Молоко с медом

«Цель творчества — самоотдача,

А не шумиха, не успех.

Бессмысленно, как быть больным от жажды,

Прятать в себе судьбой данный напев...»

Б. Пастернак.

***

  Три дня. Семьдесят два часа, которые для Айзека растянулись в странную вечность. Он пытался заглушить их вихрем шестеренок и запахом паяльника, но тень брюнетки в бордовом платье упрямо витала среди чертежей и полуразобранных механизмов.   Именно в попытке убежать от этого наваждения он углубился в хмурый, пропитанный осенней сыростью лес на окраине кампуса. Воздух здесь был свеж и резок, пах гниющими листьями и влажной землей. И именно здесь он нашел ее.   Корделия стояла спиной к нему, изящный силуэт в темной форме Невермора с достаточно длинной юбкой, которая скрывала стройность ее ног. Она склонилась над бессознательной фигурой какого-то бродяги, а ее губы, алые и влажные, были прижаты к его шее. Тихий, едва слышный глоток нарушал лесную тишину. Это было одновременно отталкивающе и до невозможности эротично.   Айзек замер, чувствуя, как по жилам растекается знакомый, опасный жар. Он сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, чтобы не сделать шаг, который мог бы все испортить. Она закончила, отстранилась, и ее язык скользнул по губам, сметая последние капли. Затем она обернулась, и ее взгляд, ясный и бездонный, встретился с его. Ни тени смущения, лишь легкое удивление и та самая, знакомая по коридору, вызывающая искорка. — Наблюдение – это ваше хобби? - ее голос прозвучал негромко, но четко, нарушая зачарованную тишину леса. — Только за самыми захватывающими явлениями, Корделия, - ответил он, заставляя свой голос звучать ровно. Внутри же все бушевало. Он вспоминал ее тепло через перчатку, ее дыхание у своего виска, ее слова о летучих мышах. Он видел перед собой не студентку третьего курса - девушку, уже переступившую порог зрелости и осознавшую свою силу, - а равную. Существо, чья воля и страсть были столь же яркими и неукротимыми, как и его собственные. И это делало ее не просто законной, но и неотвратимой. — Лес – не самое комфортное место для дискуссий, - сказал он, пересиливая желание, которое грозило сломать его железную выдержку. — Позвольте предложить нечто более… цивилизованное. Моя лаборатория. Я могу показать вам кое-что интересное. Она здесь рядом.   Она оценила его взглядом, затем кивнула, и легкая, едва заметная улыбка тронула ее губы. «Почему бы и нет? Любопытство - не порок, а двигатель прогресса» - прозвучало у нее в голове.   Они шли к его укрытию, каждый шаг отдавался в нем напряжением. Айзек чувствовал ее присутствие за спиной, как магнитное поле, притягивающее сталь. В лаборатории, среди хаоса механизмов и стопок бумаг, она казалась инородным, прекрасным созданием. Она слушала его объяснения, водила пальцами по холодному металлу шестеренок, задавала точные, умные вопросы. И все это время Айзек ловил себя на том, что смотрит не на свои изобретения, а на изгиб ее шеи, на то, как свет играет в ее темных волосах, на влажную линию ее губ.   Он видел, что и она не равнодушна. Ее взгляд скользил по его рукам, по напряженным венам, по губам, когда он говорил. Она тоже вспоминала тот коридор. Игру. Напряжение.   И тогда она совершила то, что окончательно свело с ума. Подойдя к его рабочему столу, заваленному чертежами, она обернулась к нему, облокотившись о край. Ее поза была нарочито небрежной, но в глазах горел вызов. — Знаешь, Айзек, - произнесла она, наконец отбросив все формальности, и ее голос стал низким, томным, словно шелк, скользящий по коже, — Все эти механизмы… они такие предсказуемые. Законы физики, логика… Скучно.. - Корделия медленно провела рукой по столешнице, сметая на пол несколько мелких винтиков. Звон покатился по полу, — Мне куда интереснее то, что нельзя просчитать. То, что ломает все схемы.   Малкольм посмотрела на него прямо, и в ее взгляде не осталось ни игры, ни насмешки. Лишь чистое, обжигающее желание и вызов. — Например, то, как один единственный человек может заставить забыть о всех шестеренках в мире. И заставить думать только о том, как бы снова оказаться прижатым к стене.   Это было последней каплей. Все его обещания себе держаться, все попытки контролировать себя - рухнули в одно мгновение. — Черт возьми, Корделия, - вырвалось у него, голос срывался на хриплый шепот. Он не помнил, как оказался перед ней. Руки Айзека снова нашли ее талию, и он с силой, от которой у нее перехватило дыхание, прижал ее к себе, а затем - к стене рядом со столом. По ее же прихоти, — У меня была целая речь. План. А ты… ты просто сводишь меня с ума. С самого того вечера.   Он не стал ждать ответа. Его губы нашли ее в поцелуе, который был не вопросом, а утверждением. Жаждущим, властным, но в то же время до боли нежным, желанным. В нем была вся тоска трех дней, все восхищение ее силой, вся ярость от попыток сопротивляться этому притяжению. И она ответила ему. Ее руки вцепились в его плащ, притягивая его ближе, губы Корделии двигались в унисон с его, столь же жадные и умелые. В глубине души она ликовала - это была победа. Победа над ним, над его выдержкой, и над собственной холодностью. Она сумела зажечь того, кто и в ней самой разбудил огонь.   Но на этом он не остановился. Срываясь с ее губ, его поцелуи переместились на щеку, к виску, к линии челюсти.  — Я не могу думать, когда ты рядом, - его голос был прерывист, губы обжигали ее кожу. — Ты повсюду. В моих мыслях. В моих снах.   Затем, одним плавным, сильным движением, он поднял ее на руки. Она тихо вскрикнула от неожиданности, обвив его шею. Айзек поднес ее к грубому деревянному столу и с размаху сбросил на пол все, что на нем лежало - бумаги, инструменты, хрупкие стеклянные детали. Мир опрокинулся в звоне бьющегося стекла и шелесте пергамента. Он уложил ее на прохладную деревянную поверхность, не прерывая поцелуя, его руки скользили по ее бедрам, задирая подол короткой юбки. — Ты… это единственное, что имеет значение, - прошептал он, перемещаясь на ее шею, туда, где под тонкой кожей струилась жизнь, которую он когда-то жаждал иным способом, а теперь желал ощутить на вкус иным, куда более эротичным образом.    Его губы были горячими на ее коже, а дыхание - прерывистым и влажным. Корделия тихо постанывала, позволив голове откинуться назад, открывая ему еще больше шеи. Ее руки скользили по его широкой спине, ощущая под тонкой тканью рубашки напряженные мышцы. Пальцы ее запутались в его мягких, черных кудряшках, с легкой силой притягивая его ближе, глубже в этот поцелуй, в это безумие.   Айзек был неумолим. Его губы и язык исследовали каждую линию ее шеи, оставляя на бледной, почти фарфоровой коже розоватые следы - легкие укусы, которые заставляли ее вздрагивать, и темные засосы, метки, которые она с гордостью будет носить. Он сбросил с ее плеч пиджак формы, и тот бесшумно упал на пол, покрытый пылью и бумагами. Его собственный плащ последовал за ним.   Пальцы Найта, ловкие и умелые, принялись за пуговицы ее белой рубашки. Каждая расстегнутая пуговица открывала новый участок кожи, который он тут же покрывал жадными поцелуями, спускаясь все ниже, к линии простого темного бюстгальтера. Его губы обжигали ее грудь через ткань, заставляя соски наливаться и твердеть от ожидания.   Затем его руки перешли к его собственной рубашке. Несколько резких движений - и она распахнулась, открывая взору Корделии то, чего она не ожидала. Его тело было удивительно рельефным, с четкими линиями пресса и сильными плечами, но самым поразительным было мерцающее в полумраке механическое сердце, встроенное в грудь. Замысловатые шестеренки и золотые трубки пульсировали ровным, тихим светом, отражаясь в ее широких глазах. Это не было уродством. Это была красота иного порядка - сложная, пугающая и бесконечно притягательная.   Он видел ее взгляд, вопрос и принятие в нем. Он не спрашивал словами. Его взгляд был немым вопрошанием: «Ты готова? Ты принимаешь меня таким?». Корделия медленно кивнула, ее губы дрогнули в легкой, уверенной улыбке. Она приняла его. Всего.   После этого одежда мешала. В порыве страсти, помогая друг другу, они сбросили с себя все оставшееся. Юбка, брюки, нижнее белье - все оказалось на полу, присоединившись к хаосу механизмов. Они предстали друг перед другом, обнаженные, и воздух в лаборатории казался густым от напряжения и восхищения. — Боже, Корделия… - прошептал он, и его голос был полон благоговения. — Ты прекрасна.    Его руки снова нашли ее, но теперь прикосновения были иными - исследующими, утверждающими. Он опустился на колени перед столом, на котором она сидела, раздвинув ее ноги. Его пальцы, все еще теплые, ласково коснулись ее самых сокровенных мест. Он не спешил, изучая каждую складку, каждую реакцию ее тела. Пальцы скользнули по половым губам, нашли чувствительный бугорок клитора и закружились вокруг него, вызывая у нее тихие, прерывистые стоны.   Он осторожно, но настойчиво ввел один палец внутрь, заставляя ее вздохнуть глубже. Тело Корделии приняло его легко, и вскоре он добавил второй, медленно растягивая, готовя к чему-то большему. Она извивалась под его прикосновениями, ее бедра сами двигались навстречу его руке, а имя «Айзек» срывалось с ее губ в виде мольбы.   Когда он почувствовал, что она готова, он поднялся и встал между ее ног. Его член, твердый и напряженный, уперся в ее лоно. Он смотрел ей в глаза, ища последнее подтверждение. В ее взгляде он увидел не страх, а жажду. — Медленно… - прошептала она.   Айзек кивнул. Он направил себя и вошел в нее с почти болезненной медлительностью, давая ей время привыкнуть к каждому сантиметру, к новому ощущению полноты. Боль была мимолетной, быстро сменившись нарастающей волной удовольствия. Когда он был полностью внутри, он замер, целуя ее, впиваясь губами в ее губы, шепча прямо в рот: — Теперь ты вся моя… Чувствуешь?   Он начал двигаться. Сначала медленно, почти робко, но с каждым движением набирая ритм, находя тот угол, который заставлял Малкольм вскрикивать и впиваться ногтями ему в спину. Она почти истерично умоляла его продолжать. Его движения стали быстрее, глубже, увереннее. Стол скрипел под их весом, в такт их яростному соединению. По всей лаборатории раздавались звуки шлепков двух горячих тел. Айзек же не умолкал, его губы были то у ее уха, то на ее шее, то снова на ее губах, и он шептал ей самые непристойные, самые сладкие речи, перемешанные с искренним восхищением. — Ты невероятна… Корделия… Я не могу остановиться…   Волна нарастала в ней, горячая и неотвратимая. Ее тело напряглось, ее протяжный крик, когда она достигла пика, был сдавленным и глубоким, и он почувствовал, как ее внутренности сжались вокруг него в сладкой судороге. Это стало его последней каплей. С низким стоном, вырвавшимся из самой глубины его груди, он извлек себя и излился горячими струями ей на живот, завершив их общее падение в бездну удовольствия.    Некоторое время они просто оставались в том же положении, тяжело дыша, приходя в себя. Затем Айзек нашел на столе чистую салфетку, аккуратно вытер ее живот и помог ей сесть. Его движения были теперь нежными, почти бережными. Он поднял ее одежду и молча помог ей одеться, его пальцы застегивали пуговицы на ее рубашке с той же концентрацией, с какой он их и расстегивал пару минут назад.   Когда она стояла перед ним, снова одетая, но с растрепанными волосами, покрасневшими губами и темными отметинами на шее, он видел в ее глазах не раскаяние, а торжествующее спокойствие.   Корделия улыбнулась, поправляя юбку. Мысли о Блэке, о его предательстве, теперь казались ей далекими и незначительными, как сон. Невермор с его уроками и интригами внезапно померк. Теперь ее ждало нечто бесконечно более интересное. Нечто, что начиналось здесь, в этой заброшенной лаборатории, с человека, который был и механизмом, и чудом, и который только что показал ей, что значит гореть по-настоящему.