догадался.    Он сдержанно аплодирует и дергает уголком рта.   Артемий не находится с ответом. С Седлом и правда получилось так себе, и то, что они с Ларой просто хотели обеспечить район водой, никак их не извиняет.   — Теперь с танцовщицей, — Данковский неловко выбирается из кресла и загибает второй палец. Лицо у него красное, зрачки расширенные — видимо, укололся совсем недавно. — Вера, дочь горбуна Вара, помните такую?   — Я еще помню, что тебе требовалось сердце зараженного, — парирует Артемий. Даже будь у него при себе порошочек, это бы не помогло — когда он нашел Веру, она уже билась в агонии. Это был акт милосердия, хотя убийством он от этого быть не перестал.   — У меня были другие планы на нее! Приказ Лилич…   — Я это даже обсуждать не буду! — Артемию тоже хочется перейти на крик    Данковский хватает его за воротник, подтягивает к себе и шипит, как разозленная змея.    — А прямо сейчас ты мешаешь мне тянуть себя из дерьма!   Мир переворачивается.   Будь Артемий идиотом, он бы сейчас спросил: “Что?” — но он, к сожалению, не идиот.   Все поступки Данковского наконец обретает причину, четкую и ясную, и у этой причины есть имя. Следовало догадаться еще тогда, на смотровой площадке.    — Сука, — выдыхает Артемий и отказывается понимать.   Как можно так с живыми людьми?    — Заткнись! — Данковский бьет его по лицу. Его губы белеют на глазах, а в глазах плещется откровенный страх. — Немедленно закрой свою пасть!   Артемий встряхивает его и прижимает к себе.   — Ойнон. Выдохни.   — Отпусти, — тот зло упирается ему в грудь обеими ладонями и, чтобы его удержать, приходится опять напрягать мышцы спины и тревожить раны, но ничего, потерпит.   — Отпущу, — спокойно отвечает Артемий. — Но сначала ты выдохнешь. А потом вдохнешь и опять выдохнешь И так пять раз. Давай, ойнон, я считать буду.   Данковский недовольно дышит ему в плечо, а Артемий действительно считает и только потом разжимает медвежьи объятия, и то не до конца — Данковского не держат ноги.   — Ты где сейчас спишь?    — Там, — рука с закатанными рукавом неопределенно машет в сторону дальней стены, и Артемий мрачно насчитывает четыре закрытые двери. Заглядывать в каждую комнату желания нет — спина болит все сильнее, а Данковский так-то не пушинка.    И потом, его нельзя оставлять — а ну как начнет блевать и захлебнется, а Артемий даже не услышит.    — В конце концов, тут все комнаты твои, — он сгружает Даниила на кровать в спальне. — Проспишься, сам выход найдешь.   Данковский засыпать не торопится, он поворачивается на бок и смотрит на Артемия. Черные волосы струятся по подушке.   — Я съел твой пирог, — говорит он и повторяет, словно для себя. — Я съел твой пирог, и он был очень вкусный.   Артемий сразу понимает, о чем речь. Когда он видит Данковского в госпитале, тот выглядит откровенно паршиво.    Последнии дни эпидемии самые голодные, из лавок пропадает все, кроме лимонов и бесполезного тана, подростки, у которых можно разжиться рыбой, все в Многограннике, а одонги не станут иметь дело с могоем — да и откуда у того человеческие органы на обмен.    У Артемия есть еда, которой он готов поделиться просто так, без обмена, но он прикидывает, как долго будет добираться туда, куда его пошлют, а потом вспоминает, что Данковский в последнее время все чаще и чаще ночует в Приюте — от госпиталя до него ближе, чем до Омута.    — Самое главное в том пироге — это удержать его внутри, — задумчиво говорит он, и слегка вздрагивает, когда Данковский подтягивается ближе. — Пеммикан едят не для удовольствия. Ужасный у тебя вкус, ойнон. И на еду, и на мужиков. Если бы ты трахал Марию, мы бы все были в плюсе.   Он не спрашивает, нашел ли Данковский цветок, а если нашел — понял ли что-то, потому что сам Артемий нихрена не понял, что на него вообще накатило в тот день.    Он помнит, как стоит над мусорным баком, освобождая карманы от ненужного. На десятый день Песчанка приходит за всеми детьми из отцовского списка, а еще за Евой, Гришкой Филином и не к ночи упомянутой Марии Каиной.    Цветок летит было в помойку, следом за разбитыми ампулами и окровавленными бинтами — в последнее время попутчик будто издевается, открывая Ночную Лавку в тех районах города, куда и с винтовкой-то соваться опасно, а у Артемия только драгоценный отцовский перст менху, которой страшно погубить в бою.    Но что-то удерживает его руку, и Артемий кладет бутон обратно в карман, думая о том, что все это глупость, глупость, глупость. И о том, что если завтра мор поглотит эти земли, он хотел бы поцеловать Данковского напоследок.    — Не нужна Мария, — бормочет тот в своем морфиново-алкогольном угаре. — Никто не нужен, никто. Кроме тебя.    Продолжать этот разговор физически больно.    — Ну, хоть кто-то из нас получил удовольствие.   — Не говори так.   Артемию хочется бросить в ответ что-то язвительно-колкое — даже полученной полчаса назад информации не хватает, чтобы вот так все взять и отпустить, но от того, как Данковский закрывает глаза и горестно сводит брови, внутри что-то обрывается.   Он сейчас такой уязвимый. Такой живой.    — Пожалуйста, — тихо и чересчур отчетливо для пьяного произносит он, — прости.   По щеке медленно сползает прозрачная капля. Артемий стирает ее пальцем, не дав добраться до изгиба приоткрытых губ, и все чувства, и вся неприязнь, которую еще испытывает к Данковскому, перемалывается во что-то другое.    — Я тебя… не так… не хочу… но должен…   Хочется зажать ему рот или уйти, не слушать, но Артемий сидит и слушает, ожидая непонятно чего.   — Даниил, — Артемий запинается, осознав, что впервые назвал его так. Не “ойнон”, не “Данковский”, не “Заткнись со своей латынью, эрдэм”. По имени.    — Я, — Данковский словно его слышит, хотя видно, что он уже там — в тревожном твириновом сне. — Я здесь. Давай притворимся, что ничего не было. Пожалуйста. Я же тебя люблю.   Он ворочается, сминая простыни, будто бежит от кого-то или к кому-то.   — Не было, — Артемий легонько прижимает его к кровати одной рукой. — Тебе все приснилось, ты просто заболел. Все утрясется, баарhaни.   Это ложь. Ничего не утрясется, если кто-то этого не утрясет.   *   — Письмо, — говорит Даниил, шагая в комнату — Из приюта.   Глаза Бураха загораются, будто кто-то включил лампочку внутри его головы, и Даниил отдал бы все, что имеет, за один такой взгляд, направленный на него, а не на послание в его руках.   — И что там? — жадно спрашивает он.    — Не знаю. Я не читаю чужие письма.    Бурах оставляет это заявление без язвительного комментария, и это плохой знак. В последнее время он какой-то тихий и задумчивый, не спорит, не хамит, не отпускает тупые шутки, делает что говорят и беспрекословно слушается в постели. Кроме того раза, когда забывшийся Даниил тянется его поцеловать. Впрочем, он и тогда ничего не делает, просто смотрит прямым немигающим взглядом, и в этом взгляде столько всего намешано, что Даниил останавливается сам, будто налетает на невидимую стену. В самом деле, для кого этот балаган?    Он избегает мысли, что наказание окончательно сломило Бураха. Загонять этот живой огонь в керосиновую лампу — настоящее преступление, но это именно то, что он делает.    И собирается сделать кое-что похуже, потому что Бурах — не единственный, чье молчание заставляет Даниила нервничать.    Проходит две недели с той неприятной встречи на вершине Многогранника. Мария несколько раз приглашает Даниила к себе, она мила и любезна, она делится с ним планами по поводу нового Города, показывает чертежи новой больницы и ни разу не упоминает Бураха.   Но Даниил знает, что она не забыла.   Он должен ей зрелище и, черт возьми, он его даст.   Бурах протягивает руку, но Даниил качает головой и убирает конверт за спину.   — Получишь чуть позже, если все сделаешь, как надо.    — Хорошо. Как надо? — Бурах садится на разворошенную постель и выжидающе смотрит.    Даниил зачем-то вспоминает, как очнулся в этой постели у него под боком — полностью одетый, с раскалывающейся головой и мокрым лицом. Последний раз он просыпался в таком состоянии тринадцать лет назад, зажатый между близнецами Стаматиными и почему-то в женских чулках. В одном — второй был на Петре.    И, кстати, близнецы. Первым, кого он встречает, когда выходит из своих апартаментов, чтобы проветрить голову, становится Андрей. Он не задает вопросов, просто окидывает красноречивым взглядом пятна крови на рубашке и манит Даниила за собой. Близнецы — оба — наливают ему весь вечер и дают две бутылки с собой, а дальше он не помнит.   — Что произошло? — спрашивает Даниил.   — Ничего, — Бурах расчесывает пятерней спутанные волосы и взгляд у него какой-то задумчивый. — Ты пришел пьяный, упал в кровать и немножко на меня, а потом уснул.   — И все? — недоверчиво спрашивает Даниил.   — Еще ты храпел, — охотно дополняет свой ответ Артемий. — Завязывай, ойнон, так синячить, не студент уже.   Даниил торопливо встает и уходит. Практически спасается бегством.    Он отбрасывает воспоминания о раздавленном шприце на ковре, возвращается в реальность и говорит Бураху:    — Возможно, позже. Сейчас мы идем на прогулку. Если ты поведешь себя правильно, я отдам тебе конверт. Если нет — оно полетит в Горхон.    Он надеется на какую-то вспышку ярости, на гневную отповедь, что дети — это не разменная монета, да он даже на оплеуху согласен, но вместо этого Бурах хватает его за руку и бесцеремонно задирает рукав.   — Да что же это? — его лицо действительно искажается от злости, но эта не та злость, которая нужна. — Ты опять?    Даниил вырывает руку. Он колет морфий, чтобы быстрее заснуть. Да, только поэтому. Это эффективнее, чем алкоголь, и голова на утро не болит.    — Горхон, — ледяным голосом напоминает он, прячет письмо и уходит.   *   Первый раз за неделю, месяц, год — мать Бодхо знает, сколько времени прошло на самом деле — Артемий видит Многогранник не изнутри, а снаружи. Многоярусная, расширяющаяся кверху Башня всегда напоминала ему застывший тайфун, а сейчас он думает о перевернутой пирамиде, только вместо фараона здесь похоронен один молодой столичный ученый.    Данковский при свете дня напоминает ему тощую, угловатую тень.    Мария вроде как влюблена, ну, так, как Каины понимают любовь, неужели она не видит, что с ним делает выдуманная им забава. Расширенные зрачки, покрасневшую кожу, подрагивающие пальцы. Артемий не специалист, он не знает, сколько времени нужно, чтобы подсесть на морфий, но каждый новый след от инъекции на руках Даниила приближает точку невозврата.    Если бы не дети, он бы предпочел остаться в камере.   Но его не спрашивали тогда, и ни о чем не спрашивают сейчас.   Он идет позади Марии и Данковского, чуть наклонив голову, как учил последний, и вслушивается в их беседу. Левый берег Горхона оделся в широкую каменную набережную, появилась кованая ограда, скамейки и урны, в которые по привычке хочется запустить руку.   Артемий старается не думать о том, что стена шелестящих листвой деревьев скрывает за собой руины старого Города. Их прекрасно видно с балкона в апартаментах Данковского, поэтому там без необходимости он не появляется.   — Милый Даниил, я всегда рада нашим прогулкам, но для чего ты взял своего зверя? — Мария берет Данковского под локоть, и Артемий едва слышно хмыкает. Постоянство, с которым она ломится в безнадежно закрытую дверь, одновременно и забавляет и вызывает жалость — На нас кто-то может напасть?   — Ах да. Я совсем забыл, — лживым голосом отвечает Данковский.   Он разворачивается к Артемию с таким лицом, словно только что вспомнил о его существовании, достает из кармана какой-то сверток и начинает разматывать ткань.   Слабый укол в груди чуть было не заставляет кинуться вперед, когда Артемий видит свой родовой перст менху в руках Данила.    — Это ведь его железка? — со скучающим лицом спрашивает Мария. — Чтобы вскрывать людей.  Артемий крепко сжимает губы.  “Эта железка спасла больше жизней, чем ты погубила”.   — Возможно, — голос Данковского звучит отстраненно. — Кто нашел, берет себе. Но я никогда не был охотником до чужого имущества. Вот, бери.   Артемий протягивает руку — в чем подвох? — и перст ложится в его ладонь знакомой, привычной тяжестью.   — Спасибо, — говорит он.    Данковский качает головой и смотрит так, словно сомневается в его умственных способностях.   — Это неправильный ответ.   Артемий пытается еще раз.    — Спасибо, хозяин.   Даниил сокрушенно качает головой, поворачивается к своей спутнице и чопорно, словно они на каком-то светском приеме, произносит:    — Милая Мария, может ли человек с интеллектом животного владеть холодным оружием?    — Едва ли, — Мария качает головой. На мгновение их с Артемием взгляды пересекаются, и в глубине ее глаз он видит удовлетворение, видит одобрение.   Он молча возвращает перст Данковскому, держа его лезвием вниз, но тот не спешит протянуть руку.    — Что я говорил по поводу интеллекта? — его лицо становится пустым и холодным, когда он кивает в сторону Горхона. — Выброси.   Артемий ожидал чего-то такого, и все же он на мгновение теряет дар речи. Данковский пристально смотрит на него. В расширенных от морфия зрачках светится напоминание, что какой-то предмет сегодня полетит в реку.   — Ты не менху, — говорит он низким безразличным голосом, чеканя каждое слово. — Ты не хирург. Ты никто. Выброси. Этот. Мусор.    Блеск заточенного металла рассекает воздух, перст менху выписывает в воздухе широкую дугу — и падает, исчезает навсегда в темной воде.   Артемию кажется, что эта вода сомкнулась и над его головой — по крайней мере голоса за своей спиной он слышит смутно.    — Видишь, милая Мария. Он полностью ручной.    — Впечатляет. Можешь его оставить. Но помни — твое животное это твоя ответственность. Если он еще раз нагадит, я уже буду спрашивать с тебя.   — Я ответственный медведевладелец, — серьезно отвечает Даниил, и Мария встречает эту шутку негромким одобрительным смехом.   *   — Могло быть хуже, — говорит Данковский, когда они оказываются перед дверью в лабораторию.   — Письмо, — перебивает его Артемий.    — Теперь она надолго оставит тебя в покое. Ты даже сможешь время от времени выходить.    — Письмо.   Данковский мажет по его лицу виноватым взглядом, отдает конверт и первым заходит.   Дожидающаяся внутри Ева Ян смотрит на него слегка испуганно, но не без удивления — а впрочем, мало ли кто еще видел, как его выгуливают словно собаку, — но здоровается вполне приветливо и даже правильно произносит его фамилию.   Артемий кивает в ответ, Ева с Данковским отходят к окну и заводят какую-то беседу, До Артемия долетают только обрывки фраз: “младший медицинский персонал”, “проходила курсы в столице, что-то да вспомню” и “всегда нужны лишние руки”. Выходит, она передумала танцевать с Травяными Невестами и решила стать сестрой милосердия.    Правильное решение, недовольные пациенты ее как минимум не съедят. Наверное.   Артемий выходит на балкон, греть уши о чужие разговоры не в его правилах, разрывает конверт и читает письмо. Потом еще раз. И еще раз.   У директрисы — или какую там должность занимает эта Субботина А. М. — ровный и аккуратный почерк, и пишет она вроде на русском, но общий смысл все равно ускользает, в сознании отпечатываются только отдельные фразы: “эпидемия тифа”, “сделали все, что могли, но принимая во внимание истощенное состояние” и наконец “примите наши соболезнования”.   Артемий прислоняется к перилам и смотрит вниз, на омываемый Горхоном берег, хотя на самом деле он его не видит — перед глазами только Мишка, сосредоточенно колупающая пальцем вышивку на новом платье.   Она тогда раз десять спросила, точно ли никто не заругается, все никак не могла поверить, что эта роскошь для нее одной.   И Артемий десять раз обещал, что точно не заругается, и крестил сердце.   Он обещал, что встретит ее на перроне, и они все заживут как семья.   Много чего обещал: Аглае, что донесет документы до Собора и передаст Блоку. Укладу — что объединит их, поведет за собой и укажет верный путь. Стаху — что возьмет его в ученики, лишь бы тот выбросил из головы эту дурь про армию.    Он везде опоздал.   Никого не спас.   Родовой перст менху лежит на дне Горхона.    Данковский заперт в своей Утопии, как в ловушке, без надежды на лучшую жизнь, но с перспективами превратиться в жалкого наркомана — из-за него.    Но кое-что все еще в его силах.   Один из них может стать свободным.    Перила балкона низкие, Артемий перекидывает сначала одну ногу, потом вторую, устраиваясь на них. Он двигается медленно, слегка удивляясь, что не чувствует ни тени страха — то, что он собирается сделать, категорически порицается Укладом. Но воля делает любой выбор правильным.   Позади раздается крик, такой громкий и настойчивый, что Артемий с трудом узнаем голос Евы:    — ДАНИИЛ!!!   Он оглядывается через плечо, видит, как Ева указывает на него, как Данковский оборачивается, его глаза широко раскрыты, а лицо искажено неподдельным ужасом. На мгновение их взгляды встречаются, и Данковский бросается вперед.   Артемий отворачивается и с абсолютно пустой головой, словно тело приняло решение без участия разума, отталкивается от перил. Он видит, как земля стремительно приближается ему навстречу, и закрывает глаза.   Раздается громкий треск и больше ничего.  Даниил несется по лестнице, перепрыгивая через ступени, отталкивая с дороги встречающихся ему людей, знакомых и незнакомых, и кричит, кричит внутри своей головы. В ту секунду, когда Бурах падает с края, ему приходится сдерживать желание прыгнуть следом.    Он не помнит, когда последний раз испытывал такой всепоглощающий страх. Даже в Бойнях, когда под градом посыпавшихся на него ударов затрещал череп. Даже когда понимает, что курьер, которого он пытался перевязать, безнадежно мертв. Даже когда Мария делится с ним своими планами касательно мести за Хана.   Чистая паника блокирует все его мысли, кроме одной — как можно быстрее добраться до Бураха. Нет, до Артемия. Он ни разу не называл его по имени, по крайней мере вслух, и одна мысль о том, что теперь уже никогда не назовет, сводит с ума.   На месте падения уже собрался народ. Даниил врезается в толпу и тяжело падает на колени рядом с Артемием. Его тело неестественно изогнуто, спина точно сломана, глаза закрыты — без сознания он или мертв, пока непонятно.   Даниил склоняется к нему, как можно бережнее обхватывает ладонями лицо, приподнимая его голову, и сдерживает дрожь, чувствуя, как позвонки шеи трутся друг о друга. Он снова и снова прижимается губами к губам Артемия, призывая магию Ночной Хозяйки, умоляя о помощи, и наконец чувствует слабое ответное дыхание.    Даниил аккуратно выпускает из рук голову Артемия и складывает ладони у него на медленно вздымающейся груди. Здесь все еще хуже, чем кажется на первый взгляд — перебитый позвоночник, раздробленный таз, несколько сломанных ребер, одно из которых проткнуло легкое. Просто чудо, что он не умер сразу.    Понимание обрушивается как каменная плита: вмешательство Даниила не помогло, оно просто растянуло агонию еще на несколько минут.    Над головой раздается холодное и резкое: “Разойдитесь”. Даниил видит кончики атласных туфель и подол алого платья.    “Это ты во всем виновата” — хочет сказать он, но это не правда. Ответственность несут они оба.   Даниил поднимает голову — в темных глазах Марии отражается белое лицо с безумным взглядом — и понимает, что выдает себя с головой, но какая теперь разница. Знай он, к чему придет эта авантюра — не стал бы вмешиваться. Отыскать в степи потерявшего рассудок Артемия и пустить ему пулю в затылок в миллион раз милосерднее, чем то, что он сделал с ним за этот месяц.   — На что ты уставился? Продолжай, — раздраженно встряхивает волосами Мария, прежде чем опуститься на колени, и опускает свои ладони поверх его.   * Почти два часа спустя Даниил сидит у кровати Артемия и смотрит на укрытое одеялом тело. Переломы срослись, внутренние органы целы, но будить его еще рано — Даниилу об этом никто не говорит, он сам каким-то образом чувствует. И он все еще не знает, как Артемий отреагирует на то, что его покушение на собственную жизнь не увенчалось успехом.   Даниил поглаживает его по холодной ладони и не собирается прерывать своего занятия, когда за дверью раздаются знакомые шаги и та открывается сама собой, впуская Марию. Какое-то время она молча разглядывает их обоих, слегка хмуро, но в целом беспристрастно, и Даниил чувствует себя учеником, списавшим контрольную у соседа по карте, но забывшим, что у них были вообще-то разные задачи.    — Итак, я вижу, он выжил. — Мария обходит кровать, садится в кресло и кивает на безжизненное тело. — Полагаю, я снова его недооценила.   — Спасибо, — в который раз говорит Даниил.    Мария поджимает губы, будто вместо благодарности слышит, что ее заметили обнаженной в кабаке у Андрея.   — Не знаю, что заставляет тебя думать, что мне не наплевать на эту шваль. Хотя, знаешь — пусть живет. С мыслью, что его спасла девчонка в маминых туфлях. Да, пожалуй, меня это устроит. Напоминай ему об этом почаще.   В этот момент она так похожа на Лилич, что Даниилу хочется проверить, не выросли ли вокруг стены Собора.    Даниил покорно склоняет голову.    — Я исполню любое твое желание, милая Мария.    “Но не проси меня причинять ему вред” — хочет добавить он, но в этих словах нет смысла. Он будет, если понадобится. Раз за разом, жертвуя кусками своей души. Ампулы с морфием ждут своего часа в аптечке.   — Знаешь, — Мария обхватывает себя руками и барабанит пальцами по плечу. — Я готова была бы сделать тоже самое для тебя. Думала, мы вместе приведем в этот мир еще одну Хозяйку. Или нового Хана.   Сейчас она и правда кажется девочкой в маминых туфлях. Сколько ей там — двадцать с небольшим?    — Мария…   Она прерывает его небрежным жестом руки.   — Я говорю, милый Даниил. А ты слушаешь. Я хотела создать Утопию, достойную тебя, но я никогда не задумывалась о том, достоин ли ты моей Утопии. И сейчас я вижу, что нет.   Даниил молчит — во-первых, говорить, если Ночная Хозяйка сказала тебе молчать, слишком опасная затея, во-вторых — он боится поверить вспыхнувшей в нем надежде.    Боится совершенно необоснованно.    — Убирайся к черту из моего Многогранника, — говорит Мария и кидает выразительный взгляд в сторону кровати. — И вынеси за собой мусор.    *   За стенкой юрты гремит оглушительный раскат грома, а ливень с ещё большей яростью барабанит по войлочной крыше. Удивительное дело — в Городе моросило почти через день, — Даниил на это ужасно злился, потому что ненастье прогоняло с улиц детей — основных поставщиков таблеток, патронов и порошочка — а здесь осадки были скорее редкостью.   — Дядь Дань, а дядь Дань, — Спичка влетает внутрь, мокрый, как искупавшийся в луже щенок, и такой же довольный. — А вы знаете, что если в грозу молоко правильными словами обругать, то получится тан?   Даниил не спрашивает его, какой предмет нужно обругать, чтобы получился нож или револьвер. Или хотя бы яд или веревка.   Ничего этого у него, разумеется, нет. Его даже даже за пределы поселения не выпускают — должно быть, Артемий что-то чувствует.   Они будто поменялись местами. За тем исключением, что Даниила и пальцем не трогают.    Один раз он слышит диалог между ним и этой… кто она вообще? Человек? Демон? Шабнак-адыр? Неважно. Местные зовут ее кто как: кто Эспэ-инке, кто Оспиной.   Артемий величает ее сабой. Когда они с Даниилом пересекаются на узких улицах Шэхэна, она смотрит на него медленным, ничего не выражающим взглядом. Смотрит так, как будто знает, что у Даниила в душе, и охотно бы с этим помогла.   — Он могой, порождение Суок. Нельзя его здесь держать. Мёртвому не место среди живого. Пусть уезжает.   — Я прекрасно знаю, кто он такой на самом деле, — в обычном голосе Артемия сейчас много чего понамешано — усталость, злость, тоска, растерянность. Ненависти нет, но Даниил легко может представить, как он до побелевших пальцев сжимает кулаки, — лучше, чем все наши старейшины вместе взятые, это уж точно.   Даниил прикрывает глаза. Он ничего не знает. И никогда не узнает, как все было на самом деле. Мария позаботилась. — Почему ты не отправишь его в Столицу? Он будет тебе только благодарен. Ему не место среди людей.   — Не могу, — коротко отвечает Бурах, — все, Саба, конец спору. Оставь его в покое. Все вы оставьте. Он мне нужен здесь и он останется здесь. Точка.    Даниил чувствует… да ничего не чувствует на самом деле, внутри все мертвое и черное. Он не хочет привязывать Артемия к себе. Ни ошейником, ни тем более жалостью. Но и Артемий вряд ли мечтал о том, чтобы он — живое напоминание о пережитом насилии — маячил рядом до конца жизни.    — Вот, — Спичка опускает на стол плетеную корзину и выкладывает из нее лепешки, кусок козьего сыра и бутылку с таном. — Батя сказал, чтобы вы поели, а то будет вам ответка за прошлый раз. Я только не понял ничего.   — Тебе и не надо, — отстраненно отвечает Даниил.    Судя по выражению лица, Спичка не согласен — он из тех, кому надо все, везде и сразу, но возражать он не возражает. Уже усвоил, что столичный бакалавр говорит столько, сколько хочет сказать. Как правило, очень немного.    — Ну я побегу тогда, а то Мишка грозы пугается.   Даниил провожает его длинным взглядом и в очередной раз клянет себя, что не прочитал то письмо первым.    Путаница происходит из-за платья. Его и правда запомнили, девочку, которая его носила и умерла в приюте от тифа — тоже, только это была не Мишка. Та сбежала вместе с названным братом, после того как выяснилось, что сирот обратно в город не повезут.   Когда Даниил получил то письмо, они были уже на подходе к Шэхэну.   — Мы по железной дороге шли, — рассказывает потом Спичка. — До самой станции, дальше разве что слепой потеряется. А платье… да она поменялась с одной девочкой, она болела, плакала сильно, а Мишка, она добрая, ты только ее не ругай, ладно, бать?    Артемий не ругает. Артемий добрый, и от этой доброты Даниила выкручивает почище, чем от синдрома отмены.   — Жить будешь здесь, — говорит он в первый день в Шэхэне. — Если что-то потребуется, тебе это принесут. Морфий можешь даже не искать — все, что было у местных детей, я забрал. За пределы поселения тебя тоже не выпустят — это уж не обессудь.    Даниил не спрашивает, почему он потащил его с собой в Шэхэн. Причина ему известна, и она все еще на шее Артемия, пусть ее и не видно под широким воротом свитера.   Он пытается снять ошейник, еще когда Артемий лежит в спальне, но ничего не выходит. Даниилу не остается ничего, кроме как обратиться к Марии с последней просьбой.   Ее непреклонное “нет” словно вышибает почву из-под ног.   — Почему? — злить ее вопросами опасно, ведь она легко может передумать насчет всего остального, но Даниил все же пытается. Артемий менху и глава Уклада, ему нужна свобода.   — Ну ты же хотел его, — пожимает плечами она. — Вот и владей. Это мой тебе прощальный подарок.   Она даже не скрывает, что издевается.    — Мария, — Даниил всё-таки пытается ещё раз. — Он не животное. И не кукла. Он человек.    Живой человек, в отличие от него.   На красивом скучающим лице отчётливо проступает недовольство.   — Милый Даниил, ты очень сильно испытываешь мое терпение.    Даниил молча отвешивает ей неглубокий поклон и идёт к дверям.   — Ах да, ещё кое-что, — догоняет его голос Марии. — Когда мы заключили сделку, я, кажется, сказала, что не прощу тебе своего разочарования. Я злюсь не на то, что ты меня обманул. Я злюсь, что ты такого невысокого мнения о моих умственных способностях.    Даниил застывает, положив ладонь на дверную ручку и медленно оборачивается:    — А если бы я сказал правду, ты бы его отпустила?    — Очень может быть, — туманно отвечает она, — все для тебя, милый Даниил. Но ты выбрал другой вариант. Или он казался тебе более приятным. Не знаю. Я ведь уже сказала, что не стану просвечивать твою голову.    Сознание Даниила будто разделяется на две части. Одна половина шепчет, что она лжет, что это просто ещё одна месть отвергнутой женщины, вторая с беспощадной прямотой заявляет, что всего этого могло бы и не быть.    — Так вот, — Мария слегка меняет свою позу на кушетке. — В наказание за то, что ты солгал мне… а впрочем, ты сам всё поймёшь. А теперь умоляю, не позволяй мне тебя больше задерживать.   Шагнув через порог, Даниил оказывается на площади перед Многогранником. В забирающемся под одежду ветре уже чувствуется первое дыхание зимы, хотя на дворе вроде только конец октября.    — А я думал, сожрала тебя ведьма, — негромко говорит Артемий. Рад ли он или разочарован — по голосу не поймёшь.   — Арт… Бурах, есть разговор, — с трудом произносит Даниил.   Ещё только затеяв эту авантюру, он даёт себе слово — если они оба выберутся живыми, он расскажет всё как есть и предоставит Артемию возможность решать.   Изобьют ли его до полусмерти или просто свернут шею — он не станет сопротивляться.   Решение о сносе Города навсегда закрыло Даниилу путь в Столицу.    Но что-то идёт не так с самого начала.    “Я делал это с тобой, потому что иначе она бы тебя убила или сделала бы что похуже. Когда речь идёт о Ночной Хозяйке, всегда есть варианты хуже, понимаешь. Я не наслаждался этим. Но не было ни одной минуты, чтобы я не жалел. Пожалуйста, поверь мне”.   Заготовленная заранее речь очень ладно звучит в его голове, но в реальности он не в силах произнести ни слова. Не в метафорическом смысле слова, а в самом прямом. Будто невидимая рука перехватывает его горло и начинает душить.   — Ойнон, — Артемий смотрит на него с вежливым недоумением. — Ты в порядке?    — Да, — Даниил колко улыбается и быстро добавляет, — на дворе трава, на траве дрова.   Невидимые пальцы исчезают с его горла.   — Что? — во взгляде Артемия проскальзывает тревога.   — Ничего, — Даниил слегка ежится — и не от ветра, — погода хорошая.   Он может говорить с Артемием обо всем, кроме того, что действительно важно. Он даже не может сказать: “прости”.   — Дай-ка мне сумку свою, — вдруг просит, почти требует Артемий. Получив саквояж, он ставит его на скамейку, без стеснения копается внутри и выбрасывает в мусорку все ампулы с морфием, которые находит.    — Вот этого не будет, ойнон. Теперь карманы.    Даниил подчиняется, даже разводит руки в стороны, чтобы ему было удобнее.   Мысль, за которую он цепляется все это время, которая помогает не сломаться и не схватиться за шприц ещё раньше, простая и понятная — “Артемий должен быть свободным” медленно трансформируется в простое и понятное “Я должен умереть”.    *   — Как ты, ойнон? — Артемий заглядывает вечером. — У нас вечером праздник. Свадьбу играть будем. Приходи, хоть развеешься.     Вместо привычной робы на нем длинная запашная куртка, и Даниил радуется, что не видит ошейник. Интересно, как Артемий будет выходить из положения летом, под злым степным солнцем.   Даниил неопределенно кивает. Он никак. Он закончился.   — Не думаю, что стоит пугать людей.   — Ойнон, — с досадой качает головой Артемий. — Нет у тебя здесь врагов. Ты для них наоборот герой. Я всем сказал, что если бы не ты, меня бы тут не было. Вообще-то и не соврал.    Да, местные — за вычетом Оспины — относятся к нему лучше, чем он заслужил. В первые дни он постоянно находит на пороге корзины с дарами — вроде той, что принес Спичка, и это вызывает у него только глухое бессильное раздражение. Увидев однажды его перекошенное лицо, Артемий делает нужные выводы, и подарки исчезают.    — А насчёт сабы — не бери в голову. Она, конечно, ведьма, но тебе ничего не сделает. Я…   — У вас есть для меня какая-нибудь работа? — перебивает его Даниил. — Раз лечить я больше не могу.    Вообще-то может. То есть, сращивать переломы и восстанавливать органы, конечно же, больше нет — а вот помогать с менее серьезными травмами да. Они проверяли, когда Спичка угодил ногой в кроличью нору и потянул лодыжку.   Проблема не в отсутствии магии, а в том, что никто здесь не доверит ему себя или своих детей. Кроме Артемия, но тот, слава богу, здоров как бык.    Вынужденное безделье — особенно когда вокруг столько занятых людей — выматывает не так сильно, как постоянное чувство вины, но дело свое делает. Точит его, как вода камень, медленно, но верно.   Артемий задумчиво наклоняет голову и слегка шевелит губами:    — Ну, свадебную юрту надо прибрать, пол подмести. Это правда женская работа, но…   Даниилу хочется рассмеяться ему в лицо. Он согласен драить отхожие места, лишь бы оторвать от стула свою задницу.   — Показывайте дорогу.    Свадебная юрта большая и светлая, по центру — большая кровать, застеленная одеялом из овечьих шкур. Пахнет степными травами и чем-то сладким. Стена покрыты изображениями совркупляющихся в разных позах людей. Удивительно, но это не всегда мужчина и женщина.   Даниил хмыкает себе под нос — насколько ему известно, однополые браки у Уклада точно не в почете, но вот во всем остальном они куда менее консервативны, чем даже продвинутая Столица. В Университете на его красный платок косились с неодобрением — и преподаватели, и некоторые студенты.    Снаружи слышатся веселые голоса женщин и радостные возгласы детей — Шэхэн готовится к празднику. Даниилу хочется как можно быстрее забиться в свою нору, чтобы не вытащили и не заставили участвовать. Или все же пойти? Никто ведь не заметит, если с праздничного стола пропадет один нож?   Эта Оспина права — мёртвому не место среди живого.   Он обводит хижину пристальным взглядом, оценивая результат своей работы — вроде чисто.   Став Главой Уклада, Старейшина первым делом запретил договорные браки, а значит, вечером сюда зайдут два счастливых человека, которые выбрали друг друга. Будут любить друг друга на этой кровати — с радостью, без принуждения.    Даниил мысленно желает им долгой счастливой жизни, разворачивается, чтобы уйти, и натыкается на Оспину.   Она стоит на пороге и смотрит на него исподлобья.    — Люди собирается у Кургана Раги, — по ее взгляду без слов понятно, что его она человеком не считает. — Глава сказал — всем быть.   И Даниил понимает, что надо делать. У него есть кое-что лучше краденного ножа. Надёжнее.    Не хочется портить людям праздник, но если она и правда злой дух, то найдет способ избавиться от тела.    — Ебал я твоего Главу, — четко произносит Даниил. Слово, которого нет в его словаре, легко и естественно ложится на язык. Он видит, как в расширившихся глазах Оспины появляется страшное выражение, и понимает, что на правильном пути. Теперь главное закрепить результат.    — Вот гляди, — он отступает к стене и указывает на одно из непристойных изображений, — это я с ним делал. И это тоже. А вот это целых три раза. Он был не в восторге, знаешь ли.    У них был самый обычный секс, ничего общего с тем, что нарисовано на стенах — у художника богатое воображение и наверняка очень интересная личная жизнь.   Ждать приходится недолго. Разъярённое лицо Оспины заполняет всю вселенную, невидимые пальцы передавливают горло — степная магия в сотни раз сильнее и безжалостнее, чем заклятья Марии. Хруст собственных ребер смешивается с криком: “Саба, отпусти!”, мир схлопывается до одной яркой точки, а потом исчезает и она.   *   Даниил открывает глаза в темноту юрты.    Тело болит, распухшее горло тоже.    Артемий сидит, привалившись спиной к стенке, и всем своим видом осуждает. Сейчас он похож не на медведя, как его любят называть в Укладе, а на большую, нахохлившуюся на морозе сову.   — Ойнон, — тяжело произносит он, вкладывая в это слово много разных других слов, которых, скорее всего, тоже нет в лексиконе Даниила. — Ты пиздец.    Даниил согласно опускает ресницы.   — Вот всего от тебя ждал — что ты на развалины Города помчишься, чтобы морфий свой поганый искать по аптекам, или что под копыта авроксам выскочишь, но чтобы убиваться об сабу, — он устало вытирает лицо ладонью. — Ты зачем меня пугаешь, ойнон? Мало ты мне крови попил, а?    — Я хотел помочь, — говорить приходиться шепотом, морщась с каждым словом.   — Охренеть ты помог конечно, — Артемий мрачно поднимается на ноги и стягивает через горло свой старый свитер. У него полно одежды — новой, красивой, богатой, но он таскает этот стыд.   — В общем, раз не то что ножи с веревками, а ещё и Оспину прятать надо — хрен я тебя оставлю одного. Двигайся, я спать хочу.   Даниил смотрит на его шею и забывает как дышать.    — Что? — с лёгким удивлением спрашивает Артемий. — Это ключицы, ойнон. Они у всех есть.    Даниил знает, что у него есть. И очень четко видит, чего нет.   — Ошейник, — говорит он — все, на что хватает смятого горла.    — Так на кой шут он мне нужен? — Артемий вытягивается рядом, большой и горячий как солнце. — Я как вышел из Многогранника, снял его да в мусорку выкинул. Думал, ты в курсе. Он же вроде как волшебные, а все волшебство внутри, кроме твоей силы. А ты его на память оставить хотел? Ну завтра пойдем поищем.    Даниил ищет прямо сейчас — нужные слова. Идёт и не находит.    Мария солгала — по крайней мере в этом. А он ни разу больше не видел Артемия без одежды.   — Тогда в качестве кого я здесь? — целых шесть слов. Настоящий подвиг. Хотя голосовые связки уже пакуют чемоданы.    — В качестве моего раба для сексуальных утех, конечно, — серьезно отвечает Артемий, а потом смеётся, — ойнон, ну а как без тебя то.    “Мне от тебя было нужно совсем не это”, — пытается объяснить Даниил, но слова не идут, встают в горле комом — из-за заклятья или из-за травмы.   — Эй, ойнон, — Артемий касается ладонью его щеки, — помнишь, что я тебе тогда говорил. Выдохни. Все кончилось. Теперь только ты и я. И тебе не нужно ничего мне объяснять.    Их первый поцелуй происходит гораздо позже, чем все остальное, но растворяясь в нем, Даниил думает, что всё идёт правильно. Правильно и хорошо.   И что объяснять ничего не нужно.   Артемий всегда был тем, кто понимает его без слов.