Будущее время

Кассандра остается спокойной даже когда сражения идут опасно близко от стен Трои. Это приводит к насмешкам ее соотечественников. Она не помнит, слышала ли на самом деле подобные вещи или люди начнут говорить так ближе к концу. «Она так часто кричит на пирах, даже испортила свадьбу одного из своих братьев. Почему же она так спокойна, когда ахейцы уже совсем рядом?» Потому что врагу не суждено прорваться в их город сегодня. До самых тяжелых потерь троянцев еще много лет. Наблюдать за ходом битвы — все равно что в тысячный раз слушать одну и ту же печальную песню. Она видела все эти смерти прежде. Каждого царя, сраженного на пике славы, каждого юношу, умирающего с потрясенным лицом. Для них смерть была внезапной, несправедливой. Кассандра же… ей их смерть приносит странное подобие облегчения. Когда предсказанная смерть наконец наступает, Кассандра молча прощается и с человеком, и с предсказанием. Пусть даже ее все больше страшит будущее, ее голова становится немного легче. Мимолетный взгляд на царя Агамемнона всегда нарушает ее покой. Он остается лишь фигурой вдалеке, но его вид напоминает ей о том, что она знает его тело лучше собственного. Она знает, как его горячее, пахнущее вином дыхание коснется ее шеи, когда он в первый раз возьмет ее силой. Она знает, как ей будет больно и как ему понравится ее боль. Она точно знает, как гладить его член, чтобы он, излившись, оставил ее в покое. Она знает, каково будет чувствовать между ног его пальцы и язык, когда он решит заняться с ней любовью. В конце концов, путь домой будет долгим, а Агамемнон из тех, кто предпочитает уступчивость сопротивлению и слезам. Кассандра все равно заплачет, когда он впервые доведет ее до пика наслаждения. Но он скажет «хватит, милая» и сделает это во второй и третий раз, пока ее слезы не смешаются с потом. После этого его член легко проскользнет в нее; трудно будет поверить, что когда-то ей было так больно. Его семя внутри всегда будет казаться ей отвратительным, а он будет изредка, снова касаясь ее пальцами, размышлять, понесет ли она от него. В сегодняшнем сражении наступило затишье. Агамемнон поворачивает голову и смотрит на стены Трои. Она не видит его лица, но чувствует на себе его взгляд. Она знает, что через несколько лет он будет срывать ее одежды, с жадностью рассматривая каждый кусочек обнаженной кожи. Он будет снова и снова повторять, что никогда не мог разглядеть ее как следует — старик Приам слишком ревностно оберегал своих дочерей. Но Агамемнон почему-то всегда знал, что она окажется самой прекрасной из них. Кассандра отворачивается и уходит со стены. Оказавшись в своих покоях, она сворачивается калачиком на полу. Щекой и плечом она чувствует прохладу пола, но между бедер тепло и влажно от возбуждения. Она никогда не могла этого понять. Видения с Агамемноном — предвестники падения и ужаса, как и все другие. Она ни разу не испытывала трепет и предвкушение, когда видела гибель братьев или рушащиеся стены города. Но когда она слишком долго смотрит на Агамемнона, ночь наполняется мукой неудовлетворенного желания. — Аполлон, — хрипло шепчет она. Потом ей в голову приходит другая мысль. — Аполлон! Кто-то из людей, несомненно, слышал ее крик, но никто не входит к ней. Кассандра довольно часто взывает к Аполлону. Что произойдет потом, зависит от его настроения. Часто Аполлон отвечает ей молчанием, таким оглушительным, что оно кажется пощечиной. Но иногда он появляется немедленно. Сегодня он выбрал второе. Поначалу ей всегда трудно смотреть на него. Она будто впервые выходит на солнце, проведя много времени в темноте. (В будущем она познает и это тоже. Агамемнон будет держать ее ослепленной в первые несколько дней заточения: когда она увидит кровь Поликсены на земле, то начнет кричать, что скоро кровь хлынет из его горла. Это не помешает ему воспользоваться ее телом в тот же вечер.) — Пророчества сегодня были особенно плохими? Кассандра переворачивается на спину и видит Аполлона, сидящего на краю ее постели. У него, как всегда, выверенно скучающий вид, но в голосе слышится нетерпеливое ожидание ответа. Она приглаживает пальцами волосы и встает. Когда-то она не могла и мечтать о таких вольностях перед лицом одного из богов. Сейчас ей это безразлично. Он видел ее в самых разных состояниях. Кассандра часто взывает к нему, потому что в его присутствии ее перестают одолевать видения. Он словно впитывает в себя будущее каждого человека и хранит внутри. — Тебе не нужно вмешиваться в мои… Она не может сказать «воспоминания», ведь они еще не произошли. Впрочем, он понимает, что она имеет в виду. — Ты же знаешь, я не стал бы этого делать. Кассандра хочет возразить ему, но когда боги говорят, то могут одними словами превратить ложь в действительность. — Больше тебе нечего сказать? Какие видения я изменил? Она сжимает руки. — Те, что с царем Агамемноном, — произносит она наконец сквозь стиснутые зубы. — Они не лгут. Он овладеет твоим телом, как ни разу не удалось мне. Он ревнует. Он в самом деле ревнует к чему-то настолько порочному. Кассандре хочется закрыть лицо руками и рассмеяться. Она поддается этому порыву, хотя ее смех больше походит на крик. — Не понимаю, почему ты смеешься, — говорит Аполлон. — И чему ты удивляешься. Этому человеку нравится присваивать мои вещи. Ты уже видела, что он сделает с дочерью одного из моих самых преданных жрецов? Кассандра выпрямляет спину и пробует посмотреть прямо на Аполлона — ее глаза уже привыкли. О да, он прекрасен. У него золотые волосы, гибкое мускулистое тело и глаза цвета дождевых облаков. Всякий раз, когда музыканты ее отца играют особенно красивую мелодию, звуки словно пронизывают ее тело и ее бросает в дрожь. Рядом с Аполлоном она всегда чувствует себя так же, хотя уже знает, кто он такой. Она приближается на один шаг. — Я говорю не о самих видениях. Я говорю о том… как веду себя в них. — Мои пророчества не лгут, — повторяет Аполлон. — Если бы было иначе, люди поняли бы это и перестали воздавать мне почести. Зачем мне пятнать собственную славу дешевыми уловками? Что бы ты ни делала в этих видениях… так ты и поступишь на самом деле. Его слова похожи на правду, ведь именно это и волнует богов. Поклонение, благоговение, слава. Он берет ее за руки и притягивает еще ближе к себе. — Что же ты сделаешь, если это так тревожит тебя? — Ничего. Я ничего не смогу сделать. Ты ведь знаешь, что у меня не будет выбора. Не такого выбора, который когда-то предложил ей Аполлон. — У тебя будет выбор. Ты сможешь плакать, или сопротивляться, или смириться с судьбой и лежать неподвижно. Может, тебе даже… о, так в этом все дело. Тебе понравится то, что он с тобой сделает. Его голос становится очень тихим. Он держит ее запястье двумя руками, как держат жертвенную птицу. Кассандра кивает, стараясь выглядеть невозмутимой: — Видишь? Это доказательство, что ты вмешался в мои видения. Никто не способен получить удовольствие в такую минуту. — Ты не знаешь, как легко доставить удовольствие человеческому телу. — Он начинает медленно поворачивать один из браслетов у нее на запястье. — Нет нужды даже прикасаться к человеку. Взгляни на себя… ты так хочешь прямо сейчас разделить с кем-нибудь ложе, хотя ты и в ужасе. И все это из-за твоих собственных мыслей. — Дело не в моих мыслях, — шепчет она. — Вспомни, это твои видения, а твои видения не лгут. — Так и есть. Аполлон поджимает губы. Ему не слишком понравился ее ответ, и Кассандра достаточно разгневана, чтобы понять почему. Достаточно разгневана, чтобы продолжить. — Вглядывался ли ты сам в эти пророчества или оставил их мне одной? Ты прав — я не думаю, что этот царь Агамемнон будет очень искусно со мной обращаться. Чаще всего он будет обходиться со мной как с вещью, но я все равно буду легко принимать его, и он даже сумеет доставить мне удовольствие. Аполлон хватает ее за плечо, заставляя наклониться, и злобно шепчет на ухо: — Похоже, тебе суждено было стать чьей-то дешевой игрушкой. — Конечно. Я не смогу отказать ему. Не имеет значения, сколько обещаний и подарков я от него получу. О, Агамемнон подарит ей много вещей. Он оденет ее в платья, украденные у ее старших сестер, и в украшения ее матери, пообещает сделать ее царицей. Именно так Кассандра будет выглядеть, когда наконец встретится с Клитемнестрой. Здесь Аполлон не станет вмешиваться в будущее. Мойры уже вплели в судьбу Кассандры смерть. Ей не грозит быть задушенной или сожженной, а потом превратиться в созвездие, когда Аполлон раскается в содеянном. Или, может быть, Аполлон все же пойдет против воли других богов — лишь один раз. Может быть, он действительно убьет ее, просто чтобы Агамемнон не смог ею овладеть. Когда Аполлон рывком укладывает ее на постель, ей кажется, что все закончится именно так. Она вырывается; ей почти приятно бороться с ним в действительности, а не в собственном разуме. Но потом он запускает руку в ее спутанные кудри и тянет за них с такой яростной силой, что все ее члены делаются слабыми и безвольными. Когда он подминает ее под себя, в каждом его мускуле чувствуется намерение убить. Одной рукой он тянет к себе ее ногу, а другой давит ей на горло. Если она умрет так рано, это наверняка спутает нити мойр. Возможно, ее смерть приведет к каким-нибудь событиям, которые в конце концов спасут ее город. Аполлон перестает душить ее. Он рукой вводит в нее свой член, и она вскрикивает, потрясенная. Несмотря на влагу между ног, ее тело еще не знало мужчины. Видеть, как ее берет Аполлон, Кассандре не случалось даже в видениях — в этом есть новизна. Да, он прикасался к ней прежде, придя забрать свою плату. Когда она отказала ему, он сначала говорил с ней нежно. Он обнимал ее и давал новые обещания. Его почти целомудренные прикосновения были очень приятны, но она стояла на своем. Она была юна, боялась родить дитя вне брака и думала, что он достаточно благоволит ей, чтобы понять ее отказ. Тогда взгляд его сделался холодным, и он плюнул ей в рот, проклиная ее даром предвидения. Несмотря на всю ужасающую интимность этого, она никогда не знала, каково чувствовать его прикосновения на обнаженной коже — не говоря уже о том, чтобы ощущать его внутри себя. У Кассандры были все причины считать, что этого не произойдет. Ее разум борется сам с собой, как это часто бывает. Она хочет, чтобы все прекратилось, чтобы Аполлон ушел. Но кроме этого она наслаждается тем, что ее берет не Агамемнон и не Аякс. Она по-прежнему дочь царя, во дворце вокруг них все спокойно. Она не задыхается от дыма горящего города. Она обхватывает Аполлона ногами и еще крепче прижимает к себе. Его глаза расширяются; кажется, убийственная ярость медленно-медленно покидает его. Они оба медленно двигаются, пока он не останавливается, чтобы крепко поцеловать ее. Кассандра старается не вспоминать о том, как он наделил ее даром. Но, похоже, об этом вспоминает он. Внезапно он переворачивает ее на живот и, рыча, входит снова. Он не особенно жесток с ней, но в движениях его пальцев между ее ног есть что-то дикое. Он касается ее там, где однажды коснется Агамемнон, но без его снисходительной мягкости. Аполлон не позволяет ей достичь пика наслаждения, останавливаясь в последний миг. Он делает это снова и снова, пока ее потрескавшиеся губы не начинают шевелиться в непрестанной молитве. Затем Кассандра понимает, что сама память ее тела заставляет ее молиться ему; ей хочется сжаться в комок. — Знаешь, я, наверное, мог бы заставить тебя чувствовать это вечно, — хрипло шепчет Аполлон ей на ухо. Его пальцы играют на ней так же умело, как на лире. — Я никогда такого не делал, но стоило бы попробовать. Как ты думаешь, это поможет отвлечься от видений? Нет. Нет, не поможет. Она не хочет, чтобы эти чувства и смерть смешивались в ее разуме еще больше, чем теперь. Она низко склоняет голову и молит его проявить милосердие. Эти слова достаточно знакомы ей: она произносит их почти каждый день. Аполлон, как обычно, молчит в ответ на ее мольбы. Однако сегодня он и вправду проявляет милосердие, не выполняя свою угрозу. Вместо этого он ласкает ее до мига высшего наслаждения. Она крепко прижимает его к себе. Боль кажется ей прекрасной, и часть ее хочет затеряться в этой боли навек. После того, как Аполлон изливается в нее, Кассандра задается вопросом, удалось ли ему зачать дитя. Не станет ли это еще одной помехой для уготованной Трое судьбы? Ей стоило бы побеспокоиться об этом — и она чувствует беспокойство, пусть и очень отдаленно. Но боль и усталость вытесняют самые нежелательные мысли. Аполлон лежит на ней сверху. Он долго молчит, только тяжело дышит и перебирает пальцами ее волосы. Потом он целует ее в мочку уха. — И что же, это было ужасно? Она понимает, о чем он говорит. — Ты бы обошелся со мной так же грубо, когда я была моложе? — Конечно нет. Я намеревался быть к тебе добрым и доставить тебе удовольствие. — В конце концов царь Агамемнон тоже решит быть ко мне добрым. Кассандра не знает, откуда у нее в последние дни берется смелость. Может быть, она просто невероятно устала. Может, она знает, что не сумеет ничего изменить. Ей пришлось бы возлечь с каким-нибудь другим богом, если бы она захотела переломить ход событий в пользу своего дома. Аполлон ненавидит ее, но не так сильно, как любит Трою. Если бы он мог спасти этот город от гнева своей семьи, то с радостью сделал бы это. Как бы то ни было, похоже, что ярость Аполлона отчасти утихла. Могут ли боги тоже испытывать усталость? Он просто гладит Кассандру по спине и целует ее плечи; сейчас весь мир мог бы увидеть в нем опьяненного человеческого мужчину. — Мне нравится моя власть над твоими видениями. Над твоими воспоминаниями у меня власти нет, но я думаю, что и в них буду играть столь же заметную роль. Когда бы этот царь ни прикоснулся к тебе, ты будешь вспоминать обо мне, я знаю. — Он кусает ее плечо, то самое место, которое лениво целовал. Затем Аполлон покидает ее, так же внезапно, как появился. Кассандра очень медленно приходит в себя и велит принести ей ванну с водой, чтобы омыться. Когда она покончит с этим, то вернется на вершину стен Трои. Если бы ее семья позволила, то она осталась бы там до тех пор, пока эти стены наконец не рухнут.