FAMIGLIA: Cosa Nostra

Ангар под Асти был не складом, а мышеловкой. Тишина, в которой они пребывали, была не природной, а настороженной, притаившейся. Воздух, пахнущий пылью и машинным маслом, был густ от невидимого напряжения. — Слишком чисто, — сквозь зубы процедил Тэкито, припав к прицелу своей винтовки. Его взгляд скользил по металлическим балкам под потолком, за ярусами ящиков. — Ни души. Их либо нет, либо они не хотят, чтобы их видели. — О, я обожаю сюрпризы! — фальшиво-весело прошептал Киро, проверяя затвор своего автомата. — Надеюсь, они приготовили нам торт. Я сегодня чувствую себя просто именинником. Вико, прикрывавший их тыл, нервно провёл рукой по стволу пистолета-пулемёта. — Может, просто ушли? Данные могли устареть. — Данные устаревают, как молоко на солнце, малыш, но инстинкты — никогда, — парировал Киро. — А мои инстинкты орут, что нас сейчас будут жарить. Юнги, видишь что? — Вижу слишком много укрытий. Идеально для засады. Их подвела не осторожность, а необходимость. Задание было приоритетным. Киро жестом приказал двигаться вглубь, к заветным контейнерам со взрывчаткой Стидды. Они прошли всего двадцать метров. Первый выстрел прозвучал не громко, а приглушённо, с глушителем. Пуля с визгом рикошетом отлетела от бетона в сантиметре от головы Вико. И этого было достаточно. — Блять! — по-зверски рыкнул Киро. Ад начался в одно мгновение. Из-за каждого угла, с каждой балки, из-за каждого ящика ударили огненные языки. Пули засвистели со всех сторон, превращая пространство ангара в смертельную ловушку. Их ждали. Их подставили. — Укрытие! К чёрту скрытность! — закричал Киро, отстреливаясь на ходу. Тэкито, не теряя хладнокровия, работал своим «молчаливым инструментом». Один, второй, третий выстрел — и три тела с грохотом свалились с верхнего яруса. Но на смену им приходили новые. — Их чертовски много! — проревел Вико, присоединившись к Киро. Его лицо было бледным, но руки не дрожали. — Это не охрана, это целая армия! — Значит, мы в нужном месте! — ухмыльнулся Киро, швырнув гранату в сторону особенно плотного огня. Взрыв ненадолго заставил врагов замолчать. — Двигаемся к цели! Тэкито, прикрой! Они поползли вперёд, от контейнера к контейнеру, ведя шквальный огонь. Пули звонко били по металлу над их головами. Вико, вынырнув из-за укрытия, дал длинную очередь, заставив двух боевиков отступить. И в этот момент его тело дёрнулось. Сначала он не понял. Просто резкая, обжигающая боль в плече, заставившая его вскрикнуть и отшатнуться. Вторая пуля вошла в бок, ниже бронежилета, с противным влажным звуком. — Вико! — рванулся к нему Киро, подхватывая падающего брата. Тэкито, увидев это, издал низкий, животный рык. Его снайперская винтовка заговорила без перерыва, выкашивая врагов с методичной, холодной яростью. Сейчас он был не стрелком, а ангелом смерти, мстящим за каждую каплю крови брата. — Всё... в порядке, — попытался выдохнуть Вико, но его голос был хриплым и слабым. Алая кровь быстро проступала через ткань куртки. — Задание... — Нахуй задание! — рявкнул Киро, зажимая рану Вико. — Тэкито! Отход! Немедленно! Тот, не споря, сменил позицию, прикрывая их отход. Киро, взвалив Вико на себя, пополз назад, к запасному выходу, который они наметили заранее. Каждый метр давался с боем. Тэкито шёл за ними, отстреливаясь, его лицо было искажено маской ярости и страха. Им чудом удалось вырваться из ангара и добраться до спрятанного в кустах внедорожника. Киро буквально впихнул Вико на заднее сиденье, а сам рванул к водительскому месту. — Взрывчатка! — крикнул Тэкито, прыгая на пассажирское кресло и хватая дистанционный детонатор. — Жги, родной, — рычал Киро, заводя двигатель. Тэкито нажал кнопку. Мощный оглушительный грохот потряс землю. Огненный шар вырвался из ангара, осветив ночное небо багровым заревом. Задача была выполнена. Склад Стидды перестал существовать. Но праздновать было некогда. Киро вдавил педаль газа в пол, и внедорожник рванул по проселочной дороге в сторону Турина. В салоне пахло порохом, кровью и страхом. — Держись, зайчик, держись, — бормотал Киро, глядя в зеркало заднего вида на Вико. — Тэхен, слушай мой голос, — голос Тэкито был жёстким, но в нём слышалась паника. — Не закрывай глаза. Смотри на меня. Вико был бледным, как полотно. Его дыхание стало прерывистым и хриплым. Он смотрел на Тэкито, а в его глазах плавала странная, отрешенная ясность. — Юнги, Хосок... — прошептал он, и его голос был едва слышен над рёвом двигателя. — Я, кажется, не доеду. — Заткнись, — резко оборвал его Тэкито, сильнее прижимая пакет к ране. — Ты доедешь. Я приказываю. — Нет, слушайте, — Вико сглотнул, и на его губах выступила алая пена. — Я должен сказать, пока есть время. Он перевёл взгляд с Тэкито на затылок Киро. — Спасибо вам. За всё. Вы... вы дали мне дом. Когда меня отдали в Коза Ностру, я думал, жизнь кончена. Но вы... вы стали моей семьёй. Настоящей. Киро с гневом сжимал руль и челюсть, слушая Вико. Он костьми ляжет, но не допустит его смерти.

***

Двенадцать лет назад.

Тэхен, которого не так давно привезли из родительского дома в клан Коза Ностра, стоял в стороне, зашуганный и молчаливый, наблюдая за тем, как солдаты клана тренировались в стрельбе. Киро и Джин, которые за последние два года жизни в клане стали уже неразлучными, подошли к нему. — Эй, пичотто! — крикнул Киро. — Идёшь с нами в сад? Будем в прятки играть! Мальчик лишь испуганно качнул головой. Но Джин мягко улыбнулся. — Не бойся. Мы свои. Игра затянулась. Тэхен, пытаясь найти самое надёжное укрытие, забрался на высокий старый дуб. А слезть обратно испугался. Он сидел на ветке, обняв её дрожащими руками, и тихо плакал. — Эй, дурачье! — снизу кричал Киро. — Держись, щас мы тебя спасать будем! Они с Джином полезли за ним. Джин, более ловкий, подал ему руку, а Киро подстраховал снизу. Когда Тэхен, наконец, почувствовал под ногами землю, его трясло от страха и облегчения. Киро хлопнул его по плечу, заляпывая грязью. — Ну чего ревёшь, зайчик? Всё в порядке. Пока ты с нами, мы не дадим тебя в обиду. Всегда защитим. Запомнил? Маленький Тэхен посмотрел на них, на их веснушчатые, улыбающиеся лица, и впервые за долгие месяцы кивнул с настоящей, крошечной надеждой.

***

— Мы... мы ведь и есть семья, — продолжал Вико, его голос ослабевал. — Передайте Джину спасибо. За то, что верил в меня. Сделал своим капореджиме... — Сам скажешь, идиот, — сквозь стиснутые зубы прошипел Тэкито, и по его грязным щекам потекли слезы. Он яростно смахнул их. — Замолчи и экономь силы. — И Гастону... — глаза Вико закрылись. — Скажите спасибо. Он... он показал мне, каково это, когда тебя любят. По-настоящему... — Тэхен, я щас развернусь и прибью тебя сам! — закричал Тэкито, тряся его за здоровое плечо. — Перестань нести этот бред! Ты не умрёшь! Ты слышишь меня?! — Эй, Юнги, не ори на умирающего, это некультурно, — голос Киро из переднего кресла был нарочито бодрым, но он бешено сжимал руль, и его костяшки побелели. — Зайчик, если ты щас сыграешь в ящик, я нашлю на тебя призраков, которые будут каждую ночь щекотать тебя за пятки в аду. Джин без тебя с ума сойдёт, а Гастон... этот сухарь вообще плакать будет. Ты хочешь увидеть, как Гастон плачет? Лично я — да, хочу. Но не при таких обстоятельствах. Так что соберись! Он снова взглянул в зеркало. Вико перестал говорить. Его глаза были закрыты, дыхание — поверхностным и частым. — Юнги! — крикнул Киро, вжимая газ ещё сильнее. Огни Турина уже виднелись впереди. — Теряет сознание! Пульс слабый! — Тэкито прижал пальцы к шее Вико, его собственное лицо было мокрым от слёз и пота. — Хосок, быстрее! — Мы почти приехали! Слышишь, Тэхен? Мы почти дома! Но Вико уже не слышал. Его рука безвольно соскользнула с сиденья. Тишина в салоне, нарушаемая только рёвом мотора и прерывистым дыханием Вико, стала оглушительной. Киро с силой ударил по рулю, и внедорожник, визжа шинами, занесло на повороте. Он не смотрел больше в зеркало. Он не мог. Он просто мчался вперёд, в ночь, отчаянно пытаясь обогнать смерть, которая уже дышала его брату в затылок. Внедорожник, ведомый безумием и отчаянием Киро, врезался в замаскированный въезд в бункер с визгом шин, привлёкшим внимание часовых. Ещё до полной остановки двери распахнулись, и Тэкито, окровавленный и бледный, закричал в надвинувшуюся темноту. — Носилки! Срочно! Раненый! Сумрак бункера взорвался суетой. Из глубины коридоров высыпали солдаты. Первыми к машине подбежали Данте и Санто, их лица были искажены тревогой, на которую не способны были обычные доны. — Вико? — одним словом выдохнул Данте, заглядывая в салон и видя бледное, безжизненное лицо брата. — Две пули, одна, судя по всему, в легкое, — скрипучим, посторонним голосом доложил Тэкито, помогая солдатам аккуратно извлечь Вико на раскладные носилки. — Потерял много крови. Без сознания. Взгляд Данте на секунду встретился с взглядом Киро. В нём не было упрёка, только леденящая душу ярость и тот же животный страх. Этой секунды хватило, чтобы понять друг друга без слов. — В операционную! Немедленно! Всех медиков к нему! — скомандовал Санто, его обычно бесстрастный голос дрогнул. Носилки с Вико понесли вглубь бункера. Тэкито и Киро двинулись следом, оставляя за собой кровавые следы на бетонном полу. Именно в этот момент из тени бокового коридора вышел Гастон. Он только что вернулся с порта, его одежда ещё пахла дымом и порохом, лицо было испачкано сажей. Он увидел носилки, увидел бледное лицо Вико и застыл на месте, словно в него вбили кол. Его взгляд, полный ужаса и немого вопроса, встретился с взглядом Тэкито. Но консильери Эспозито лишь на секунду задержался на нём, прежде чем исчезнуть за дверью импровизированной операционной. Объяснений не требовалось. Картина говорила сама за себя. Гастон остался стоять посреди коридора, пока вокруг него кипела деятельность. Он был незримым центром внезапно наступившей тишины в его собственной душе. Он должен был быть там. Он должен был прикрыть его спину. Он же обещал самому себе, что больше не допустит, чтобы тому было больно. Вместо этого он был на другом конце города, устроив им «ад», пока Вико истекал кровью в каком-то проклятом ангаре. Чувство вины, острое и тошнотворное, сдавило ему горло. Он развернулся и, не глядя ни на кого, зашагал прочь от операционной, к своей временной комнате в глубине бункера. Ему было невыносимо находиться рядом, дышать этим воздухом, пропитанным страхом и надеждой, которую он не разделял. Комната Гастона была такой же аскетичной, как и он сам: голая кровать, стол, стул. Он сел на край кровати, уронив голову в ладони. В ушах стоял грохот порта, но он перекрывался другим звуком — тихим, прерывистым дыханием Вико. Он не слышал, как прошло время. Не слышал шагов за дверью. Дверь открылась бесшумно, и в комнату вошёл Тэкито. Он скинул окровавленную куртку, его руки и лицо были отмыты, но тень усталости и боли лежала на нём тяжёлым грузом. Он молча подошёл и сел на стул рядом с Гастоном. Не говоря ни слова. Просто присутствуя. — Он... — одно слово сорвалось с губ Гастона, но он не посмел договорить. — Наши клановые медики работают, — тихо, без эмоций, ответил Тэкито. — Вытащили одну пулю. Вторая... с ней сложнее. Она слегка задела лёгкое. Гастон сжал кулаки так, что кости затрещали. — Я должен был быть там. — Ты был там, где был нужен, — голос Тэкито был удивительно ровным, без намёка на обвинение. — Ты сделал так, что они бросили все силы на порт. Если бы не ты, нас бы там просто стёрли в порошок. Всех. — Но его это не спасло! — голос Гастона надломился, и он впервые за много лет почувствовал предательскую влагу на глазах. Он с ненавистью смахнул её. — Мы не боги, Гастон, — Тэкито повернулся к нему. Его глаза, всегда такие острые и холодные, сейчас были просто усталыми. — Мы не можем контролировать всё. Но я хочу сказать тебе спасибо. Гастон поднял на него взгляд, полный непонимания. — За что? За то, что не уберёг его? — Нет, — Тэкито покачал головой. — Спасибо за то, что позволил ему почувствовать, каково это — быть любимым. По-настоящему. Я видел, как он изменился рядом с тобой. Он перестал бояться. Перестал чувствовать себя одиноким. Ты подарил ему то, что даже мы, его семья, не смогли дать до конца. Гастон замер, слова Тэкито доходили до него сквозь толщу собственной вины и отчаяния. — Он сильный, — продолжил Тэкито, и в его голосе зазвучала сталь. — Мой брат — боец. Он прошел через ад, через унижения, через ненависть к себе. Он не сдастся. Не теперь. Не когда у него наконец-то появился шанс на счастье. Он будет держаться. Я в это верю. Они сидели в тишине, которую нарушал лишь тяжёлый звук их дыхания. — Тэкито, — Гастон с трудом выговорил его имя. — Прости меня. За всё. За все наши стычки, за оскорбления, за ту ненависть, что я носил в себе столько лет. Я был слепым идиотом. Тэкито молча смотрел на него несколько секунд, а затем медленно, почти неуверенно, поднял руку и положил её на плечо Гастона. Это был не просто жест. Это было принятие. Прощение. Понимание. На его губах дрогнула слабая, уставшая улыбка. Гастон глубоко вздохнул, глядя в пол. — А что бы ты сделал, если бы на его месте был Ачиль? Тэкито не ответил сразу. Он прикусил губу, и его взгляд на секунду стал пустым и бездонным, словно он заглянул в самую тёмную бездну своего существа. — Я бы сжег весь мир, — тихо, но с леденящей душу искренностью, ответил он. — До тла. Гастон впервые за этот вечер почувствовал на своих губах что-то похожее на улыбку. Горькую, печальную, но улыбку. Он понял. Понял его абсолютно. — Спасибо, — прошептал он. Не за утешение, а за эту жуткую, честную правду, которая сделала его боль чуть более переносимой. Они были разными, но в этой боли — одинаковыми. Тэкито не убирал руку с его плеча. Они сидели так в тишине бункера, двое сильных, но сломленных альф, связанные любовью к одному человеку, в отчаянной надежде, что его сердце продолжит биться. Операционная в бункере больше напоминала поле боя после сражения. Стерильная белизна была нарушена алыми пятнами на бинтах, полах и перчатках хирургов. Воздух был густым от запаха антисептика и крови. Данте сидел на табурете у изголовья, склонившись так низко, что его лоб почти касался повязки на голове Вико. Он не молился вслух — его вера давно была растоптана грязными ботинками жизни. Но в тишине его сердца звучало одно и то же, отчаянное слово. «Живи. Живи. Живи». Его пальцы сжимали холодный металл рамы, и он мысленно отдавал всё — свои земли, своё влияние, свою жизнь — за один лишь вздох брата. Санто стоял поодаль, прислонившись к стене. Он наблюдал за Данте, за этой картиной безмолвного отчаяния, и впервые за долгие годы его сковало чувство, которое он давно загнал в самые тёмные уголки своей души — жгучая, всепоглощающая горечь и страх. Его аналитический ум, всегда работавший как швейцарские часы, теперь буйно рисовал ему картины один страшнее другой. А если бы на этом столе был Гастон? Или Ачиль? Мысль об Ачиле ударила его с новой силой. Воспоминание о его собственном ледяном голосе, произносящем приговор «Sgarro Omertà», всплыло в памяти с такой ясностью, что ему стало физически плохо. Он представил себе бледное, испуганное лицо своего консильери на месте Вико, и его сердце сжалось в комок ледяного ужаса. Нет. С кем угодно, но только не с ним. Он не сможет этого сделать. Этот мальчик, которого он вытащил с того моста, был для него больше, чем солдатом. Больше, чем консильери. И это осознание было одновременно и мучительным, и освобождающим. — Дон, — один из медиков, снимая окровавленные перчатки, подошёл к Данте. Его лицо было измождённым, но в глазах горела искра победы. — Всё. Вторая пуля извлечена. Лёгкое ушито. Он потерял много крови, но он стабилен. Сердце бьётся ровно. Будет жить. Словно плотину прорвало. Данте замер на секунду, не веря, а потом с рыданием, вырывающимся из самой глубины души, обхватил голову Вико, прижимаясь щекой к его волосам. Его плечи тряслись от сдерживаемых рыданий облегчения. Он поднялся, его лицо было мокрым от слёз, но он улыбался — широко, по-мальчишески, не по-донски. Он шагнул к Санто и, не дав тому опомниться, схватил его в крепкие объятия. — Слышишь? — прошептал он, его голос срывался. — Он будет жить. Жив, Санто! Санто, ошеломлённый, сначала застыл, а потом его руки медленно обняли Данте в ответ. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Данте отпустил его и выбежал из операционной, распахнув дверь. — Слышите все! — его голос, громовый и полный неподдельной радости, прокатился по коридорам бункера. — Вико в норме! Жив! Чёрт возьми, он жив! Эхо ещё не успело затихнуть, как из комнаты Гастона, словно ураган, вынеслись две фигуры. Тэкито и Гастон. Они пронеслись мимо ликующих солдат и ворвались в операционную. Тэкито остановился у порога, его взгляд встретился с взглядом Санто. И в этот момент Дон Каса, не сдерживаясь, позволил паре слёз скатиться по своим щекам. Он не стал их прятать. И он улыбнулся Тэкито. Коротко, едва заметно, но это была улыбка понимания, союза и безмерного облегчения. Тэкито в ответ кивнул, и в его глазах читалась та же благодарность. Но Гастон не видел ничего и никого. Он рухнул на колени у операционного стола, его руки дрожали, когда он коснулся лица Вико, всё ещё белого и безжизненного под действием наркоза. — Il mio piccolo, — его шёпот был полон такого трепета и боли, что окружающие отвернулись, давая им момент интимности. И он начал целовать его. Лоб, веки, холодные щёки, уголки губ. Каждый сантиметр, как будто пытаясь своим дыханием, своим теплом вернуть к жизни, залатать ту боль, что тот перенёс. В этот момент в операционную, ломая всю пронзительную атмосферу, влетел Киро. — Ну что, пассажиры, прошу занять свои места. Рейс «Нахуй из царства мёртвых» успешно приземлился! — провозгласил он, но его обычный балагурский тон был сиплым от пережитого напряжения. Он посмотрел на Гастона, прильнувшего к Вико, на Данте и Санто, и на Тэкито, и широко ухмыльнулся. — Вижу, тут уже начали праздновать без меня. Непорядок. Как только наш капореджиме очухается, устроим такой банкет, что Стидда и Омбрэ Этерна подумают, что у них глюки. Он постоял ещё минуту, наблюдая, как жизнь медленно возвращается в это подземелье, и затем тихо вышел. Ему нужно было сделать один очень важный звонок. В своей комнате Киро прислонился к стене и набрал номер. — Привет, — сказал он, едва Ачиль взял трубку. — Киро! — из трубки раздался обеспокоенный голос. — Как вы там? Он вкратце, без лишних кровавых подробностей, оперируя лишь фактами «задание выполнено, Вико ранен, но теперь стабилен», рассказал о произошедшем. Ачиль, выслушав его, тяжело вздохнул. — Киро, я хочу быть там, с вами, — голос Ачиля в трубке дрожал от беспокойства. — Я могу... — Никаких «могу»! — резко, но не грубо, оборвал его Киро. — Ты сейчас в самом ответственном положении в своей жизни, Ачиль. Твоя задача — беречь себя и того бублика, что у тебя в печке. Никаких стрессов, никаких переездов. Понял? Ачиль вздохнул, но не стал спорить. — Хорошо... Киро, слушай, у меня ещё кое-что. — Что? У тебя двойня? Боже, спасибо за такую щедрость! — Да нет же! — с усмешкой ответил Ачиль. — Со мной... со мной Сонхо. Папа Данте. Ачиль рассказал все. Киро на секунду остолбенел. Он слышал от Данте бесконечные истории, видел ту самую фотографию, сам лично несколько лет искал его. — Ты серьёзно? Ты нашёл его? Боже... Джин... — он провёл рукой по лицу. — Слушай, вам нельзя оставаться в Палермо. Они могут в любой момент... в общем, это опасно. Поезжайте в мой дом в Алессандрии. Он пустует, но там есть всё необходимое. Это недалеко от Турина. Как только тут всё устаканится, возможно, мы заскочим к вам. Ачиль с облегчением согласился. — И, Киро, присмотри за Юнги. Пожалуйста. — Да я за всеми вами, как нянька в детсаду, приглядываю, — фыркнул Киро, но в его голосе сквозила тёплая, братская нежность. — Не парься. Всё будет в порядке. Я обещаю. Он положил трубку и, сделав глубокий вдох, вернулся в операционную. Картина там изменилась. Вико, всё ещё бледный и слабый, медленно моргал, пытаясь сфокусировать взгляд. Его глаза встретились с глазами Гастона, и в них мелькнуло слабое, но безошибочное понимание. Киро остановился у двери, окидывая взглядом всех собравшихся: Данте, Санто, Тэкито и Гастон, который, не стесняясь, держал руку Вико в своей. Лёгкое, почти неуловимое чувство счастья потеплело у него внутри. Он посмотрел на этих людей — своих братьев, своих союзников, этих безумцев, грешников и убийц. И он понял. Ради каждого из них, даже ради бесячего, но ставшего своим Санто, он готов был продать душу самому Королю Ада. И он был в этом абсолютно уверен. Ведь теперь они все — одна семья.

***

Комната Данте в бункере была простой. Голая бетонная стена, походная кровать, простой стол. Но сейчас она казалась единственным оазисом во всей вселенной. Война, кровь, страх за Вико — всё это осталось за толстой стальной дверью. Они не говорили. Слова были лишними, грубыми, они могли разрушить эту хрупкую реальность, которую сами же и создали. Санто стоял у стены, спиной к Данте, смотря в пустоту. Данте подошёл сзади, его руки медленно, почти невесомо, скользнули по талии Санто, ладони легли на его живот, прижимая к себе. Он почувствовал, как под тонкой тканью рубашки вздрогнули мышцы. Данте прижался губами к его шее, к тому чувствительному месту у основания черепа, где пульс отдавался частой, тревожной дробью. Это был не поцелуй страсти, а поцелуй — утверждение, причастие. «Ты здесь. Я здесь. Мы живы». Санто откинул голову на его плечо, сдавленно выдохнув. Его собственные руки накрыли руки Данте, пальцы вцепились в них, словно боясь, что его вот-now оттолкнут. Они двигались к кровати в этом немом танго, не отпуская друг друга. Одежда падала на пол без всякой спешки, обнажая не тела, а души — израненные, усталые, наконец-то позволившие себе быть голыми не только физически. Данте положил Санто на постель, и тот смотрел на него снизу вверх — его тёмные, бездонные глаза были полны такого доверия и такой неизбывной печали, что у Данте перехватило дыхание. Их близость последние разы была иной. Не яростным штурмом, как в Неаполе, а медленным, почти болезненным соединением. Каждое движение было вопросом и ответом, каждое прикосновение — клятвой, написанной на коже. Данте входил в него с благоговейной осторожностью, заставляя Санто выгибаться не в порыве страсти, а от переполнявшей его странной, щемящей нежности. Он чувствовал, как под своими ладонями дрожит это изящное, сильное тело, слышал сдавленные, прерывистые вздохи, и понимал — это не просто секс. Это молчаливое прошение о прощении за грех, который ещё не был озвучен. Когда они замерли, достигнув пика их наслаждения вместе, в тишине комнаты не было криков — лишь тяжёлое, выстраданное дыхание и ощущение, будто они только что вытащили друг друга из ледяной воды. Данте рухнул рядом, не отпуская его, прижимая Санто к себе так сильно, будто боялся, что тот исчезнет с первыми лучами солнца. Они лежали в тишине, слушая, как бьются их сердца, постепенно возвращаясь к нормальному ритму. И именно в этой тишине, в этой хрупкой оболочке доверия и тепла, Санто произнёс слова, которые должны были всё разрушить. — Данте, — его голос был хриплым шёпотом, едва слышным. — Мне нужно тебе кое-что сказать. — Говори, — Данте провёл рукой по его волосам, закрыв глаза. Санто сделал паузу, собираясь с силами, словно готовился к казни. — Я планировал предать тебя. Рука Данте замерла. Воздух в комнате стал густым и тяжёлым, как свинец. — Что? — тихо переспросил Данте. — Еще тогда, когда мы договорились о захвате Турина, — продолжил Санто, его слова полились быстрее, словно он боялся, что его перебьют, не дав договорить. — Я не верил, что мы сможем победить в одиночку. И я не планировал делить с тобой территорию. Я пошёл на сделку с русскими. Они должны были прийти со дня на день. Ударить по Омбрэ Этерна и... и по вам. Я пообещал им доступ к порту. Он замолчал, ожидая удара. Отталкивания. Презрения. Выстрела. Но Данте лежал неподвижно. Его мозг, привыкший молниеносно анализировать угрозы, отказывался работать. Предательство. От Санто. Того, чьё тело ещё хранило его тепло, чьё дыхание он чувствовал на своей коже. — Почему? — наконец выдавил он, и его голос прозвучал глухо, из другого измерения. — Потому что я боялся, — в голосе Санто прорвалась давно сдерживаемая агония. — Боялся потерять всё, что строил. Боялся увидеть, как мой клан раздавлен. Я хотел власти. Я хотел, чтобы ничего и никого кроме Каса не существовало. Но сегодня, когда я увидел Вико на том столе. Когда я увидел тебя не как Дона, а как человека, и окончательно понял, что чувствую к тебе, — он сглотнул ком в горле. — Я не могу. Я не могу этого сделать. Но уже в пути, Данте. Нам нужно готовиться к удару с двух фронтов. Он перевернулся, чтобы посмотреть ему в глаза. Его собственные глаза блестели в полумраке от непролитых слёз. — Прости меня. Я знаю, что не заслуживаю прощения. Я знаю, что ты должен был бы приставить ствол ко лбу предателя и нажать на курок. И ты можешь сделать это. Это будет справедливо. Данте посмотрел на него. Он видел перед собой не хитрого и расчётливого Дона Каса, а того самого человека, который говорил с ним о Караваджо, чьи умные глаза искрились азартом, чья улыбка заставляла его забыть о всей жестокости их мира. Он видел слабость, которую тот так тщательно скрывал. И видел свою собственную. Он медленно поднял руку. Но не для удара. Он положил ладонь на щеку Санто, его большой палец провёл по скуле, стирая воображаемую слезу. — Я прощаю тебя, — тихо сказал Данте. Санто замер, не веря. — Я прощаю тебя, — повторил Данте твёрже. Его взгляд был тяжёлым и полным понимания. — Ты прав. Я должен был бы убить тебя. Это был бы единственно верный поступок для Дона. Но я не могу. Ведь рядом с тобой я не Дон Эспозито. Не Данте. Я тот самый Сокджин, который верит, что каждый может ошибаться. Санто вздрогнул, приближаясь к лицу Данте, обхватывая его лицо руками. Сокджин. Такое красивое имя. — Ты — моя слабость, о которой всегда предупреждал нас всех Кодекс. И я готов отдать тебе все свои тревоги и изьяны, но не в поисках собственного покоя, а чтобы обрести силу для них в твоем спокойствии. В глазах Санто что-то дрогнуло и рассыпалось. Вся его броня, всё его ледяное самоконтроль рухнули в одно мгновение. Он прижался лбом к плечу Данте, и его тело содрогнулось от беззвучных, горьких рыданий — рыданий облегчения, стыда и невероятной, непозволительной благодарности. Данте не говорил больше ничего. Он просто держал его, этого опасного, предавшего его человека, и понимал, что перешёл ту самую черту, из-за которой не было возврата. Он отдал свою власть, свою безопасность и разум в руки того, кто только что признался в готовности его уничтожить. И в этот момент это не имело никакого значения. Он простил его. Не как Дон, а как человек. И в их жестоком мире это было самым большим безумием из всех возможных.