Его руки

В камере — в пятнадцатый, кажется, раз за ночь вспыхивает яркий свет. Даниил прикрывает воспаленные глаза и вздрагивает от грохота открывающейся двери. На пороге вырастает силуэт охранника.    — Встать!   Получить сапогом по ребрам ему совсем не улыбается, тем более, что как минимум одно из них сломано. Даниил привычно поднимается на ноги. Может, вообще не ложиться? Все равно поспать ему не светит. Сегодня. И завтра. И до тех пор, пока они не поймут, что это бесполезно. Что он ничего им не скажет.    — Лицом к стене, имя и номер, — командует охранник.    Даниил послушно поворачивается и заводит руки за спину.   — Даниил Данковский, заключенный номер шестьдесят пять. — Он пытается вспомнить, кому из подчиненных ему мортусов он присвоил такой же. Панкрату Лихобору? Михаилу Гобе? — Со мной все понятно, а вам чего не спится, любезный? Медом тут намазано, да?    Ответом ему служит лязганье замка и удаляющиеся тяжелые шаги.    Через пятнадцать минут охранник вернется и все, что остается Даниилу, это прятаться за юмором.    *   — Господин  Данковский. — Инспектор — невысокий лысоватый мужчина в нелепых круглых очках встречает его теплой улыбкой. — Надеюсь, вам хорошо спалось?    — Скажем так. — Даниилу очень хочется облизать пересохшие губы, воду ему приносят от случая к случаю, часто просто выливают всю бутылку на пол прямо у него глазах. — Я бы не стал рекомендовать ваше заведение своим друзьям.   Друзья, да. Или нет, не так. Его семья. Его товарищи по Танатике. Он здесь из-за них.   *   — Скажите, господин Данковский, — спрашивает его инспектор в этой самой допросной десять… наверное, десять дней назад, в казематах Инквизиции сложно следить за временем. — Вы имеете какие-то представления о том, где сейчас могут находиться некие… прошу меня простить, память уже не та, — он надевает очки и берет со стола какую-то бумагу, хотя Даниил готов отдать на отсечение правую руку, что имена он знает наизусть, — где находятся некие Лисицина Серафима Ивановна, Панкратов Платон Григорьевич и Ковалев Алексей Николаевич. Ваши, так сказать, братья и сестра по Танатике.    Сердца Даниила пропускает удар. Значит, они успели уехать. Он понятия не имеет куда — у каждого из танатологов есть своя безопасная нора. На том, чтобы держать адреса в полнейшем секрете друг от друга в свое время настоял сам Даниил — на этот вот случай.   Попадется один — из него не выбьют никаких сведений про остальных.   Даниил небрежно пожимает плечами:   — Сторож ли я братьям своим? И, кстати, а в чем их обвиняют?    — В том же, что и вас, — сочувственно, почти ласково, отвечает инспектор, — шарлатанство. Кощунство и осквернение трупов. Попытка вмешаться в естественный ход вещей.   — Без покушения на императора список неполный. — Даниил слегка ослабляет галстук и откидывается на спинку неудобного стула. Очень хочется курить.   В Танатике никогда не резали трупы, у них другие методы и — теперь он готов отдать на отсечение и правую,все они известны инспектору.   — Господин Данковский, — его собеседник смотрит на него как на капризного ребенка — с усталостью и мягким упреком, — я наслышан о вашей героической борьбе с песочной язвой.   — Песчанной, — перебивает его Даниил. — Продолжайте, мне нравится.   — …и всей душой хочу вам помочь. Помогите и вы мне, — улыбка у инспектора кривая, как консервный нож.   — Я помогаю, — Даниил добавляет в голос удивленные нотки. — Это же буквально ваша работа — искать. Я не хочу отнимать ваш хлеб.   — Чтож, — инспектор качает головой и его глаза под смешными очками на мгновение становятся ледяными. — Я вижу, что вы не готовы к конструктивному диалогу. Но это ничего. Мы умеем ждать. — Он небрежно машет рукой в сторону массивных дверей и командует: — Уводите.    * Перед глазами черные точки. Сколько он в общей сложности проспал за все это время? Пять часов? Шесть? В Городе тоже приходилось полуночничать  начиная с четвертого дня, но там в распоряжении Даниила были кофе и лимоны. И возможность занять чем-то руки и голову.   — Господин Данковский, — голос инспектора доносится словно сквозь толщу воды. —  Я, кстати, хотел спросить: ваш красный платок — это то, что я думаю?   — Мне неизвестно о чем вы думаете, инспектор, — холодно отвечает Даниил. Этот старый как мир трюк —- внезапно изменить направление разговора, и этим поставить собеседника в замешательство — с ним не сработает. Он так и сам умеет.   — А мне думается, известно, — инспектор поглаживает подбородок. — Но не думайте, я — человек без предубеждений, и вы мне по прежнему очень симпатичны. Вы готовы сотрудничать?    — Да, — без раздумий отвечает Даниил.    Инспектор качает головой и улыбается каким-то своим мыслям.   — Вы скажите, где искать ваших коллег?    — Охотно. — Даниил изо всех сил борется с желанием уронить голову на грудь. — От второй звезды направо и прямо до самого рассвета.   На добродушное лицо инспектора снова наползает это выражение, предназначенное капризному ребенку.   — Зря вы так, господин Данковский. Знаете пословицу “не стоит приходить с ножом на битву на мечах?”   Даниил ловит его взгляд и четко произносит:    —- Иди ты нахуй.   Фраза из репертуара Грифа, но сейчас у Даниила нет других. Он до краев наполнен чистой кипящей ненавистью.   —- Я хочу предложить вам альтернативный вариант.    Инспектор сокрушенно качает головой, отодвигает стул и встает.   — Как я уже говорил, мы умеем ждать. Примерно, — он поднимает глаза к потолку и беззвучно шевелит губами, словно что-то подсчитывая в уме, — да, примерно через неделю я спрошу вас еще раз. И, знаете, — он понижает голос, словно делится с Даниилом некой сокровенной тайной, — есть мнение, что вы будете умолять меня вас выслушать.    Он неспешным шагом пересекает кабинет, открывает дверь, впуская двух охранников и кивает на Даниила.   — Господа, он весь ваш.    *   Удар в живот вышибает из тела все дыхание. Даниил сдавленно кашляет, а мир вокруг вращается и вспыхивает всеми оттенками красного. Ничего, бывало и больнее, взять хотя бы тот случай, когда он случайно забрел в круг Суок, не подозревая, что там проводятся кулачные бои. Про Бойни и говорить не стоило. Бритвенники, мародеры, просто крепкие городские, решившие как-то обсудить с ним целесообразность введения карантина.    Город часто вышибал из него дух, он выдержал тогда, выдержит и теперь.    Но то, что сейчас происходит, мало напоминает избиение. Даниил слышит тихий шелест, с которым его ремень выскальзывает из петель —- а в следующее мгновение обвивается вокруг запястий. Его подталкивают к столу и грубо толкают животом на столешницу — Даниил едва успевает выставить перед собой связанные руки. В уши ввинчивается равнодушный голос:    — Прижми его за плечи, чтобы не дергался. Потом поменяемся.   Когда один из охранников стягивает с него брюки вместе с бельем, рассудок обжигает осознанием, а волосы на затылке становятся дыбом.    Нет, он не удивлен, что Инквизиция использует и такие методы, он не может поверить, что это происходит с ним.    — Зачем? — раздается другой голос. — У него, вроде, два отверстия.    Пальцы загребают волосы, заставляя Даниила поднять голову. Стоящий перед ним мужчина так похож на Сашу, что на секунду Даниилу кажется, что это он.    — Ну что, танатолог? — с усмешкой спрашивает тот, мгновенно разбивая любые ассоциации и расстегивает ширинку. — Говорят, ты берешь в рот?   Толстый короткий член с крупной головкой оказывается перед лицом, и Даниил чувствует, что его вот-вот вырвет.   — Все, что окажется у меня во рту, будет вами навек утрачено, — практически шипит он.    — Может кляп ему засунуть?   — Да пускай себе мандит, так веселее.   Не-Саша смотрит на него с легким сомнением, но потом принимает какое-то решение и утыкает Даниила лицом в столешницу. Вот и хорошо. У него нет ни малейшего желания видеть эту рожу.   — Дождись своей очереди, — советует охранник номер два, — в заднице у него зубов нет.    Когда ему начинают раздвигать ноги, Даниил пытается сопротивляться — брыкается, стараясь попасть охраннику в пах, но добивается лишь того, что его напарник снова тянет его за волосы и прикладывает лицом об столешницу — к сожалению, недостаточно сильно, чтобы вырубить. Из разбитого носа течет кровь.    “Это просто секс, Данковский. Просто секс” — Даниил гоняет эту мысль по кругу в попытке успокоить панику, когда в него входит горячий член.    Это не просто секс. Как минимум потому, что партнер не заинтересован в его удовольствии, а скорее наоборот, стремится причинить как больше боли. От глубоких, резких толчков Даниила мотает по всему столу. Он прикусывает губы и стонет сквозь плотно сжатые зубы. Ногти царапают столешницу, и мир снова окрашивается в красный.   Когда в него входит второй охранник, он кричит во весь голос.    После Даниила просто оттаскивают в камеру и бросают там. Он с трудом поднимается, цепляясь обеими руками за стену, и его наконец тошнит. Нет бы в коридоре. В идеале — на одного из этих сукиных детей.   Прокушенная губа болит, задница полна чужой спермы, и ему очень хочется по кусочку содрать с себя всю кожу.    Но так нельзя, не так нельзя. Выйдет он отсюда или нет, главное — сохранить свой острый разум. Последнее, что у него осталось.    Даниил кое-как добирается до матраса, ложится на бок, закрывает глаза и начинает повторять названия всех костей, которые есть в человеческом теле. Сначала на русском, а потом на латыни.    * Даниил не знает, сколько дней прошло. В его камере нет окна, а единственный источник света — свисающая с потолка тусклая лампочка.   Его больше не будит яркий свет и требование встать лицом к стене. Его будят руки, шарящие по его телу, дергающие за волосы, царапающие ягодицы, смыкающиеся за горле. Иногда он действительно оказывается у стены, но в целом, его новые знакомые предпочитают матрас, заменяющий ему кровать.    Они никогда не обращаются друг к другу по именам, Даниил без всякой фантазии называет их Первый — он даже не допускает больше мысли, чтобы марать светлое имя Саши, — и Второй. Иногда он думает, что это и не охранники вовсе. Слишком странные у них предпочтения.    Первый любит называть его женскими именами, а Второй периодически приносит ленты и пытается вплести их в его отросшие волосы.    На третий день они приносят какое-то устройство, чтобы безопасно трахать его в рот, и все становится совсем плохо.    Когда они, насытившись его телом, наконец уходят, Даниил привычно повторяет список костей.    *   — Грубо работаете, — знакомый голос вырывает его из болезненного сна. — Без огонька, так сказать.   — Насчет огонька — это к вам и к вашему уважаемому наставнику, — отвечает другой знакомый голос.    Даниил открывает глаза. В его камере впервые за сколько… кажется, что за год, появляется кто-то кроме Первого и Второго.   — Кого я вижу, — хрипит он. — Аглая Лилич собственной персоной.    Фигурально выражаясь, он видит только острые носки ее туфель, а все, что выше, расплывается в большое темно-синее пятно.   — Даниил Александрович. — Лилич слегка наклоняется к нему и ее образ принимает четкие очертания. С их последней встречи она ничуть не изменилась: бледное строгое лицо без каких-то намеков на макияж, черные блестящие волосы собраны в тугой пучок. — Я узнала, что вы вернулись в Столицу и вот зашла поздороваться.   — Бесконечно тронут, — улыбка выходит слегка кривоватой, да и черт бы с ней. — Охотно поцеловал бы вам руку. А еще охотнее сломал бы ее.    — Бодливой корове бог рогов не дал, — замечает стоящий в дверях инспектор. — И все же, чем обязаны?    Аглая поворачивается к нему, а для Даниила снова превращается в бесформенное пятно.   — У меня для вас подарок от Карминского. Наша новая экспериментальная сыворотка. Уже протестирована на нескольких заключенных — сработала в девяти случаях из десяти.    — А что же с десятым?   — Скончался, — равнодушно отвечает Лилич. —  Раз вы не в состоянии развязать ему язык, чтож, похоже этим придется заняться мне.    — Со всем уважением, госпожа Лилич, — в голосе инспектора отчетливо проскальзывает сомнение. — Я не слышал ни о какой сыворотке.   — Какая досада. Встретите Карминского — обязательно выскажете ему, что не доложился, — Лилич небрежно взмахивает рукой. — Однако, к делу. Если Даниил Александрович действительно обладает какой-то полезной информацией, он нам все расскажет в самое ближайшее время. Если нет, — она снова оборачивается на Даниила, и он четко осознает, как выглядит сейчас — с искусанными губами, кольцом из синяков на шее, с ленточками в волосах, — то нет смысла тратить на него… человекочасы. Идите, займитесь подготовкой.   — Но…   — Меня что, плохо слышно?   Инспектор уходит. Лилич остаётся. Одна необходимость дышать с ней одним воздухом наполняет сердце глухой, клокачащей ненавистью.   Она смотрит на него с отстраненным интересом, как на диковинную зверушку, хотя прекрасно осознает, что все все зверьё собралось за пределами камеры.    — Что вам ещё? — Даниил зло дергает головой, —- Никак не можете на меня налюбоваться? Боюсь, я сегодня вечером уже ангажирован на танец.    Вместо ответа Лилия снова подходит к матрасу, опускается на колени прямо на грязный пол, достает носовой платок и вытирает его лицо от засохшей крови. А затем расплетает проклятые ленты.  * Это помещение Даниилу знакомо: когда они пробовали детектор лжи, процедура проходила именно здесь. Его усаживают в кресло и приматывают руки к подлокотникам. Совсем молодой доктор в белом халате пытается закатать рукав, чтобы сделать инъекцию, но никак не может сладить с пуговицами на манжетах — при виде Даниила у него дрожат руки.   — Отрежьте, — советует Аглая. — Рукав. И поменьше нервов, пожалуйста.    Даниил прикрывает глаза, чтобы не видеть, как доктор набирает в шприц золотистую жидкость, так напоминающую панацею. Перед глазами роятся черные мушки.    Может ему повезет, и он станет пресловутым десятым случаем.   Его родные в безопасности, а одна мысль о том, чтобы вернутся в камеру, вызывает мелкую дрожь.    — Фонограф включен? — слышит он голос инспектора перед тем как провалиться в страшное, черное и липкое.   * — Поторопитесь. У нас мало времени.   — Как вы объясните им пропажу трупа?    — Ради бога, оставьте мои задачи мне и займитесь наконец своей.    — Так точно, госпожа инквизитор.   — Это что — сарказм?   — Ни в коем случае.    Знакомые голоса отчетливо раздаются в темноте.    Чьи-то руки бережно подхватывают его и несут, знакомые руки, теплые. Даниил хорошо знает,  какими сильными они могут быть. И какими нежными. Знает, что они умеют причинять боль, но ему это не грозит ни при каких обстоятельствах.   Даниилу очень хочется положить голову на плечо обладателю этих рук, или хотя бы увидеть его лицо, но когда он пытается открыть глаза, веки не слушаются. С ним в целом происходит что-то странное: он все слышит, голова ясная, насколько это возможно при таких-то вводных, а вот тело будто каменное и сердце бьется очень медленно.    Что за препарат ему ввели?   Даниил отпускает свои мысли и просто считает ощущение, звуки, голоса.    Вот его укладывают на что-то жесткое, укрывают мягким.    Звук мотора, шелест шин, негромкие голоса, переговариваются где–то впереди, лязг ключа, поворачивающегося в замке.   Последний будит воспоминания о камере и Даниила накрывает волна паники, но он по прежнему не может пошевелить даже пальцем.    Страшная мысль догоняет его и бьёт по затылку. Это паралич. Должно быть от препарата Лилич у него случится инсульт.    — Даниил Александрович, не стоит так громко нервничать, — голос этой чертовой ведьмы звучит ответом на его мысли, — уверяю вас, это обратимый эффект.    Даниил не верит ни единому не слову.    После того как его купают в теплой воде, переодевают в чистую одежду и укладывают в постель у него остается одно желание — умереть.    — Я за врачом. Справитесь тут если что? — произносит голос над его головой.   “Не уходи. Только не ты. Мне страшно” — пытается произнести Даниил, но голосовые связки отказываются иметь с ним дело.    — О, не переживайте мы с Даниилом Александровичем отлично проведем время. Знаете, я всегда находила его интересным собеседником.    *   Легкие горят огнем. Голова горит огнем. Грудная клетка горит огнем. Он что — опять заболел песчанкой?    Даниил открывает глаза в незнакомый потолок. Вместо черного — белое, вместо лампочки — люстра с тремя плафонами — у него в квартире такая же, — вместо голого матраса — мягкие простыни.    У его кровати сидит человек. Даниил пытается скосить глаза, потому что мышцы шеи не слушаются, и видит знакомое пятно.   — Даниил Александрович, — пятно осуждающе качает головой. — Это вы неправильно сделали, что проснулись. Отправляйтесь-ка назад.   На лоб опускается холодное, в руку вонзается острое, и Даниил опять летит в темноту, но на этот раз она уже не кажется такой страшной.    Ему снится сияющий в темноте Многогранник. Снится Серафима, смеющаяся над шутками Платона. Ему снятся прохладные коридоры Танатики и облепленный детьми Бурах, машущий с платформы железнодорожной станции.   Иногда ему снится стол в допросной, и он с криком пытается сесть, но сильные руки уверенно укладывают его обратно в постель. Руки, которые он узнает даже сквозь сон. Руки, которые вынесли его из Боен. Руки, о которых он не переставая думал до конца эпидемии — и очень долго потом.    Блок и Лилич под одной крышей? Какой странный сон.    Когда он просыпается во второй раз, на улице поздний вечер. В окно напротив кровати видна набережная с фонарями. Люстра наполняет комнату светом — мягким и теплым.    А Лилич, расположившаяся кресле и отгородившаяся от него огромной газетой, больше не кажется размытым пятном.    Даниил напрягает зрение. На обложке написано “15 октября, четверг”.  Надо же, он пробыл в этом аду меньше месяца, а казалось, что целую жизнь.    — Слышали новости? — Лилич медленно складывает газету на коленях. — Сахар опять подорожал.    Звучит до абсурдного буднично — как будто они хорошие знакомые, встретившиеся в очереди за пресловутым сахаром, чтобы сделать запасы.   — Что вы мне вкололи? — Даниил морщиться собственного голоса — скрипучего, незнакомого. Но он как минимум есть и это хорошо. — Какая, к черту, сыворотка правды.   Лилич выгибает бровь:    — О, всегда пожалуйста, Даниил Александрович. Не стоит благодарности.   —- Спасибо, — свирепо отвечает Даниил и заходится сухим кашлем. — Что вы мне вкололи?    — Похлопать? — заботливо спрашивает Лилич, потом берет с тумбочки стакан с водой и подает Даниилу.   — Да подите вы к черту!   Даниил одним глотком осушает стакан и выжидательно смотрит.   — О нет, — Лилич слегка морщится и пристраивает газету на тумбочку, — даже не пытайтесь победить меня в этой игре.    — В третий раз, — Даниил ложится обратно на подушку. Сначала она трепала ему нервы в Городе, теперь и в Столице. Персональное наказание для бакалавра Данковского. — Что это за препарат?   — Вы читали “Ромео и Джульетту”? — спрашивает Лилич. Даниилу хочется ее придушить.   Он делает глубокий вздох.   — Две равно уважаемые семьи, в Вероне, где встречают нас событья, ведут междоусобные бои и не хотят унять кровопролитья.   — Друг друга любят дети главарей, — с готовностью подхватывает Лилич. —  Но им судьба подстраивает козни, и гибель их у гробовых дверей кладет конец непримиримой розне, — она терпеливо вздыхает. — Теперь дошло?    Даниил кивает. До него дошло, до него определенно дошло.   — Он имитирует смерть.   — В самую точку, — улыбается Аглая. — Так что поздравляю вас, Даниил Александрович, с безвременной кончиной.   Даниил закатывает глаза. Как будто в первый раз.   — Я как Джульетта очнулся сам, или вы меня реанимировали? — Научный интерес проснулся и вцепился в сердце. Он бы дорого отдал за возможность изучить этот препарат, но что-то подсказывало, что договорится с Карминским не получится.    Она отрицательно качает головой.    — Ну, есть, так сказать, антидот. Но если ввести его слишком быстро, последствия будут неприятными. Мы так потеряли трех подопытных.    — А если бы он не сработал? — мрачно интересуется Даниил.    — О, это безусловно была бы настоящая трагедия, — Лилич поправляет выбившийся из прически локон, — химикам Карминского пришлось бы в срочном порядке изобретать новый ну или… Он не из тех, кто склонен прощать ошибки.   — Вы невозможная женщина, — Даниил чувствует, как его губы складываются в улыбку.   — А вы странный человек, Даниил Александрович. У меня такое ощущение, что вы изволите быть недовольным, что вас вытащили. Или, может, вам там понравилась?   Даниил замирает. Тело сотрясает крупная дрожь.   — Простите, — Лилич отводит взгляд, — Я не должна была.    — Какое интересное эхо, — Даниил снова садится. Тело отзывается тупой болью. — Мне показалось, вы только что употребили слово “простите”.   Лилич выдвигает нижний ящик тумбочки и протягивает ему плотный конверт.   — Вот, извольте ознакомиться. Пока вы спали, у вас взяли все необходимые анализы. Мало ли, чем эти бандиты болели.    Шея покрывается холодным потом. Даниил не рассчитывал покинуть застенки живым, поэтому его совершенно не волновало, что ни один из его мучителей не пользовался защитой, но теперь… теперь…    Он поспешно разрывает конверт, вытащив оттуда бумаги. Пробегается глазами по строчкам. Сердце бьется где-то в горле.    Отрицательно.   Отрицательно.   Отрицательно.     Даниил запихивает бумаги обратно в конверт, подавив желание разорвать его пополам.    — Значит, это все же были не охранники?    — Нет. В наших рядах не так много гомосексуалиствов, Даниил Александрович. Но вы не переживайте. Я не просто так говорю о них в прошедшем времени.   Даннил какое-то время не в состоянии ей ответить — мешает ком в горле.   — Почему? — спрашивает он, когда возвращает себе голос.   Она смотрит на него с неприкрытым удивлением:   — Потому что садисты, которые неделю насиловали беззащитного человека, не должны ходить по улицам нашей прекрасной Столицы. Как и любого другого города. Или вы думаете, что это не так?    Раздражение возвращается. Она слышит, она все прекрасно слышит.    — Почему вы меня спасли? — Даниил заглядывает ей в лицо. — Я ненавидел вас. Я желал вам смерти.   Лилич пожимает плечами.   —- Если собрать под одной крышей всех, кто когда-либо желал мне смерти, то места им хватит разве что в Соборе, при условии, что они будут стоять друг у друга на головах.    — И все же, если можно, я хотел бы знать причину, — не поддается Даниил, — научный интерес, знаете ли.   Перед тем, как ответить, она некоторое время смотрит в окно. А потом начинает говорить, медленно, как будто сама с собой.   — Вы ведь знаете, на каких условиях меня отправили в Город? Или победа над чумой, или виселица. Вот вы сказали: “Идите к черту”, а между тем, у меня был неиллюзорный шанс к нему пойти. Так что решение, которое вы приняли в Соборе, спасло не только мою репутацию и профессиональную гордость, но и мою жизнь.   Даниил молчит. Он не любит возвращаться мыслями в тот момент. Но он поступил, как полагается врачу. Вместо чуда он выбрал жизнь.   — Я знаю, как сильно вы хотели сохранить Многогранник. — Лилич наблюдает за ним, слегка наклонив голову. — И знаю, что вы приказали его взорвать не из-за заботы о моем благополучии. Но и в должниках тоже ходить не люблю. Теперь мы квиты.   — Я в тот момент больше всего хотел увидеть вас в петле, — признается  Даниил. — Так что жаль, что причина только такая.   К его удивлению, Лилич медленно качает головой.   — Ну, если это успокоит вашу совесть, Даниил Александрович, есть еще кое-что. Я, видите ли, по роду своей службы встречаю очень много подлых людей. И больше всего на свете ненавижу предательство. Многогранник был вашим чудом, а моим — вы и ваша преданность друзьям. — Она вздохнула и добавила: — Вы свое чудо не сохранили, а вот я свое — вполне.   Даниил впервые в жизни не очень понимает, что сказать. На лице Лилич будто бы трескается маска, и из-под нее выглядывает живой человек.    — Чья эта квартира? — спрашивает он наконец. — Ваша?    В его представлении у Аглаи более аскетичное жилище, а тут довольно уютно. Растения на подоконнике, картины в тяжелых рамах — приглядевшись, Даниил замечает мужчину в военной форме с маленьким мальчиком на руках и женщину в пышном платье. В отцовском доме есть похожая.   Мальчик кажется ему смутно знакомым.    — Помилосердствуйте, Даниил Александрович, — приглушенно смеется Лилич. — Моя благодарность не распространяется настолько далеко. Если у меня найдут главу Танатики, которому еще и полагается быть мертвым, я действительно отправлюсь к черту.    В этот момент где-то в недрах квартиры раздается щелчок замка, а затем — чьи-то уверенные шаги.   — Помяни черта, — негромко произносит Лилич.    В спальню входит человек, при виде которого сердце Даниила начинает биться быстрее.    *   — Генерал, вы разве не должны быть на фронте?    — Взял увольнительную на несколько дней, чтобы повидаться с семьей, — отвечает Александр. — Приезжаю, а у меня в гостях Инквизиция.   Лилич с достоинством встает с кресла.   — Ну, как там у вас говорят — пост сдал, пост принял. Даниил Александрович, в качестве последней услуги примите мой хороший совет: покиньте Столицу как можно быстрее. Просто бросайте все и уезжайте. Если попадетесь во второй раз, подставите нас обоих. И тогда обещаю — я лично затяну петлю на вашей шее.   — Хорошо, — отвечает Даниил и неожиданно для самого себя улыбается ей. — Спасибо, Аглая.   Она смотрит с таким удивлением, будто бы вместо Даниила с ней заговорил один из портретов, а потом улыбается в ответ и со словами “Провожать не надо” разворачивается и уходит.   Александр обходит кровать, садится в кресло Лилич и берет Даниила за руку. Некоторое время они сидят молча. Тишина в комнате такая уютная, что не хочется ее разбивать.   Александр делает это первым.   — Не так я хотел предложить тебе свою постель.    — Это ваша? — Даниил чувствует как шею заливает краска, — а как же вы?    — Ничего страшного, мне будет удобно на диване.    “Здесь достаточно места для двоих” — Даннил произносит эту фразу только у себя в голове.   Когда Александр узнает правду, вряд ли у него возникнет желание прикоснуться к нему как раньше. Может он вообще сожжет эти простыни.   — Простите, что оторвал вас от важных дел.    Александр качает головой.   — А как же наша договоренность?   — Саша, — исправляется Даниил.   Договоренностей было две. Первая “на ты и по имени, когда мы вдвоем” и вторая — “когда закончится война, мы найдем друг друга в Столице и еще раз поиграем в шахматы”.    Даниил бы уехал с армией еще тогда, военным медиком, но в душе еще теплилась надежда, что от Танатики осталось хоть что-то. И вот теперь она окончательно мертва и ее создатель тоже.   — Так вот, про важные дела, — Александр поглаживает его ладонь подушечкой большого пальца. — Что, по-твоему, может быть важнее того, что ты сейчас здесь, со мной, в безопасности? Когда Лилич рассказала что ты у них я думал брать этот проклятый гроб штурмом.   — Мы оба знаем, что ты бы этого не сделал, — слегка улыбается Даниил.    Солдаты пойдут за своим генералом в огонь, но он не станет подписывать их на смертную казнь ради спасения одного дорогого ему человека.  Он умеет беречь людей и знает цену человеческой жизни. Даниил любит его ещё и за это.    —  Как ты себя чувствуешь?    — Хорошо, — отвечает Даниил. Он знает, что скоро все изменится. Душа заболит, и придут ночные кошмары, и как бы далеко он ни уехал из Столицы, он будет просыпаться по ночам, чтобы проверить, что двери во всех комнатах открыты, а на кухне есть питьевая вода. Но прямо сейчас ему хорошо.    — Для хорошо еще рано, — возражает Александр. — Тебя подлатал наш семейный доктор, но…   Даниил вырывает руку. Внутри все скручивает от ледяного ужаса. Он, конечно, не собирается скрывать, но не был готов к этому разговору прямо сейчас.    — Не волнуйся, — мягко говорит Александр, неверно трактуя выражение его лица. — Он человек чести, и врачебная тайна для него не пустой звук. Он никому не расскажет, какие раны пришлось зашивать, даю тебе слово.    — Раны, — горький смех рвется из груди как живое существо. — Раны! Tебе не противно?   — Даниил, — Александр, нет Саша, Саша, Саша кладет руку ему на плечо, осторожно привлекая к себе. — Что ты такое говоришь?    Даниил утыкается ему в грудь, закрывает глаза, позволяя теплу окутать себя, и еще раз напоминает себе: он мертв, Танатинка мертва, а значит, пришло время оставить прошлое позади. Завтра он еще раз спросит Сашу, в силе ли его предложение присоединится к отряду лейтенанта Чибиса в качестве военного медика, но сейчас на языке другой, более важный вопрос.     — Есть у тебя шахматная доска? — спрашивает Даниил.