FAMIGLIA: Cosa Nostra

Машина притормозила у невзрачного здания на набережной, ее колеса мягко хрустнули по битому стеклу и гравию. Безопасная квартира, когда-то бывшая убежищем, теперь пахла предательством. Воздух внутри был спертым и тяжелым, пропитанным сыростью старых стен, пылью, кружавшей в лучах света из забитого окна, и едким, знакомым до тошноты запахом страха. Он въелся в облупившиеся обои, в голые половицы, в самую душу этого места. В центре пустой комнаты, на простом деревянном стуле, сидел русский. Григорий. Тот, чье имя несколько часов назад было лишь строчкой в досье, нарытым Киро, а теперь стало олицетворением угрозы всему, что у них было. Его дорогой костюм был порван и заляпан грязью, лицо превратилось в кровавую маску, где распухшая плоть едва прикрывала сломанные кости. Но в его единственном незаплывшем глазу все еще тлела искра высокомерного презрения. Он все еще верил в свою неуязвимость, в мощь тех, кто стоял за его спиной. Эта искра погасла в тот миг, когда он увидел вошедших. Не просто врагов — живые воплощения судьбы. Санто вошел бесшумно, его лицо было неподвижной маской, а глаза источали холод, от которого кровь стыла в жилах. Он был ледяным спокойствием, бездной, которая ждала своего часа. А рядом с ним был Тэкито. Его глаза, перед которыми все еще стоял образ измученного Ачиля, не обещал быстрой смерти. Он обещал долгое, методичное, неумолимое уничтожение. Он смотрел на Григория не как на человека, а как на проблему, которую предстояло решить самым эффективным и болезненным способом. Допрос начался без прелюдий. Голос Санто был ровным и безразличным, будто он спрашивал о погоде. — Chi è il tuo ragno a Napoli e in Sicilia? Chi sta tessendo una rete mentre siamo distratti qui? Григорий попытался плюнуть, но из его разбитых губ только вытекла струйка крови. Тэкито даже не шелохнулся. Он не кричал, не размахивал кулаками. Его методы были тише и страшнее. Он был виртуозом боли, говорившим на примитивном, но понятном языке нервных окончаний, рвущихся связок и тонких костей, которые ломались с тихим, хрустящим звуком. Каждое его движение было выверенным, почти клиническим. Он не наслаждался этим. Он делал то, что должен был. Даже обязан. Сопротивление Григория, такое гордое всего несколько минут назад, стало таять с каждой новой, точной манипуляцией Тэкито. Его тело предательско дергалось, из горла вырывались хриплые, животные стоны. Высокомерие сменилось ужасом, а ужас — отчаянным желанием прекратить эту пытку. — Stidda… — наконец, выдохнул он, слова вылетали сквозь сломанные зубы вместе с кровавой пеной. — Quando ti sei precipitato da Esposito, Stidda è uscita su di noi per prima. Hanno offerto le migliori condizioni. Hanno detto che non eri affidabile. Che sei condannato. Санто сделал едва заметный шаг вперед. В его ледяном спокойствии появилась трещина — тонкое, как лезвие бритвы, напряжение. — Di cosa hanno bisogno? — его голос по-прежнему был ровен, но в нем послышался низкий, угрожающий гул. Григорий горько усмехнулся, и этот звук был похож на предсмертный хрип. — Tutto... — просипел он, и в его мутном взгляде вспыхнула странная смесь страха и злорадства. — Sicilia, Napoli... Stanno preparando un colpo di stato. Mentre stai combattendo i fantasmi qui, stanno crescendo vecchie famiglie, comprando la polizia e i giudici. Si stanno preparando a spazzarti via come spazzatura. Тэкито, не отрывая взгляда от русского, медленно провел пальцем по рукоятке своего ножа. Его движение было почти ласковым, но от этого еще более зловещим. — E come lo faranno? Raccogliere un esercito e andare all'assalto? — его голос был тихим шепотом, который было слышно лучше любого крика. — Discordia... — прошептал Григорий, и его глаз загорелся лихорадочным блеском. — Loro hanno informazioni. Una specie di tuo segreto comune. Seminerà l'inimicità tra voi, tra Casa ed Esposito. Sanno che ora aprirete la gola l'uno per l'altro. Ma hanno bisogno che tu ti tagli a vicenda. E rimuoveranno i resti ancora caldi dalle loro mani. Больше он ничего не знал. Его сознание погружалось во тьму, тело стало безвольным и тяжелым. Тэкито поднял взгляд на Санто, ищущий разрешения. В его глазах не было вопроса, лишь холодная уверенность. Санто встретил его взгляд. Он видел в Тэкито отражение собственной ярости, боли за Ачиля, за израненного Вико. Месть была правом Тэкито. Санто молча, не моргнув глазом, кивнул. Это был не просто кивок. Это был приговор. Движение Тэкито было стремительным, точным и лишенным всякой эмоции. Вспышка стали, короткий, влажный звук, похожий на разрываемую ткань. Клинок вошел точно под ребро, нашел свой путь к усталому, переполненному страхом сердцу. Григорий не вскрикнул. Он лишь выдохнул — долго, с облегчением, и его тело окончательно обмякло на стуле, превратившись из человека в просто вещь, в проблему, которая была решена. Тишина в комнате стала еще громче, еще тяжелее, пахнущей теперь не только страхом, но и смертью.

***

Рассвет над Турином, спустя три дня после спасения Ачиля из плена русских бандитов, был прохладным и влажным. Последние звезды таяли в размытом серо-розовом небе, а над крышами города стелился призрачный туман, словно сама природа пыталась скрыть позор предстоящего дня. Не грохотом орудий и не свистом пуль, а тихим, унизительным шепотом закончилась война. Шепотом, что был громче любого взрыва. Этим шепотом стало появление Дона Омбрэ Этерна с белым, грязным от дорожной пыли флагом у подножия здания Правительства. Он шел медленно, его некогда безупречный костюм был помят, а плечи сгорблены под невидимым грузом поражения. Воздух, пахнущий дымом и холодным камнем, казалось, вяз в легких. Он, паладин своей семьи, теперь был всего лишь просителем. Война на два фронта выжгла душу Омбрэ Этерна дотла, оставив лишь пепел усталости и необходимость выжить. Условия капитуляции были жесткими, как удар кинжала в спину, но не смертельными — словно палач специально ослабил хватку, чтобы продлить агонию. Часть северных территорий, ключевые логистические маршруты. Это была не победа, а передышка, купленная реками крови. Все, от солдатов до Донов, понимали: старые враги лишь зализывают раны, чтобы когда-нибудь вернуться с новой яростью. — Что мешает нам их добить? — с усмешкой проговорил Киро. Его пальцы с жестокой нежностью водили по карте Турина, будто ощущая под кожей шрамы отмеченных территорий. — Забрать все, а Омбрэ Этерна к черту, чтобы и духу их проклятого здесь не осталось. Его безумные, почти бестелесные глаза сияли предвкушением финальной бойни. — К тому, что мы и без того здесь задержались, — парировал Данте, и в его голосе слышалась не просто усталость, а тяжесть, въевшаяся в кости. Он отвернулся от карты, глядя в пыльное окно на просыпающийся город. — Сицилия и Неаполь месяц как без должного присмотра. К тому же, сообщение, которое получил Намджун… Оно не дает мне покоя. Нам нужно возвращаться домой. Вопрос Киро повис в воздухе, острый и неизбежный. — А где теперь наш дом? Горькая усмешка застряла в горле у Данте. Он прикусил щеку, погружаясь в пучину раздумий. — Пока что едем каждый к себе, — наконец выдохнул он. — Разгребем все скопившиеся дела, а дальше решаем вопрос с Советом Коза Ностры. — Не думаю, что старики так легко примут волю отца. Это будет сложно, — мрачно изрек Вико. — Сложно, но не невозможно, — отрезал Данте. — Им придется принять новый порядок. Их тяжелые размышления прервало появление в дверях Ачиля и Тэкито. Напряжение в комнате мгновенно сменилось чем-то более легким, живым. — Привет, наш пузатый генерал. Как спалось? — с широкой улыбкой пропел Киро, его безумие на мгновение уступило место братской насмешке. — Я пока что никакой не пузатый! — Ачиль фыркнул и смешно надул губы, и в этом простом жесте было столько детской непосредственности, что даже углы губ Данте дрогнули. — Услышал краем уха, что мы сворачиваемся. — Верно, — кивнул Данте, наблюдая за ним. — В таком случае… — Ачиль поднял взгляд на Данте, переминаясь с ноги на ногу с внезапной робостью. — Нам бы в дом Хосока в Алессандрии заскочить. — Ты что-то там оставил? — удивился Данте. И тогда уголки губ Ачиля медленно поползли вверх, складываясь в загадочную, светлую улыбку, в которой читалось что-то сокровенное. — Да, оставил, Данте.

***

Машины подъехали к одинокому дому на самом берегу моря. Соленый ветер трепал волосы и приносил с собой навязчивый, щемящий сердце крик чаек. Ачиль вылез из машины и, не спеша, подошел к автомобилю, где сидел Данте. Дон Эспозито опустил окно, и в его темных, усталых глазах заплясали немые вопросы. — Пошли со мной, — Ачиль широко улыбнулся и протянул руку Данте, будто предлагая не просто пройтись, а шагнуть в неизвестность. Данте на мгновение заколебался, его взгляд метнулся к Киро, сидевшему за рулем. Капобастоне сидел, развалившись, с акульей улыбкой, а его глаза смотрели на Данте с диким весельем. — Брат, ты щас сдохнешь, бля буду, — с каким-то почти благоговейным ужасом процедил Киро. Сердце Данте забилось тревожным, непонятным ритмом. С глухой покорностью судьбе он перекрестился, толкнул дверь и вышел. Ачиль все так же держал руку протянутой — теплый якорь в этом внезапном море тревоги. Данте взял ее, и его пальцы сомкнулись вокруг ладони Ачиля с неожиданной силой, словно боясь отпустить единственную нить, ведущую его сквозь туман. — Пока мы идем и прежде чем мы зайдем внутрь, — голос Ачиля вдруг задрожал, но не от страха, а от сдерживаемого, мощного предвкушения, — Я хочу, чтобы ты знал, что я благодарен тебе. — Мне? За что? — с горькой усмешкой спросил Данте, чувствуя, как комок подкатывает к горлу. — За твое сердце, — с непоколебимой уверенностью заявил Ачиль, и его слова прозвучали как клятва. — Несмотря на свою работу, на всю эту грязь и кровь, ты остался человеком. Ты, твои поступки, желания и мечты остались такими же чистыми, какими бы они были, если бы ты не попал когда-то в клан. Данте молча шел, слушая, и каждый шаг по гравийной дорожке отдавался в его висках гулким стуком. Рука Ачиля в его руке казалась единственным реальным предметом в поплывшем мире. — И я знаю, что у тебя с самого начала твоего пути была одна далекая, большая и значимая мечта. Данте остановился как вкопанный. Его взгляд, тяжелый и пронзительный, впился в Ачиля. О чем он? О какой мечте может идти речь, когда все мечты давно похоронены под обломками долга и власти? — И я бы хотел, чтобы ты наконец-то ее осуществил, — Ачиль с нежным упорством потянул за собой Данте к двери. — Мы все, до единого, здесь сироты. Кто-то по воле судьбы, а кто-то по своему собственному выбору. Но не ты. От этих слов у Данте похолодело внутри. Нет. Этого не может быть. Это какая-то жестокая шутка, мираж, порожденный усталостью. Ачиль мягко подтолкнул его в приоткрытую дверь. Полумрак и тишина. Данте шел по просторному, прохладному коридору, его шаги глухо отдавались по плитке. Он машинально оглядывал стены, картины, ничего не видя. И вдруг шаги. Легкие, неуверенные, доносящиеся из гостиной. Его собственное сердце заколотилось с такой силой, что зазвенело в ушах. Сделав еще пару шагов, он повернул за угол и столкнулся в дверном проеме с кем-то. В первую секунду — лишь белая рубашка, запах парфюма. Мозг отказывался верить, не складывая картинку. Но едва он поднял взгляд, мир перевернулся и рухнул. — Сынок, — тихо, нежно, словно боясь спугнуть этот самый мираж, прозвучало над самым ухом. И он узнал. Узнал эти глаза, эти морщинки у висков, этот взгляд, полный безграничной любви и боли. Папа. Ноги предательски подкосились, стали ватными, и он, могучий Дон Эспозито, в миг рухнул на колени, как пораженный. Голова его тяжело упала, прижавшись лбом к холодному полу, к стопам родного человека. А из груди вырвался стон — дикий, раздирающий, клокочущий, годами сдерживаемая боль, тоска и надежда, выплеснувшиеся наружу одним огненным потоком. Его рыдания, глухие и безутешные, заполнили собой весь дом, вырвались за его стены и, казалось, достигли самого неба. Омега с тихим всхлипом опустился рядом, его тонкие, изящные руки с силой, которую он и не подозревал в нем, впились в плечи сына, пытаясь приподнять, прижать, вобрать в себя. — Мой Джинни… — сквозь слезы прошептал Сонхо, его пальцы дрожали, заплетаясь в волосах Данте, поглаживая его спину, ощущая под тканью костюма реальность живого, дышащего сына. Данте задыхался. Он, словно человек, пробывший под водой долгие годы, жадно, с судорожными всхлипами глотал воздух, смешанный с запахом папы, с запахом дома. Кислород обжигал легкие, слезы жгли лицо, а сердце билось в бешеном, болезненном, живом ритме. В этом объятии рухнули все стены, все маски, и он снова стал тем маленьким мальчиком, который так отчаянно нуждался в своем папе. Ачиль медленно, почти обессиленно прислонился к прохладной стене прихожей, давая двум сердцам, разбитым годами разлуки, биться в унисон за его спиной. Он слышал эти сдавленные, душераздирающие рыдания Данте, и по его собственным щекам беззвучно потекли горячие, соленые слезы. Это были не слезы горя или боли — это был целый океан облегчения, выплеснувшийся наружу. Радость, такая острая, что она саднила сердце, и тихое, торжествующее чувство выполненного долга, который он пронес через все испытания. Он был бесконечно благодарен Данте. Не за власть, не за защиту, а за дарованную им, Ачилю, возможность любить и быть любимым по-настоящему, без оглядки и страха. Любой другой на его месте без тени сомнения устранил бы предателя, пусть даже того, кто оступился по зову сердца. Он видел, как тот же Санто, с душой, проросшей ядовитым семенем «верности» Кодексу, без колебаний подписал смертный приговор своему консильери. Но Данте видел в своей семье не просто солдат и Кодекс. Он видел прежде всего людей, со своими слабостями, страхами и правом на любовь. И если он был властен над их жизнями и смертями, то над их чувствами — никогда. Данте, словно вынырнув из пучины самого себя, с трудом перевел дух, его грудь вздымалась тяжело и прерывисто. Мир вокруг плыл и качался. Он медленно, почти боязненно оглянулся через плечо, его затуманенный слезами взгляд упал на Ачиля, стоявшего в тени. — Но как? — его голос сорвался на шепот, хриплый от рыданий. — Где ты... Я же искал везде! В его глазах читалось отчаянное, почти детское непонимание, смешанное с зарождающейся надеждой, что это не сон. Ачиль, все еще опираясь на стену, вытер тыльной стороной ладони мокрые щеки и рассмеялся — коротким, счастливым, немного нервным смехом. Этот звук, как эхо, подхватил Сонхо, и его тихий, дребезжащий смех прозвучал как самое прекрасное музыкой в мире. — Не думаю, что сейчас стоит тебе рассказывать про наши... приключения, — сквозь смех выдохнул Ачиль, и в его глазах плясали озорные огоньки. — Сейчас главное то, что домой мы поедем вместе. Всей семьей. Как и полагается. Данте снова взглянул на папу, и снова его охватило головокружительное чувство нереальности происходящего. Он, словно во сне, снова уткнулся лицом в шею Сонхо, впитывая знакомый, родной запах, который хранила его память все эти долгие годы. — Я так скучал, — пробормотал он, его слова потонули в ткани рубашки Сонхо, смешались с тихими, счастливыми всхлипами. Голос его был слабым, разбитым, лишенным всякой власти. — Я тоже, милый, — прошептал в ответ Сонхо, и его тонкие пальцы впились в плечи сына с силой, которую давала только боязнь вновь потерять его. — Все эти годы. Каждую секунду. Он поднял сияющие от слез глаза на Ачиля, и в этом взгляде была такая бездонная благодарность, что тому снова захотелось плакать. Собравшись с силами, с трудом вернув себе власть над дрожащими ногами, Данте медленно поднялся и бережно, с нежностью, которой в нем никто не мог бы предположить, помог подняться папе. Затем он повернулся к Ачилю. Тот даже не успел поймать его взгляд, как вдруг он оказался сжат в крепком, почти удушающем объятии. В этом объятии не было ни капли надменности от Дона — только чистая, безграничная человеческая признательность. — Ты лучшее, что случалось с нашей семьей, — прошептал Данте ему прямо в ухо, и эти тихие слова прозвучали громче любого крика, как самая высшая благодарность, на какую он был способен. Ачиль не нашел слов в ответ. Они застряли у него в горле комом из радости, облегчения и любви. Он просто закрыл глаза, позволил новым слезам скатиться по щекам и обнял в ответ, крепко-крепко, чувствуя, как что-то щемяще-прекрасное и цельное наконец-то встало на свое место в его израненной душе. Он просто чувствовал то же самое. И этого было достаточно. Дверь дома с тихим скрипом отворилась, выпуская их троих в новый, преображенный мир. И этот мир встретил их не просто группой людей, а живым, дышащим морем родных лиц. Вся семья, их опора и их проклятие, замерла в немом, потрясенном ожидании, а затем взорвалась бурей эмоций. Санто и Вико, казалось, нашли опору только друг в друге. Они стояли, вцепившись в плечи так, что белели костяшки пальцев, а по их лицам текли редкие, но искренние слезы, которые они даже не пытались скрыть. Гастон, обычно насмешливый и язвительный, смотрел на сияющее, просветленное лицо Данте с тихой, доброй завистью, в которой не было ни капли злобы — лишь горьковато-сладкое осознание того, что такое абсолютное счастье выпадает не каждому. Тэкито, не сводя влажного взгляда с Ачиля, ощущал, как в его груди распускается теплый, гордый цветок. Сейчас он испытывал к нему волну такой нежности, что перехватывало дыхание. И на фоне этой почти священной тишины, как взрывная волна, носился Киро. Он метался, словно горный козел, скачущий по скалам, его тело не могло вместить бушующую в нем радость. — Я так не был счастлив даже когда сборная Италии выиграла чемпионат мира в 2006! — орал он, поправляя сам себя на ходу. — Это просто еба... то есть, это просто отвал бошки, папа! Это ж надо! И с этими словами, собравшись с разбегу, он, как снаряд, ринулся к Сонхо, готовый впечатать его в себя в порыве безумной, животной радости. Сонхо, не испугавшись этого урагана, рассмеялся — звонко и молодо, словно с него сбросили годы тоски и одиночества. Он широко раскинул руки, готовясь принять в свои объятия этот вихрь из плоти и крови. — Ты так радуешься, будто твоего папу нашли, — с усмешкой заметил Тэкито, наблюдая за этим хаосом. Киро уже прилип к Сонхо, обнимая его так жадно и крепко. — Своего папу я найду на том свете, подождет он там меня немного, а от отца одни расстройства, — выпалил Киро, его лицо сияло широкой, бесстыжей улыбкой. — То ли дело тут. Хоть нытье Джина слушать перестанем. Он тут же поймал на себе взгляд Данте — не гневный, не властный, а тот самый, «попрекрательный», полный такой бездонной благодарности и умиротворения, что даже у Киро на мгновение ёкнуло сердце. Потом, с комедийной галантностью, Киро распахнул дверь машины, сгибаясь в преувеличенно услужливом поклоне. — Ваш лимузин, синьор Ким Сонхо! Домой изволите? Сложив руки в карманы, Данте все еще стоял на крыльце, отстраненный и завороженный. Он наблюдал за этой живой, шумной картиной, за своим счастьем, которое материализовалось и шумело вокруг, и не заметил, как к нему тихо подошел Санто. Тот, не говоря ни слова, сковал его в крепком, молчаливом объятии, в котором была вся их боль, все ошибки и теперь — это новое, хрупкое прощение. Данте перевел на него взгляд, еще влажный от слез, и медленно, почти нежно, обнял в ответ. — Ты заслужил этого, — голос Санто дрожал, срывался, и он сам, смущенный этой слабостью, с нежностью смахивал своим пальцем высыхающие следы слез со щеки Данте. — Больше, чем кто-либо из нас. Как ты вообще, все в порядке? Дышишь еще? Не отводя от него своего сияющего взгляда, Данте улыбнулся. — Теперь все точно в порядке, — тихо сказал он и, потянувшись, прикоснулся губами к макушке Санто в легком поцелуе. И в этот миг мир, который так долго был перекошен и несправедлив, наконец-то, с тихим щелчком, встал на свою ось. Теперь все было правильным.

***

Дорога в Палермо должна была стать триумфальным возвращением. После туринской грязи и крови они ехали домой, к уже зимнему солнцу, к морю, к знакомым улочкам, пахнущим жасмином и солью. В машинах царила уставшая, но светлая атмосфера, всепоглощающее предвкушение покоя и своего рода нормальности. Однако стоило их кортежу пересечь черту города, как этот хрупкий мир рассыпался в прах. Воздух, который должен был быть сладким и теплым, горчил едким дымом. Не Палермо, а филиал ада предстал перед их глазами. Улицы, где еще недавно торговали рыбой и звонко спорили о футболе, теперь были залиты хаосом. Витрины магазинов зияли черными дырами, из разбитых окон лился багровый свет пожаров, а мостовую устилали осколки стекла и разбросанный в панике скарб. Мирные жители с перекошенными от ужаса лицами метались, как подстреленные птицы, их крики сливались в один оглушительный гул отчаяния. — Святая, сука, Мадонна… — прошептал Ачиль с заднего сиденья. Но Санто уже не слышал. Его взгляд, острый как бритва, выхватил из клубящейся толпы знакомую фигуру. Одну из многих, но ту, что вонзила в его сердце нож предательства. Его тело среагировало раньше сознания. Даже не дожидаясь полной остановки машины, он уже был на улице, с силой захлопнув дверь. Глаза его горели холодным огнем. Гастон резко ударил по тормозам, услышав хлопок. — Намджун! Черт возьми! — он ошарашенно огляделся, сжимая руль. Его взгляд скользнул по горящим кварталам, по бегущим людям. — Это полный, абсолютный пиздец. Санто же, не обращая внимания на крики, уверенным, твердым шагом, как гончая, идущая по следу, направился к группе мятежников. Его цель — Домиано Сальваторе, солдат Старой Гвардии Каса, в чьей руке плясало пламя самодельного коктейля Молотова. Резким, как удар хлыста, движением Санто развернул его лицом к себе. Звук пощечины прозвучал громче любого выстрела, оглушив на мгновение весь окружающий хаос. — Какого хрена здесь происходит, Домиано? — голос Санто не кричал, он был низким, животным рыком, исходящим из самой глубины груди. В нем клокотала ярость, но еще больше — жгучее, обжигающее чувство предательства. Домиано, пошатнувшись, провел рукой по раскрасневшейся щеке. В его глазах не было ни страха, ни раскаяния, лишь ядовитое презрение. — Вернулся, скот, — огрызнулся он, его губы искривились в уродливой гримасе. — Свое дерьмо обрюхаченное тоже прихватил, надеюсь? Чтобы новое говно вырастить? Глаза Санто загорелись адским пламенем. Скрежет его зубов был слышен даже сквозь оглушительный гам. Каждая жилка на его шее напряглась. — Как ты смеешь так разговаривать? — его голос зазвенел смертельно опасной сталью. — Я задал вопрос: какого, сука, хрена здесь происходит? Объяснись, тварь! Или ты забыл, кому обязан всем? — Я перед продажной мразью объясняться не собираюсь, — плюнул Домиано, и слюна с каплями крови брызнула на пыльные ботинки Санто. — Объясняться будешь ты, Санто. Перед Каморрой. Перед Люцци. Он едко ухмыльнулся, и в его взгляде мелькнуло лихорадочное торжество. Затем он поднес ко рту свисток, и оглушительный, пронзительный звук разрезал воздух. Мятежники, как по команде, начали отступать, сливаясь с тенями горящих улиц. — Встретимся в Риме, святоша, — крикнул Домиано, уже отступая назад. — С удовольствием буду смотреть на то, как Дон Люцци одним взмахом своей волшебной палочки снесет ваши гнилые, продажные головы с плеч! И он растворился в дыму, оставив Санто стоять посвоего горящего города, с лицом, окаменевшим от ярости, и с сердцем, разрывающимся на части от осознания масштабов предательства. Возвращение домой обернулось вступлением в войну. Воздух застыл, густой и едкий, как яд. Санто стоял, вцепившись в капот разбитой машины. Отступающие спины предателей, некогда своих людей, растворялись в дыму, а в ушах все еще звенел тот оглушительный свист и ядовитые слова Домиано. «Объясняться будешь ты, Санто. Перед Каморрой». — Перед Каморрой? — тихо, но с леденящей душу четкостью проговорил он, обращаясь скорее к самому себе. Дверь машины со скрипом открылась. Из нее вышел Данте. Он не бежал, не суетился. Его появление было медленным и весомым, как движение ледника. Он подошел к Санто, и его взгляд, тяжелый и всевидящий, скользнул по горящему кварталу, по перекошенному от ярости лицу Дона Каса, и, наконец, уперся в спину последнего из исчезающих мятежников. — Ты как? — голос Данте был тихим, но в нем слышался отзвук надвигающейся грозы. — Кто это был? Ты его знаешь? К ним подбежали остальные. Киро с выпученными глазами, сжимая в руке ствол так, что, казалось, металл вот-вот треснет. — Это что, блять, было?! — выкрикнул он, его безумие сейчас вырывалось на свободу больше обычного. — Это Сальваторе? Этот лысый жирный ублюдок? Я ему кишки на уши намотаю! — Домиано? С чего бы вдруг? — задался вопросом Данте. — Я не знаю, — отрешенно ответил Санто. — Я не понимаю. Он сказал, что встретимся в Риме. А еще сказал про обрюхаченное… Санто замер. Он посмотрел на Ачиля. — Откуда они узнали? — спросил Ачиль. — Не думаю, что проблема только в этом, — хрипло заявил Санто. — Такие вопросы мало интересуют Каморру, это больше внутренняя проблема Каса. Дело в чем-то другом, но я пока не понимаю в чем. — Ради всего Святого, давайте вернемся домой и просто нахуяримся. Я не позволю испортить такой прекрасный день зажравшимся римским крысам. Данте лишь смиренно кивнул, притягивая к себе Санто. Его объятие было не просто жестом утешения — это была железная хватка, призванная удержать любимого от немедленного саморазрушения. Он чувствовал, как под ладонью дрожат мышцы спины Санто, напряженные до предела. — Хосок прав, — тихо произнес Данте, глядя поверх плеча брата на пылающие улицы. — Нам нужно немного выдохнуть. Мы со всем разберемся. Санто, все еще тяжело дыша, кивнул. Его взгляд медленно прояснялся, ярость отступала, уступая место холодной, цепкой концентрации. Он провел рукой по лицу, смахивая невидимую пыль унижения. Они вернулись к машинам. Предвкушение покоя сменилось гнетущим, зловещим молчанием. Взгляд Гастона метался по сторонам, выискивая новые угрозы в каждом темном переулке. — Эй, пузатик, — тихо сказал Киро, обращаясь к Ачилю. — Не парься. Пока я дышу, любая сволочь, которая посмотрит на тебя косо, будет гнить в земле. Это я тебе как будущий крестный обещаю. — О Боги, только не ты, — закатывая глаза, проскулил Тэкито. — Меньше пизди, больше слушай свое сердце, которое говорит, что я лучший кандидат, тоска ты моя ходячая, — с язвительным тоном ответил Киро. Ачиль слабо улыбнулся, положив руку на живот. Его сердце все еще бешено колотилось, но слова Киро, грубые и нелепые, стали тем якорем, который немного успокоил его внутреннюю бурю. Кортеж, наконец, свернул на знакомую узкую улочку, ведущую к их семейному особняку. Дом стоял невредимым, как тихая крепость посреди бушующего моря хаоса. Но его стены больше не казались надежными. Едва машины остановились, Данте вышел первым. Он не бросился к дверям, а медленно осмотрел фасад, его взгляд выискивал что-то неладное. Санто последовал за ним, его пальцы нервно барабанили по бедру, возле кобуры. — Чонгук, Тэхен, — распорядился Данте, не поворачиваясь. — Прочешите периметр и допросите всех солдат, которые оставались здесь. Я хочу знать, что здесь происходило в наше отсутствие. Он подошел к тяжелой дубовой двери и толкнул ее. Внутри пахло привычно — воском для мебели и старыми книгами. Но в воздухе висела непривычная тишина. Пустота. Данте прошел в кабинет, Санто — за ним. Он подошел к бару, налил два бокала виски — не элитного, а дешевого, обжигающего горло, того, что пьют, чтобы заглушить боль, а не для удовольствия. Он протянул один Санто. — За семью, — глухо произнес Данте. — За семью, — отозвался Санто, и они разом опрокинули напиток.