FAMIGLIA: Cosa Nostra

Солнечные лучи раннего утра настойчиво пробивались сквозь щели ставней, заливая комнаты особняка Эспозито жидким, растопленным золотом. В танцующей пыли витал не просто свет — витал сам покой, дарованный свыше, тихий и такой хрупкий, что, казалось, одно неверное движение могло его вновь разрушить. Ачиль лежал на руке Тэкито, зарываясь лицом в одеяло, прячась от навязчивого света, но тому было невозможно противостоять. Тэкито лежал безмолвно за спиной Ачиля, погруженный в блаженное оцепенение. Его ладонь скользила по спине Ачиля медленно, вырисовывая невидимые узоры и запоминая каждый изгиб. Другая рука, на которой расположился Ачиль, крепко держала его руку, их пальцы сплелись в нерушимый замок. Его рука замерла на животе Ачиля, прижимаясь к нему ладонью. Тэкито зажмурился, вжимаясь в него всем телом, пытаясь стереть последние невидимые границы.  — Реально ли это? — пронеслось в голове эхом. Но вдруг Ачиль резко, почти по-кошачьи перевернулся, и в одно мгновение их миры поменялись местами. Теперь Тэкито лежал на спине, а Ачиль восседал на нем сверху, зажав его бедрами. Тэкито ахнул от неожиданности, но его ошарашенный взгляд тут же растаял в безмерно нежной, полной обожания улыбке. Ачиль сиял. Его смех, звонкий и беззаботный, словно хрустальный перезвон, наполнил комнату. — Ты такой красивый, — выдохнул Тэкито, и слова его были похожи на молитву. — И тебе доброго, — кокетливо парировал Ачиль, и его взгляд вспыхнул озорными искорками. — Ты по утрам тоже ничего. И он, не дав Тэкито и секунды на ответ, прильнул к его губам. Этот поцелуй стал их тихим землетрясением, сладким падением в бездну. Когда их губы наконец разомкнулись, дыхание сплелось в едином прерывистом ритме. Ачиль, не отрываясь, прикоснулся лбом ко лбу Тэкито. — Я вот проснулся и пока лежал, подумал, что это сон, — прошептал Тэкито. — Поэтому мне пришлось в это проверить. — И каков вердикт? — голос Ачиля звучал приглушенно и хрипло. — Вердикт? — он приподнялся и поцеловал его. — Всю жизнь бы так. Ачиль смеялся в ответ, но тут же резко вскочив с кровати, он подошел к шкафу с одеждой. Он было хотел открыть его, но его взгляд замер на собственном отражении. Он принялся разглядывать себя с головы до ног, а после повернувшись боком, положил руки себе на живот. Его взгляд больше не сиял озорством. Он выглядел волнующимся. Тэкито встал с кровати и подошел к Ачилю. Его руки обхватили Ачиля, прижимая к себе. — Что тебя конкретно волнует? — шепотом спросил он, закапываясь в волосы Ачиля. — Я думаю, что всё, — выдыхая ответил тот. — Имеем ли мы право давать ему жизнь в таком мире? Справимся ли мы? Заслуживаем ли мы этого вообще? Тэкито не ответил сразу. Он лишь крепче прижал к себе Ачиля. — Я знаю, что мы не ангелы, — тихо сказал Тэкито. — Но еще я знаю одно: это наше искупление. Он будет самым любимым и самым защищенным ребенком всей Италии. Тэкито повернул к себе лицом Ачиля, обхватывая его лицо руками. — В конце концов, все мы в курсе, что у него будет, как минимум, один ебнутый дядя, который очень сильно любит расчлененку и огнеметы. И его он будет любить не меньше. Ачиль рассмеялся, обхватывая Тэкито за шею и повисая на нем. Он вновь потянулся за поцелуем. Но как говорится, легок на помине. — А вот и нет! — громоподобный голос прорвался сквозь дверь, за которой явно стояли чьи-то уши. — Любить не меньше — это не про меня. Я буду любить его больше всех, ясно вам?  Дверь с грохотом распахнулась, и на пороге, как монумент собственной значимости, стоял Киро. В одной руке он держал навскидку огромный плюшевого тираннозавра, а в другой — маленький, но зловещий кожаный жилет для младенца с черепами. — Вот! — он торжествующе швырнул игрушку прямо к ногам ошеломленных Ачиля и Тэкито. — Это Рекс. Он будет охранять колыбель от врагов. А это, — Киро с гордостью потряс жилетком, — его первая униформа! Чтоб с пеленок понимал, в какой семье родился. Нравится? Тэкито, поборовший первичный шок, провел рукой по лицу, издав долгий, стонущий звук. — Хосок... Дверь. Стучаться. Хотя бы один раз. Умоляю. — Зачем? — искренне удивился Киро. — Я ж не чужой. Я чувствовал сердцем, что вы тут о важном говорите. О будущем моего крестника. Ачиль, который сначала попытался спрятаться за Тэкито, теперь не мог сдержать смеха. — Я вот все думаю, а нас кто-то спрашивал? — Я сам себе право дал, — объявил Киро, подходя и с любовью разглядывая живот Ачиля. — О, ты уже округлился. Видишь, Юнги, а ты говорил, что от карбонары. Тэкито закатил глаза так, что, казалось, увидел собственный мозг. — Срок еще не такой большой, Киро. Это физически невозможно. — В нашей семье всё возможно! Даже рожать от членов другого клана, — парировал Киро. — Он у нас будет самым быстрым, самым круглым и самым вооруженным младенцем в истории. Я уже договорился, ему сделают персональный дробовик. Игрушечный. Пока что, — добавил он, увидев выражение лиц пары. Он вдруг стал серьезным, положил обе руки на плечи Ачилю и Тэкито, глядя на них с невероятной, почти отцовской нежностью. — Да вы не парьтесь. Со всем справитесь. А если нет... — его лицо снова озарила безумная ухмылка, — ...то ваш ребёнок всегда может посидеть с дядей, который научит его главному: как заминировать манеж и вести переговоры с одногодками с позиции силы. Всё, я побежал, делов сегодня куча. И так же стремительно, как и появился, он вылетел из комнаты, оставив за собой тишину, пахнущую плюшевым динозавром, кожей и абсолютным, но таким привычным, безумием. Ачиль, наконец, рухнул на кровать в обнимку с игрушкой, давясь смехом. — Господи... Он и вправду будет самым ебнутым дядей на свете. Тэкито, смирившись с судьбой в виде Киро, лег рядом и обнял его. — Зато скучно не будет. Ни нам, ни... — он положил руку на живот Ачиля, — ...нашему будущему гангстеру. Смех Ачиля постепенно стих, сменившись тихой, счастливой улыбкой. Все страхи никуда не ушли, но теперь они были приглушены теплом руки Тэкито и абсурдной, но такой надежной уверенностью, что за них всегда будет горой стоять этот сумасшедший, но бесконечно преданный человек, готовый ради их будущего ребенка завалить весь мир плюшевыми динозаврами и кожаными жилетками.

***

В огромном помещении царила звенящая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием масла на сковороде и тихим напеванием Вико. Он стоял у плиты, засунув большие пальцы в карманы своих мягких спортивных штанов. На нем была просторная футболка, пахнущая стиральным порошком и немного Гастоном. Его обычно собранные черты лица сейчас казались размытыми, расслабленными. Война в Турине осталась позади, оставив после себя лишь шрамы, усталость и это хрупкое, драгоценное затишье. Неделя, проведенная в стенах особняка, где они могли просто быть, без выстрелов, подозрений и необходимости скрываться, стала для них обоих бальзамом. На сковороде жарились яичница-глазунья, именно так, как любил Гастон — с хрустящими по краям кружевцами и жидким желтком. Рядом подрумянивались ломтики бекона и нарезанная кубиками картошка с розмарином. Вико наклонился, проверив духовку, откуда тянуло сладковатым ароматом. Он хотел сделать этот завтрак идеальным. Не просто приемом пищи, а еще одним кирпичиком в том самом мирном будущем, которое они начали наконец-то выстраивать. Его отвлек тихий шорох в дверном проеме. Вико обернулся. На пороге стоял Гастон. Он был босой, в простых черных тренировочных штанах и накинутой на плечи, явно не застегнутой рубашке. Его черные волосы были взъерошены, а на обычно холодном, отточенном лице застыло выражение мягкой, не до конца рассеявшейся дремоты. Он потер кулаком глаз медленно и грациозно, и его взгляд упал на Вико. В углу его губ дрогнуло что-то, почти неуловимое, что Вико научился распознавать как улыбку. — Piccolo, ты уже на ногах, — голос Гастона был низким, хриплым от сна. Он не говорил, а скорее выдыхал слова, наполняя их теплом. — А ты как гигантский, сонный кот, — парировал Вико, и его собственные губы растянулись в широкой, беззаботной улыбке. Гастон лениво пересек кухню и пристроился сзади, обвив руками талию Вико и прижавшись подбородком к его плечу. Он глубоко вздохнул, вбирая запахи завтрака и чистого тепла кожи Вико. — Пахнет... раем, — прошептал он ему в шею, и Вико почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. — Это просто яичница с беконом, дурак, — фыркнул Вико, но прижался затылком к его щеке, позволяя этому моменту длиться вечность. Они стояли так несколько минут, молчаливые и безмятежные, пока Вико ловко переворачивал бекон. Война, стрельба, страх — все это казалось дурным сном из другой жизни. Здесь же, на этой солнечной кухне, существовали только они и эта хрупкая, но прочная гармония. — Вчера болтали с Чимином, — тихо начал Вико, нарушая тишину. — Он рассказывал, что они с Тэкито наконец-то смогли сходить на первое УЗИ. Гастон издал негромкий, понимающий звук где-то у него над ухом.  — Да, Юнги после возвращения потом час ходил по кабинету с таким лицом, будто ему показали вечный мир на земле. И одновременно с этим, будто он готов в одиночку штурмовать рай, если с ними что-то случится.  Вико засмеялся, коротко и счастливо.  — Представляю. Это же так... невероятно. Внутри него растет целый человек, — он замолк, и его взгляд стал отрешенным, мечтательным. Он переложил готовую еду на тарелки, и Гастон, не отпуская его, двинулся с ним к столу, как одно целое. Когда они сели, Вико продолжил, его голос стал тише, задумчивее.  — Знаешь, я иногда тоже об этом думаю. Что бы это было если бы... Он не договорил, но Гастон понял. Он понимал Вико всегда, даже без слов. Он отложил вилку и посмотрел на него, его темные глаза, обычно столь пронзительные, сейчас были полны нежности и легкой грусти. — Тэхен, — произнес он мягко. Вико поднял на него взгляд. — Я знаю, о чем ты мечтаешь. Я правда понимаю... Он потянулся через стол и взял его руку в свою, большими пальцами проводя по его костяшкам. — И я бы отдал все на свете, чтобы осуществить эту твою мечту. Чтобы дать тебе тот дом, тот сад, тот смех на заднем дворе, о котором ты, должно быть, тайно грезишь, — голос Гастона дрогнул. Он посмотрел в сторону, на солнечный луч, игравший на полу. — Но я... я не вижу себя в этой картине. Вернее, вижу, но она меня пугает. Вико сжал его пальцы.  — Почему? — Потому что я — не тот человек, Тэхен. Я не знаю, как быть хорошим. Как не сломать что-то хрупкое. Как не передать этому ребенку все свои демоны. Отец же он... — он замолкает, с трудом подбирая слова. — Отец должен быть защитой. А я — оружие. Зазубренное и испытанное в боях. Я не знаю, как перековать себя в нечто иное. Вико слушал его, и его сердце сжималось от боли и любви. Он видел этого сильного, несокрушимого мужчину, вдруг ставшего уязвимым мальчиком, напуганным призраками собственного прошлого. Он высвободил свою руку из его рук, но только для того, чтобы прикоснуться к его щеке, заставив Гастона встретиться с его взглядом. — Слушай меня, Чонгук, — сказал Вико, и в его голосе не было ни тени сомнения. — Да, наша жизнь — это адская смесь. Да, мы оба сломлены и собраны заново, и швы торчат во все стороны. Да, у тебя в характере есть уйма косяков, и ты, блин, реально бываешь невыносимым упрямцем. А я — истеричка с кучей тараканов в голове, загонами и морем обид. Он улыбнулся, и его глаза сияли такой безоговорочной верой, что у Гастона перехватило дыхание. — Но именно с тобой, только с тобой, я впервые в жизни начал видеть хоть какое-то светлое будущее. Не идеальное. Не розовое и не пушистое. Наше. Со всеми нашими промахами, шрамами и скелетами. Но — светлое. Потому что с тобой я чувствую, что мы можем все. Пережить любую войну. Перебороть любых демонов. И если мы сможем пройти через весь этот ад и найти друг в друге то, что нашли, то кто, как не мы, сможет научить нашего ребенка самому главному? Вико приблизился ближе, его шепот был горячим и искренним. — Кто, как не мы, сможет научить его тому, что даже из самого темного прошлого можно прорости в счастье? Что любовь — это не про идеальных людей, а про то, чтобы находить кусочки друг друга и складывать их в единое, прочное целое. Ты — моя защита. И ты будешь защитой для нашего ребенка. Не потому, что ты идеальный, а потому, что ты — стена. Моя стена и опора. И я верю в тебя больше, чем в себя. Гастон смотрел на него, и ледяная стена его страхов под этим взглядом начала таять. В его глазах блеснула влага, которую он даже не пытался скрыть. Он видел не просто мечту в глазах Вико. Он видел их общее будущее. Реальное, трудное, но невероятно желанное. Он наклонился и прижался лбом к его лбу, закрыв глаза. — Боже, какая сопливая, но приятная херня, — прошептал он, но в его голосе не было ничего, кроме обожания. Вико громко рассмеялся. Они сидели так, в лучах утреннего солнца, за столом, полным еды, их завтрак остывал, но никому из них не было до этого дела. Впереди был новый день, новая жизнь, полная вызовов. Но в этот миг, в этой тихой кухне, они нашли то, за что сражались все эти годы. И Вико знал — его мечта уже не была просто мечтой. Она начиналась здесь и сейчас, с этого человека, с этого тихого утра, с этой веры, которая была сильнее всех их страхов, вместе взятых.

***

Вечернее солнце отливало золотом и пурпуром, заливая сад за особняком Эспозито теплым, умиротворяющим светом. Длинные тени от кипарисов лениво тянулись по идеально подстриженным газонам, а в воздухе витал густой, сладкий аромат цветущего жасмина. В этом уголке рая, казалось, не было места тревогам. Данте и Санто шли неспешно, под руку, их шаги мерно отбивали ритм на каменной дорожке. Плечо Санто мягко касалось плеча Данте, и в этом простом прикосновении был целый мир — доверие, опора и безмолвное понимание. Несколько минут они молчали, наслаждаясь тишиной и присутствием друг друга. Но Данте чувствовал легкое напряжение в мышцах руки Санто, ощущал, как тот временами чуть глубже вдыхает, словно готовясь сказать что-то тяжелое. — Птицы сегодня особенно громкие, — наконец произнес Санто, его голос был тихим и задумчивым. — В Неаполе, в саду у особняка, они тоже так, наверное, пели. Пока не началась стрельба. Данте мягко сжал его руку. — Здесь стрелять некому. Если только Киро не решит поохотиться на белок из пулемета. Санто хмыкнул, но это был печальный звук. Он остановился, глядя на розовый куст, но не видя его. — Мне звонил Рено, — начал он, и его пальцы непроизвольно сжали рукав пиджака Данте. — Бунт не утихает. Старая гвардия, те, кто помнит моего предшественника, распускают слухи. Говорят, что я... что я стал мягким. Что позволил предателю уйти безнаказанным и теперь сплю с врагом. Он произнес это последнее слово беззвучно, почти шепотом, как будто оно обжигало ему губы. — Чимин не предатель, — твердо сказал Данте, поворачиваясь к нему. — Он проявил больше чести и преданности, чем все эти старые псы, вместе взятые. — Я знаю, Джин. Но... они просто не видят этого. Они видят только слабость, — Санто тяжело вздохнул и потянулся во внутренний карман пиджака. Он достал плотный кремовый конверт с твердой печатью. — А сегодня пришло это. Из Рима. От Высшего Совета Каморры. Он не вскрывал его. Просто держал в руках, как будто оно весило сто килограммов. — У меня плохое предчувствие, Джин. Они десятилетиями не проявляли интереса к делам Каса, пока мы исправно платили им и не высовывались. Это письмо... оно просто воняет судом. А возможно, и приговором.  Данте аккуратно взял конверт из его дрожащих пальцев и сунул его обратно в карман Санто. — Потом, — сказал он мягко, но непреклонно. — Сейчас не время для их игр. Что бы там ни было, мы с этим разберем. Вместе. Эспозито и Каса. Мы только что выиграли бойню в Турине. Нас не испугают старики в Риме, которые ничего тяжелее своего члена и ручки с пером в жизни не держали. Санто рассмаялся и снова взял Данте под руку, и они продолжили прогулку, но теперь Данте вел его, уверенно направляя к беседке, утопающей в виноградных лозах. — Я боюсь, Джин, — признался Санто, и его голос впервые за вечер дрогнул, сбросив маску холодного дона. — Точнее, я не боюсь смерти. Я боюсь потерять все это, — он широким жестом обвел сад, особняк, а потом его взгляд упал на лицо Данте. — И я боюсь потерять тебя. Все, что у меня было до этого: власть, уважение, страх — это была просто железная скорлупа. Пустота. А теперь у меня есть семья. Настоящая. И я совершил так много ошибок, Джин. Слишком много. И тот факт, что ты доверяешь мне, что ты любишь меня. Для меня это какое-то благословение. Они вошли в прохладную тень беседки. Данте остановился и повернулся к нему, взяв его лицо в свои ладони. Его большие, сильные руки были на удивление нежными. — Слушай меня, милый, — сказал Данте, и его карие глаза были бездонными и полными такой силы, что у Санто перехватило дыхание. — Мы все совершали ошибки. На наших руках кровь, и наши души в шрамах. Но именно это и делает нас теми, кто мы есть. И именно поэтому мы можем ценить то, что у нас есть сейчас. Ты не один. Твое бремя — теперь наше общее бремя. Твои враги — наши враги. А твое счастье, — Данте наклонился и легонько прикоснулся лбом к его лбу. — Мое счастье. Санто закрыл глаза, позволяя этим словам смыть волну страха. Он обнял Данте за талию, прижавшись к нему. Слезы предательски наполнили глаза. — Я хочу, чтобы это длилось вечно, — прошептал он. — Этот сад. Этот мир. Я хочу видеть, как Чимин и Юнги растят своего ребенка. Хочу сносить истерики Тэхена и циничные шутки Хосока за общим столом. Хочу продолжать спорить с упрямым Чонгуком. Хочу, чтобы ты больше никогда не смотрел на меня как на врага. — Так и будет, — уверенно сказал Данте. — Мы построим это. Не силой страха, а силой этой семьи. Мы заложим новый фундамент. Для нас. Для них, — он кивнул в сторону особняка, где за окнами мелькали тени братьев. — И для тех, кто придет после нас. Наши дети не будут знать о войне, Намджун. Я даю тебе слово. Они стояли, обнявшись, в центре беседки, пока последние лучи солнца уступали место вечерним сумеркам. Грядущие бури — бунт в Неаполе, письмо из Рима — никуда не делись. Но здесь и сейчас, в этом саду, они казались такими далекими. Потому что они были друг у друга. И это было сильнее любого приговора, страшнее любого врага. Это было их наследие. И они были готовы защищать его до конца.

***

Особняк Эспозито погружался в вечернюю дремоту. Киро, бредя по коридору после ужина и насвистывая какой-то бессвязный мотив, заметил на столе в прихожей, где обычно складывали почту, небольшую картонную коробку. Его имя и адрес были напечатаны на белой этикетке кривым, безликим шрифтом. Обратного адреса не было. — Опа! Таинственный поклонник объявился, — провозгласил он на весь холл, подбрасывая коробку в воздух и ловя ее. — Надеюсь, там не взрывчатка. А то Джин опять читать будет лекцию о «технике безопасности при разборе почтовых бомб», блять. Он потряс коробку у уха. Ничего не звякнуло, не зашипело. С видом первооткрывателя он зашагал в свой кабинет, швырнул коробку на стол и уселся в кресло, закинув ноги на столешницу. — Ну-с, посмотрим, что нам тут прислали, — пробормотал он, с комической серьезностью вытаскивая из ящика стола складной нож. Лезвие блеснуло, щелкнув с угрожающей четкостью. Он разрезал скотч с преувеличенной осторожностью, словно сапер, обезвреживающий мину. Внутри, утопая в пупырчатой пленке, лежала обычная, ничем не примечательная флешка. Ни записки, ни намека на отправителя. Веселье мгновенно схлынуло с его лица, уступив место холодной, цепкой настороженности. Его пальцы, только что такие развязные, сомкнулись вокруг маленького устройства с неестественной жесткостью. — Флешка... Оригинально, — тихо прошипел он, и в его голосе впервые за вечер не было и тени шутки. Он достал свой защищенный ноутбук, запустил его и, не отрывая взгляда от флешки, воткнул ее в порт. На экране появилось два файла. VIDEO_001.mpg  READ_ME.txt. Сердце Киро, обычно такое спокойное, вдруг заколотилось с неприятной, тяжелой силой. Он щелкнул по видеофайлу. Качество было так себе, съемка была сделана скрытой камерой где-то в углу. Бар. Узнаваемый бар нейтральной территории, где они часто бывали лет шесть назад. На экране был он. Моложе, с диким, пустым взглядом. Он был под кайфом, это было видно невооруженным глазом — зрачки расширены, движения размашистые и неуклюжие. Он приставал к худому, темноволосому омеге, который явно пытался от него отстраниться, отвести взгляд, уйти. А потом его инстинкты, искаженные наркотиками и врожденной агрессией, вырвались на свободу. Он видел, как его молодая версия грубо прижала омегу к стене, заглушая его тихие, испуганные протесты своим весом и силой. Он видел, как тот плакал. Он видел свое собственное лицо — жестокое, лишенное всякой эмпатии, одержимое только одной животной потребностью. Киро отпрянул от экрана, будто ударило током. Его собственное дыхание стало частым и прерывистым. Рука сама потянулась ко рту. — Нет... — вырвался у него сдавленный стон. — Этого... этого же не было? Но это было. И он это помнил. Туманно, обрывками, как пьяный кошмар. Ту ночь. Таблетки, которые он тогда попробовал от скуки. И этого омегу. Он помнил его испуганные глаза. Но утром он все списал на наркотический бред, на очередную галлюцинацию. Забыл. Вытеснил. Как он всегда тогда это делал. С дрожащими пальцами он закрыл видео и щелкнул на текстовый файл. Сердце бешено колотилось в груди, громко отдаваясь в ушах. Текст был коротким и безжалостным, как удар ножом в спину. Дорогой Киро. Надеемся, тебе понравилось видео. Мы нашли его в архивах одного закрытого заведения. Думаем, тебе будет интересно узнать личность твоего маленького развлечения той ночью. Его звали Сону. Единственный родной брат Дона Санто. Как тесен мир, не так ли? Через два дня после вашей милой встречи его нашли в водах у моста. Самоубийство. Официально. Эта флешка у тебя — лишь копия. Оригинал уже в пути на стол Дону Санто. С наилучшими пожеланиями, Стидда. Мир остановился. Звуки дома — скрип половиц, отдаленный смех Вико — все исчезло, затянутое оглушительным гулом в его голове. Киро медленно отодвинулся от стола, его лицо стало мертвенно-бледным. —Родной... брат? — прошептал он, и слова повисли в воздухе, ядовитые и невыносимые. Он посмотрел на свои руки. Те самые руки, которые только что держали флешку. Руки, которые шесть лет назад совершили это. Он видел их запачканными грязью, кровью, но это... это было иное. Это было что-то непростительное. Весь его хрупкий, только что отстроенный мир — союз с Каса, доверие Санто, тепло семьи, которое он впервые за долгие годы ощутил по-настоящему, — все это в одно мгновение превратилось в пыль. В пепел. Он представил себе лицо Санто, когда тот вскроет конверт. Его холодные, умные глаза, читающие это письмо. Его лицо, когда он посмотрит это видео. Узнает в озверевшем альфе лицо человека, которого считал... кем? Другом? Братом? Союзником? Это уничтожит все и всех. Данте, Ачиля, Тэкито, Вико, Гастона. И Санто. Все, что они строили с таким трудом последние пару месяцев, будет растоптано, разорвано в клочья ненавистью и болью, которую он, Киро, принес в их дом. Он резко встал, едва не опрокинув кресло. Его тело била мелкая, неконтролируемая дрожь. Он подошел к окну и уперся лбом в холодное стекло, глядя в темноту сада, которая теперь казалась ему отражением его собственной души. Он был бомбой, которую Стидда только что подложили под фундамент их семьи. И таймер уже тикал.

***

Перед особняком Эспозито царила оживленная, но напряженная суета. Два черных внедорожника клана Каса, их двигатели тихо порыкивали, были готовы к отправке. Воздух был густым от невысказанных тревог и горьковатой сладости прощания. Вико, кусая губу, поправлял воротник Гастона с преувеличенной серьезностью. — Смотри не задерживайся, — бормотал он, стараясь говорить строго, но в его глазах светилась нежность. — И если там хоть один мудак косо на вас посмотрит — сразу звони. Мы с Киро примчимся, устроим им второе издание Помпей. Гастон, обычно властный, позволял ему это, его губы тронула легкая улыбка. — Успокойся, истеричка. Я просто наведу порядок в своем доме. Это не Турин, — он потянулся и, забыв на мгновение о всех условностях, крепко обнял Вико, прижав его к себе. — Береги себя. И его, — тихо добавил он, имея в виду Ачиля. Немного поодаль Данте говорил с Санто. Они стояли близко, их позы были формальными для постороннего глаза, но пространство между ними искрило глубокой, молчаливой связью. — Ты звонишь при первой же угрозе, — тихо, но властно говорил Данте, его пальцы сжали предплечье Санто. — Не играй в героя. Мы сейчас на одной веревке. Один рывок — и упадем оба. Санто кивнул, его взгляд был серьезным.  — Я буду на связи. Обещаю, — он хотел сказать больше, но слова застряли в горле. Вместо этого он просто сжал его руку в ответ, и в этом жесте была целая исповедь. Ачиль, которого по общему решению оставили под защитой Эспозито, стоял на ступенях особняка рядом с Тэкито. Он пытался улыбаться, но его лицо было бледным. — Передай Рено привет, — крикнул он Гастону, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Передам, малыш, — кивнул тот. Тэкито молча обнял Ачиля за плечи, его взгляд был прикован к уезжающим, полный немой поддержки. И на периферии этого всего, прислонившись к косяку двери, стоял Киро. Его обычная буйная энергия куда-то испарилась. Он был неестественно тих и неподвижен, его взгляд был устремлен внутрь себя, в какой-то собственный, страшный ад. Он смотрел на Санто, и каждый мускул его лица был напряжен до боли. Когда прощания подошли к концу и Гастон с Санто направились к машинам, Киро будто встряхнулся. Он сорвался с места с привычной клоунадой, но она звучала фальшиво, как треснувший колокольчик. — Ну что, Чонгук, не забудь мой сувенир! — крикнул он, хлопая Гастона по спине с такой силой, что тот кашлянул. — Привези мне что-нибудь милое и недорогое. Какого-нибудь мафиозного плюшевого неаполитанского ослика! Гастон лишь покачал головой, но в его глазах мелькнула привычная снисходительная улыбка. Затем Киро подошел к Санто. Его ухмылка стала еще шире, еще более натянутой. — А ты, Ваше Высочество, смотри там, в Неаполе, не закисни без нашего светлого общества, — он потянулся, чтобы обнять Санто, но в последний момент это больше походило на резкое, неуклюжее похлопывание по спине. — Возвращайся быстрее. А то... а то Джин тут без тебя скучать начнет, как дурак, да. И тут случилось нечто. Отстраняясь, Киро встретился взглядом с Санто. И его собственные глаза, всегда такие насмешливые и бесстыжие, вдруг предательски наполнились влагой. Он резко моргнул, отвел взгляд и фыркнул, делая вид, что попала соринка. Санто, всегда проницательный, нахмурился. — Хосок? С тобой все в порядке? — Да что со мной может быть? — голос Киро сорвался на высокой, неестественной ноте. Он быстро протер лицо рукавом. — Это аллергия. На твой пафосный аромат. Духи неаполитанских королей, блять. Фу. В общем, счастливо оставаться. И он, не дожидаясь ответа, развернулся и почти побежал обратно в дом, оставив всех в легком недоумении. — Что с ним? — удивленно спросил Гастон, уже садясь в машину. Санто проводил взглядом убегающую фигуру, и в его глазах мелькнула тень беспокойства, но он лишь пожал плечами. — Хосок есть Хосок. Поехали. Машины тронулись и вскоре скрылись за воротами. Данте, проводив их взглядом, тяжело вздохнул. Его инстинкты подсказывали ему, что дело не только в отъезде союзников. Он обменялся понимающими взглядами с Тэкито и Вико и направился вглубь сада. Он нашел Киро у дальнего фонтана. Тот сидел на краю, сгорбившись, и смотрел на воду, но взгляд его был пустым. Он не реагировал на приближение. — Не думал, что ты так растрогаешься от прощания с ними, — начал Данте, стараясь, чтобы в голосе звучала легкая шутка. Он сел рядом.  Киро не повернулся. Он долго молчал, а когда заговорил, его голос был низким, хриплым и абсолютно лишенным всяких эмоций. — Джин. Ты помнишь тот мой период? Года четыре-пять назад. Когда я баловался разной дрянью. Сильно баловался. Данте насторожился. Веселье мгновенно испарилось. — Помню, — ответил он тихо и надрывисто. — Мы тогда чуть не потеряли тебя. Но ты справился. Выбрался. Киро кивнул, сгорбившись еще сильнее, словно под невидимым грузом. — Я тогда не все помнил. Отрывками. Галлюцинации, бред. Я списывал на это. На дурь, — он сжал кулаки так, что кости побелели. Потом резко поднял голову и посмотрел на Данте. Его глаза были полны такой первобытной паники и отчаяния, что у Данте похолодело внутри. — Джин, — выдохнул Киро, и его голос сорвался. Он схватил Данте за плечи, впиваясь в него пальцами. — Мне пиздец как нужно кое-что тебе рассказать. Прямо сейчас. И это... это хуже, чем все, что ты можешь представить. Небо над ними в миг начало сгущаться, окрашивая все в синие, холодные тона. Тишину нарушал лишь тихий плеск воды в фонтане и прерывистое, тяжелое дыхание Киро. Данте молча положил свою ладонь поверх сжимающих его плеч рук Киро. Твердый, ободряющий жест. Он не произнес ни слова, давая ему время собраться с мыслями. И Киро выложил все. Слова лились из него, бессвязные, обрывочные, полные самоотвращения. Он рассказал о коробке, о флешке, о видео, которое вывернуло наизнанку все его вытесненные воспоминания. Он описал того омегу, его испуганные глаза, свое остервенелое, отупевшее от наркотиков лицо. А потом он произнес имя, которое прозвучало как приговор. — Его звали Сону. Единственный брат Намджуна по данным ебаной Стидды. Воздух вырвался из легких Данте со свистом, будто его ударили в солнечное сплетение. Он отшатнулся, его рука сама собой соскользнула с рук Киро. Несколько секунд он просто смотрел на него, не в силах осознать масштаб катастрофы. — Ты уверен? — наконец выдохнул он. — Может, это подделка? Провокация? Намджун мне ничего не рассказывал ни о каком своем брате. — Я уверен! — крик Киро прозвучал дико и отчаянно, эхом разнесясь по затихающему саду. Он снова сгорбился, сжав голову руками. — Я все помню, Джин! Если бы ты его видел, ты бы понял, что они пиздец как похожи. А я тогда просто не знал, кто он! Я думал... я списал на бред. А он покончил с собой. Через два дня. Он поднял на Данте мокрое от слез лицо. — Оригинал флешки уже у Намджуна. Она придет ему с каким-нибудь ебучим курьером. Может, завтра. Может, сегодня. И всё. Я уничтожил его брата. Я уничтожил его семью еще до того, как мы вообще встретились. И я просто разрушил нашу семью. Данте сидел, ошеломленный, пытаясь переварить этот чудовищный факт. Его мозг, всегда такой быстрый и расчетливый, отказывался работать. Перед ним сидел не просто его брат. Перед ним сидел его безумный, но преданный Хосок. Перед ним сидел насильник и убийца семьи человека, который стал частью его жизни. Неотъемлемой частью. Он видел, как рушится хрупкий мир. Видел, как Санто получает это письмо. Видел ненависть в его глазах. Видел, как он мечется между злобой и любовью. Видел, как Тэкито и Ачиль вновь оказываются на перепутье. Видел, как Гастон и Вико оказываются перед невозможным выбором. Война между Эспозито и Каса, которая может унести жизни, которые они только что начали отстраивать. И самый страшный, самый подлый вопрос, который тут же возник в его голове: кого он выберет? Брата, который был с ним всю жизнь, через кровь и смерть? Или человека, который за пару месяцев сумел занять в его душе место, которого не занимал никто и никогда? — Боже, блять, Хосок, — прошептал Данте, проводя рукой по лицу. — Что же ты наделал? — Я знаю! — простонал Киро. — Я знаю, Джин! Я — чудовище. Я — та гниль, которую все в нас видят. И я... я не могу это исправить. Я не могу воскресить его брата. Или не могу отмотать время назад и не делать того, что я с ним сделал. Просто не могу! Он вдруг встал на колени перед Данте, схватив его за руку в отчаянном, почти истерическом порыве. — Выгони меня, Джин. Отрекись. Скажи, что я самовольничал, что я отбившийся от рук ублюдок, которого ты давно не контролируешь. Отдай меня Намждуну. Пусть он сделает со мной, что захочет. Расчленит, сожжет. Это его право. Спаси семью. Спаси их. Пожалуйста. Я не хочу портить вам всем жизнь. Слезы текли по его лицу ручьями, смывая весь его напускной цинизм, всю браваду, обнажая того испуганного, израненного мальчика, которым он всегда был внутри. Данте смотрел на него, и его сердце разрывалось на части. Гнев, жалость, ужас, ответственность — все смешалось в один клубок. Но он не видел перед собой монстра. Он видел своего брата, сраженного грузом ужасной правды, которую он сам от себя скрывал годами. Он медленно поднялся и, не говоря ни слова, потянул Киро за собой. Не как каратель, а как опора. Он обнял его, прижал к себе, чувствуя, как то тело, всегда такое сильное и неуязвимое, сейчас безудержно дрожало. — Нет, — тихо, но очень четко сказал Данте. — Я тебя не отдам. Киро замер в его объятиях. — Ты — мой брат. Ты — Эспозито. Мы не бросаем своих. Никогда. Он отстранился, держа Киро за плечи, и посмотрел ему прямо в глаза. — Ты совершил чудовищную ошибку. Непоправимую. И да, нам за это предстоит ответить. Но мы будем отвечать вместе. Как семья. — Джин, он убьет меня. И будет прав, — выдохнул Киро. — Возможно, — холодно согласился Данте. — Но он не тронет тебя без разговора со мной. А этот разговор... он будет не легким. Он отпустил его и сделал шаг назад. — Ты не сбежишь. Ты не спрячешься. Ты останешься здесь и будешь ждать. Когда или если Намджун получит эту флешку, я буду с ним говорить. — Что ты ему скажешь? — прошептал Киро. — Правду, — ответил Данте. — Всю правду. И предложу ему выбор. Его месть или будущее нашей семьи. Он имеет право на любой ответ. Данте повернулся и пошел к дому, его фигура в казалась огромной и одинокой. На пороге он остановился, не оборачиваясь. — А пока нам стоит молиться, брат, чтобы в нем было достаточно мудрости, чтобы понять, что разрушение нашей семьи не воскресит его брата. И что одна трагедия не должна порождать другую. Дверь закрылась за ним, оставив Киро одного. Он остался стоять на коленях у фонтана, его тело содрогалось от беззвучных рыданий. Он был бомбой, и таймер отсчитывал последние секунды. Но теперь он знал, что его брат не отступит. И это знание было одновременно и спасением, и самым страшным приговором. В особняке пахло выпечкой и надеждой, но в воздухе уже висел невидимый, отравленный серой смрад грядущей бури. И все, что они могли сделать, — это ждать.