Молоко с медом

«И упало каменное слово

на мою живую грудь.»

А.Ахматова

***

   Неделя пронеслась, словно скоростной поезд, но внутри Корделии поселилась ледяная глыба. Тот случай в сарае с закованным зомби, чей взгляд просил о пощаде, оставил в душе неприятный, тягучий осадок, похожий на паутину. И теперь, стоя в сияющем бальном зале, она чувствовала, как эта паутина шевелится, нашептывая о грядущей беде.   Она металась по периметру зала, подобно раненой пантере в золотой клетке. Бордовое шелковое платье, обычно казавшееся ей второй кожей, сейчас стесняло движения, а воздух, пропитанный духами и музыкой, был густ и удушлив. Ее пальцы, скрытые в кружевных перчатках, с нервной силой сжимали тяжелую ткань юбки, оставляя на ней невидимые миру морщины. Предчувствие, острое и неумолимое, как лезвие бритвы, вонзалось в самое сердце. Где Блэк? Он никогда не заставлял ее ждать.   И вот, наконец, знакомый силуэт выплыл из толпы. Облегчение, горячее и стремительное, на мгновение растопило лед в груди. Она двинулась ему навстречу, ее каблуки отбивали на паркете четкий, почти воинственный ритм. — Блэк, я начала думать, ты проигнорировал.. - начала она, но слова застряли в горле.   Он улыбался, но улыбка его была странной, натянутой. И прежде чем он успел что-то сказать, к ним подошла девушка. Девушка с лицом фарфоровой куклы, с гладкими волосами цвета воронова крыла и раскосыми глазами. Она скользнула руку под локоть Блэка с привычной, почти собственнической нежностью. — Корделия, позволь представить… Афелия, - голос Блэка прозвучал приглушенно, будто из-под толщи воды. — Моя девушка.   Мир не замедлил ход. Музыка не стихла. Звезды не попадали с неба. Они просто продолжали кружиться в ослепительном вальсе где-то там, наверху. Но для Корделии все замерло. Внутри нее, в той самой глубине, где она хранила свое редкое, обжигающе-преданное пламя, что-то с грохотом рухнуло и рассыпалось в прах. Это было не больно. Пока нет. Это было похоже на внезапную вакуумную тишину после грохота взрыва. Малкольм посчитала его особенным, впустила его в свой мир, открылась…Пустота. Немое, оглушительное разочарование.   В ее глазах не было слез. Не было истерики. Ее принципы, выкованные из стали, не предусматривали такой слабости. Лед, что она являла миру, не растаял - он лишь стал холоднее абсолютного нуля.   Время восстановило свой ход. Корделия медленно перевела взгляд с растерянного лица Блэка на спокойное, почти безразличное личико Афелии. И затем, движением быстрым, точным и лишенным всякого аффекта, ее рука в перчатке взметнулась и со всей силы обрушилась на щеку Блэка. Звонкая пощечина прозвучала как выстрел, на миг заглушив и музыку, и гул голосов. — Какая досадная оплошность с моей стороны, - ее голос был тих и холоден, будто зимний ветер. — Я, кажется, перепутала тебя с джентльменом»   Затем она повернулась к Афелии. Ее пронзительный взгляд скользнул по безупречному облику девушки, и губы Корделии тронуло что-то, отдаленно напоминающее улыбку. Не злую, а скорее… оценивающую. — Вам идет это платье, — сказала она почти любезно.   Не дожидаясь ответа, Малкольм развернулась и пошла прочь. Не побежала в слезах - она удалилась с достоинством королевы, покидающей бал, на котором ей нанесли оскорбление. Ей нужно было побыть одной.   Корделия шла по пустынным, погруженным в полумрак коридорам академии, где единственным светом были лунные лучи, пробивавшиеся сквозь витражные стекла. С каждым шагом броня, скрывавшая ее настоящее «я», давала трещины. Достигнув уединенной ниши, она с резким движением сорвала с лица маскарадную маску. И только тут, в полном одиночестве, по ее бледным щекам покатились слезы. Тихие, горькие, без единого всхлипа. Она не верила в сантименты, не признавала слабости, не прощала предательства. Но та часть ее, что была способна на глубокую нежность, что становилась «пушистой» и хрупкой с избранными, - эта часть сейчас истекала кровью. Она позволила пламени согреть кого-то, и ее же им и обожгли.   Малкольм шла дальше, щеголяя по пустым коридорам, сжимая в руке бархатную маску, словно трофей с поля боя, где она потерпела сокрушительное поражение. В конце длинного вестибюля, она замерла. Прямо перед ней, у большого арочного окна, стоял мужской силуэт. Высокий, статный, в эффектном красном бальном фраке. Его черные кудри были аккуратно уложены, а лицо скрывала изящная полумаска. Вокруг него, словно живые драгоценности, в лунном свете кружились несколько больших, неземной красоты бабочек, взмахивая бархатными крыльями.   Корделия остановилась посреди коридора, удивленно выпрямив спину. Что он тут забыл? Все ученики и преподаватели были на балу. Незнакомец услышал ее шаги и медленно повернулся. Его движение было удивительно плавным, почти бесшумным. Губы мужчины растянулись в улыбке, от чего на его щеках собралась кожа, образуя ямочки. — Добрый вечер, - его голос был глубоким и бархатным, идеально гармонируя с шепотом ночи за окном. — Прошу прощения за вторжение в ваше уединение. Айзек Найт, к вашим услугам.   Корделия, все еще во власти бури собственных эмоций, тем не менее, нашла в себе силы ответить с привычной холодной вежливостью. Она сделала шаг навстречу. — Корделия Малкольм. Вы не вторгаетесь, мистер Найт, просто бал… не оправдал ожиданий, - девушка шмыгнула носом, все еще расстроенная, но взгляд с незнакомца не свела.   Они сошлись в паре шагов друг от друга. Лунный свет теперь ярко освещал женское лицо, и что-то щелкнуло в глубине памяти Айзека. Эти пронзительные, даже сейчас полные внутренней силы, глаза… бледность кожи, оттенок благородной гордости в осанке. Тогда, в сарае, он видел ее не таким взглядом - взглядом, лишенным разума, но полным муки. Он смотрел на мир тогда сквозь пелену первобытного голода, той самой жажды, что заставляла его искать особую пищу, дарующую не насыщение, а саму плоть и память, кирпичик за кирпичиком возвращающую утраченную человеческую оболочку.   Легкая улыбка вновь тронула его губы. Он решил пока не признаваться в том, что узнал её, поэтому молчал. Девушка тоже не спешила нарушать неловкую тишину. Она разглядывала мужчину и не могла понять где слышала это злополучное имя. Айзек Найт…    Его предложение прогуляться прозвучало как спасение от навязчивых мыслей. Корделия кивнула, и они зашагали вглубь сумрачного безмолвного коридора, где их шаги отдавались эхом под высокими сводами. Музыка с бала доносилась сюда приглушенно.   Несколько минут они шли молча, и лишь порхающие бабочки Айзека нарушали торжественную тишину. Наконец, он нарушил ее, и его голос, обычно столь уверенный, прозвучал нарочито небрежно, будто он боялся сказать лишнее. — Простите мою бестактность, мисс Малкольм, но… что-то случилось? - он бросил на нее быстрый, оценивающий взгляд. — На ваших щеках еще блестят следы влаги, а тушь… слегка расплылась.   Корделия не сразу ответила. Она провела пальцем под глазом, смахнув остатки предательской слабости. Все слезы были уже выплаканы; теперь в ней вновь говорила та самая, стальная Корделия - прямая, сдержанная и притягательная своим холодным, вампирским магнетизмом. — Ничего экстраординарного, — ее голос был ровным, без единой нотки жалости к себе. — Просто обнаружила, что мой избранник оказался не тем, за кого себя выдавал. На балу он представил мне свою новую пассию. Я ограничилась пощечиной, комплиментом даме и удалилась. Вся история.    Она изложила свою боль тремя сухими предложениями, словно составляла протокол. Айзек слушал, не перебивая, и в его глазах не было ни пустого сочувствия, ни любопытства - лишь тихое, понимающее внимание.   Их разговор, начавшийся на осколках ее сердца, постепенно перетек в иное русло. Они говорили о многом: о странностях академии, о тягостной осени, о физике, о книгах. И где-то в этом потоке слов, поддавшись редкому порыву откровенности, рожденному в горниле предательства и ночной тишины, Корделия коснулась самого болезненного. — Вы знаете, - начала она, глядя куда-то в темноту коридора, — мои родители отправили меня сюда не для получения светского образования. Это была ссылка.. - она сделала паузу, собираясь с мыслями. — Два года назад, в шестнадцать, у меня был первый опыт. Не с подогретой кровью из фарфоровой чашки, как это принято в нашей семье. А настоящий. Я не справилась с жаждой и… убила. Юношу. Я не смогла остановиться.   Она говорила ровно, но в каждом слове чувствовалась застарелая, невысказанная боль. — Мои родители, истинные аристократы, сочли это чудовищным провалом, пятном на нашей репутации. Они не увидели в этом трагедии неопытного ребенка, а лишь дикарский, неконтролируемый позор. И отослали меня в Невермор, фактически отказавшись от меня. Здесь я должна была либо научиться контролировать свою природу, либо сгинуть, не позоря их род дальше. Они за два года обучения ни разу ко мне не приехали, а на каникулы я вовсе всегда уезжала с подругами к их семьям.  — Это, должно быть, одиноко, - тихо сказал Айзек. Его сочувствие было не слащавым, а твердым, как камень, на который можно опереться.   Корделия пожала плечами, будто отряхая с себя тяжесть воспоминаний. Они подошли к высокому арочному окну, за которым простирался ночной сад. Не говоря ни слова, она чуть приподняла подол своего бордового платья, изящно взгромоздилась на широкий каменный подоконник и устроилась там, словно на троне.   Айзек улыбнулся ее внезапной фамильярности. Он подошел ближе, снял наконец свою маскарадную маску, открыв чуть усталые глаза, и непринужденно облокотился плечом о стену справа от окна, создав приватное пространство для их беседы.   Они говорили еще долго, в какой-то момент разговор зашел о прошлом академии. И вдруг, словно щелчок в сознании, в голове Корделии все сложилось в единую картину. Имя - Айзек Найт. Одаренный механик-физика. Ученик Невермора три десятилетия назад. Талантливый, подающий надежды. Бесследно исчезнувший. Вспомнился и ходивший по академии слух тире страшилка, будто его закопали под старым вязом на территории кампуса.   А потом, резко и ярко, всплыл другой обрывок памяти. Она стояла на лестнице и краем уха слышала, как младший Аддамс, тот самый Пагсли, с восторгом рассказывал Юджину о своем новом друге - зомби. О том, как он нашел его, оживил и откопал из-под того самого дерева после рассказа Аякса. Пазл сложился. Ее взгляд, острый и пронзительный, устремился на Айзека. — Так это были вы, - прошептала она, и в ее голосе прозвучало не удивление, а торжество холодной логики. — В том сарае. В кандалах. Вы и были тем зомби, которого Пагсли… реанимировал.   Она изучала его лицо, его аккуратно уложенные кудри, его живые, полные разума карие глаза. — Но как? - спросила она прямо, не давая ему ответить, опуская всякие церемонии. — Как вы смогли… восстановить это? - она легким движением кисти очертила в воздухе его человеческую, цельную форму, — Тот, кого я видела, был лишь оболочкой, остатками человека. А вы… вы настоящий.    Его смех прозвучал в тишине коридора неожиданно, но негромко — низкий, бархатный. В его глазах вспыхнуло живое восхищение. — Браво, мисс Малкольм, - произнес он, слегка склонив голову в знак признания, — Ваша проницательность достойна высших похвал. Да, это был я. В роли не самого презентабельного, должен признать, зомби. Я отлично помню тот ужас в ваших глазах, когда вы обернулись. И ту самую баночку гречишного меда, что вы чуть не выронили. Кажется, вы тогда прижались к столу так, будто надеялись провалиться сквозь него.   Корделия слушала, не сводя с него взгляда, и на ее губах играла тень улыбки. Но затем он продолжил, и его тон стал серьезнее, хотя в нем не было и тени стыда. — Что касается восстановления… Для зомби, особенно для того, чье тело и разум были разъединены на столь долгий срок, существует лишь один способ собрать себя воедино. Питательной средой для регенерации нейронных связей, возвращения памяти, да и самой плоти… служат мозги. Это не самый изящный процесс, но единственно возможный. Нечто вроде целебного элексира, только с весьма специфической рецептурой.   Он произнес это прямо, без обиняков, наблюдая за ее реакцией. Многие бы содрогнулись, побелели или отшатнулись. Но Корделия была вампиром. Ее собственный рацион не был предметом для светских бесед. Она медленно откинулась спиной на холодное стекло окна, ее темный силуэт вырисовывался на фоне лунного света. Кончик ее языка, розового и острого, легким движением облизал пересохшие губы - не от страха, а от любопытства. Затем она закатила глаза с таким видом, будто он только что признался в пристрастии к слишком сладкому чаю, и вновь посмотрела на него. И на этот раз ее улыбка стала шире, открытой, почти вызывающей. В ней читалось ясное послание: ни его истинный возраст, ни его «способность» не пугали ее и не вызывали отвращения.    Напротив, теперь, когда тайна была раскрыта, она окинула его новый, пристальный взгляд. Высокий, статный, с черными кудрями, падающими на лоб, и глазами, в которых плескалась целая история. Да, он был умен. И, что она не могла не признать, чертовски красив. В его энергии было что-то устойчивое, несокрушимое.   Разговор продолжился как ни в чем не бывало. Химия между ними витала в воздухе, густая и осязаемая, как аромат ночных цветов. Ее взгляд, обычно ледяной и отстраненный, теперь смягчился, в нем заиграли искорки дерзкого интереса. Такой реакции у нее даже на Блэка не было. Его же взгляд отвечал ей тем же - не скрывающим восхищения, оценивающим ее силу и бесстрашие. Легкая улыбка тронула уголки его губ, когда Айзек видел, как ее собственные губы растягиваются в чуть насмешливом, но заинтересованном выражении. Они понимали друг друга без слов - два существа, знакомых с тенью той ценой, которую иногда приходится платить за выживание.   Выдержав эту многозначительную паузу, Корделия демонстративно, с грацией хищницы, соскользнула с подоконника. Она не посмотрела на него, повернулась и медленно, чуть раскачивая бедрами, пошла прочь по коридору. Каждый ее шаг был вызовом. Она чувствовала его взгляд на своей спине, чувствовала, как напряглось пространство между ними. И она знала - он последует. — Что, мистер Найт, - бросила она через плечо, и в ее голосе зазвучали томные, игривые нотки, — Балы тридцатилетней давности приучили вас к тому, что за дамой нужно лишь почтительно наблюдать со стороны?   Она шла дальше, и ее шепот, наполненный насмешкой, плыл под сводами: — Или механизмы, с которыми вы имели дело, были куда более послушными, чем живая женщина?   Это было уже слишком. Слишком дерзко, слишком вызывающе. Она слышала его ускорившиеся шаги - не грубые, без агрессии, но полные решимости. Малкольм не обернулась, но улыбнулась, предвкушая.   И вот его рука мягко, но неотвратимо обхватила ее запястье. В следующее мгновение он развернул ее, и ее спина мягко уперлась в холодную стену. Он прижал ее к ней, не всей тяжестью, а лишь намеком на силу, оставляя ей пространство, но лишая возможности уйти. Его лицо склонилось к ее, их дыхание смешалось в облачко пара в холодном воздухе. — Нет, мисс Малкольм, - его голос прозвучал низко и густо, прямо у ее уха. — Механики… как раз учат, что самая сложная и интересная машина требует не послушания, а смелого управления. И я всегда был прилежным учеником.   Он не отпускал ее запястье. Его пальцы обжигающе теплые. Дыхание Айзека было ровным, но в его глазах, так близко, плясали чертики - смесь азарта, вызова и того самого первобытного голода, что она узнала бы в любом хищнике. И в себе самой. — Смелое управление? - выдохнула она, и ее голос прозвучал на удивление хрипло, хоть она и полностью здорова. Она не пыталась вырваться. Напротив, ее тело, прижатое к стене, будто впитывало его тепло, его уверенность. — Это прозвучало подозрительно, мистер Найт. Почти как угроза. — О, это не угроза, Корделия, - он приблизил лицо еще на дюйм, и его губы оказались в сантиметре от ее виска. — Это обещание. Самые интересные механизмы имеют скрытые функции. И чтобы их обнаружить… требуется настойчивость. И отсутствие боязни получить разряд тока.   Одной рукой он все еще удерживал ее запястье, а ладонь второй легла на стену рядом с ее головой, окончательно запирая ее в клетке из собственного тела. Корделия чувствовала, как по ее спине бегут мурашки - не от страха, а от предвкушения. Этот мужчина, этот оживший мертвец, был первым за долгие годы, кто не боялся ее. Кто видел не просто брюнетку с колючим характером, а равную. Существо, способное понять его. — Разряд тока? - она медленно, с вызовом, подняла свободную руку и кончиками пальцев коснулась его щеки, провела линию вдоль скулы. Его кожа была удивительно живой, упругой. — Вы забываете, с кем говорите, Айзек. Вампиры плохо проводят электричество. Мы - источник другого рода энергии.    Ее палец остановился у уголка его губ. В воздухе повисло напряжение, густое, как мед, сладкое и опасное. Музыка с бала окончательно затихла для них двоих, уступив место звенящей тишине, в которой слышалось лишь их дыхание - ее ровное, но учащенное, его - глубокое и контролируемое. — И каков же он, этот источник? - его вопрос прозвучал в виде шепота, горячего и интимного, заставляющего ее кожу гореть.   Вместо ответа Корделия оттолкнулась от стены. Не сильно, но достаточно, чтобы нарушить его равновесие и заставить Айзека чуть отстраниться. Она выскользнула из его легкой ловушки с вампирской грацией и сделала шаг назад, в тень коридора. Ее глаза, темные и бездонные, сияли в полумраке, как отполированный обсидиан. — Любопытный ученый должен сам добывать знания, - сказала она, и в ее голосе вновь зазвучала привычная холодная нотка, но теперь она была обманчива, как тонкий лед над глубиной. — Я не инструкция по применению. Если вы хотите узнать мои… скрытые функции, вам придется приложить усилия. Возможно, даже проявить немного той самой настойчивости.   Она повернулась, чтобы уйти, на этот раз по-настоящему. Но, сделав пару шагов, остановилась и бросила через плечо: — Ваши бабочки красивы. Но ночь принадлежит летучим мышам, мистер Найт. Спокойной ночи.   И она растворилась в сумраке коридора, напоследок подмигнув мужчине, оставив его одного с ароматом ее духов, вкусом недосказанности на губах и щекочущим ощущением, что охота, ради которой он вернулся к жизни, только что приобрела новый, бесконечно более увлекательный оборот.