FAMIGLIA: Cosa Nostra

Прошло 7 дней.

Горе, как смог после взрыва, осело толстым слоем на особняке Эспозито. Оно въелось в стены, в ковры, в воздух, которым было тяжело дышать. Казалось, сама жизнь здесь замедлилась, приглушилась, одетая в траур. Данте исчез. Не физически — он оставался в своих покоях, но того Данте, громкого, яростного, с искоркой безумия в глазах, больше не было. Он сидел у камина, в котором не разводили огонь, укутавшись в старый свитер, и смотрел в одну точку. Он потерял больше, чем брата по оружию, по клану. Он потерял свою тень на солнечной стороне, того, кто всегда был рядом: в диких пьянках после удачных дел, в молчаливых бдениях у больничной койки, в моментах, когда тяжесть их мира грозила раздавить. Киро был его клапаном сброса давления, его совестью и его безумием одновременно. Теперь внутри Данте осталась лишь гулкая, холодная пустота, и он ушел в нее с головой, не отвечая на тихие слова поддержки Санто или его осторожные прикосновения. Воспоминания резали больнее ножа.

***

Данте проверял оружие в десятый раз, пытаясь заглушить внутреннюю дрожь. В его комнату без стука ввалился Киро. В руках у него была гитара, которую он украл Бог знает где, и бутылка дешёвого вина. — Собираешь атмосферу трагического героя? — спросил он, плюхаясь на кровать. — Собираюсь сосредоточиться, — огрызнулся Данте. — Скучно, — протянул Киро и ткнул пальцем в струны. Раздался жалобный звук. — Ладно, слушай. Я тут написал гимн. — Гимн чему? — Нашей будущей непобедимости! Или нашей эпической гибели. Зависит от завтра. В любом случае, надо войти в историю с песней! И он начал «петь». Точнее, орать под дикие, нестройные аккорды что-то про «пули как конфетти» и «Дона в пижаме из шелка». Это было ужасно. Невыносимо. Данте затыкал уши, кидал в него подушками, требовал замолчать. Но через десять минут он уже сидел, обхватив голову руками, и тихо хохотал, потому что альтернативой был бы нервный срыв. — Ладно, ладно, — смилостивился Киро, откладывая гитару. — Просто запомни, Данте. Если всё пойдёт по пизде, представь, что это один из моих концертов. И тогда смерть покажется тебе избавлением. Они просидели так до утра, попивая то самое кислое вино. И когда настало время выдвигаться, страх куда-то ушёл. Осталась лишь раздражённая нежность к этому идиоту и странная уверенность, что пока они вместе, они как-нибудь выкрутятся.

***

Воспоминания резали Данте. Потому что они были не о подвигах, не о крови, не о мафиозном кодексе. Они были о том, что среди всего этого ада у него был человек, который мог превратить панику в фарс, страх в абсурд, а одиночество — в шумное, надоедливое, но такое живое братство. И никому больше не пришло бы в голову устроить какой-нибудь ад на кухне, катить игрушечную гранату на переговорах или писать ужасные песни перед боем. Мир стал в миг жутко правильным, рациональным, упорядоченным. И совершенно безжизненным. Как лазанья без «секретного ингредиента» Киро, который, как теперь понимал Данте, и был самой сутью Киро — этой безумной, неправильной, незаменимой любовью.

***

Вико не плакал. Он просто сидел на кровати Киро, на неидеально заправленных шелковых простынях, которые тот так ненавидел. В комнате витал легкий, почти неуловимый запах его любимого парфюма, смешанный с запахом пороха, который все еще не выветрился из вещей. Вико смотрел в пустоту перед собой, его лицо, обычно такое выразительное, было маской из мрамора. Он сломался внутри, но наружу это не прорывалось — лишь легкая дрожь в сжатых кулаках и неестественная неподвижность.

***

Вико тогда было лет четырнадцать. Он только что вернулся с «боевого» задания Коза Ностры — первой серьёзной порки, которую устроил ему старый крёстный отец за проваленную, мелкую, но важную операцию. Не физически — морально. Унизительно, при всех. Вико заперся в своей комнате, полный яростного стыда и желания провалиться сквозь землю. Он был трезвомыслящим, амбициозным и только что получил урок, что этого недостаточно. Он сидел на полу, спиной к двери, стиснув зубы, чтобы не выдать ни звука. Вдруг в замочной скважине что-то щёлкнуло, и дверь с тихим скрипом приоткрылась. На пороге возник Киро, которому тогда было около девятнадцати. И на нем был костюм супергероя. Самодельный. Из синей пододеяльницы с нарисованным маркером знаком молнии на груди, и красные плавки поверх штанов. В руках он держал детский пузырчатый меч и серьёзнейший вид. Вико, ошеломлённый, просто уставился, забыв на миг про стыд. — Не бойся, гражданин! — провозгласил Киро громким шёпотом, входя и драматично озираясь. — Капитан обнимашка на страже! Мне поступил сигнал о нападении полчищ тоски и уныния на этого прекрасного… — он прищурился, глядя на Вико, — …зайчика! Да, именно. Ты будешь моим зайчиком. — Убирайся, никакой я не зайчик, — сипло процедил Вико, но углы его губ уже предательски задёргались. — Не могу! Кодекс Капитана обнимашки не позволяет, — Киро принял боевую стойку, размахивая пузырчатым мечом. — Я должен нейтрализовать угрозу. Сначала — источник зла! — Он подскочил к стене и начал «сражаться» с тенью от торшера, нанося ей тычковые удары мечом и издавая смешные звуки. — Видишь? Он уже отступает. Его сила — в твоей печали, а я её отбираю. Вико, несмотря на всю ярость и унижение, фыркнул. Звук вырвался против его воли. — Ага, первая победа! — ликовал Киро. — Теперь — этап два: защита сердца зайчика от проникновения ядовитых мыслей, — он швырнул меч в угол и, к ужасу Вико, достал из-за пояса пузырёк с мыльными пузырями. — Это — волшебный щит радости. Каждый лопнувший пузырь забирает одну плохую мысль. Доверься науке. И он начал с серьёзным видом выдувать пузыри, направляя их на ошеломлённого Вико. Те лопались об его взъерошенные волосы, нос, колени. — Вот этот, — говорил Киро, указывая на лопнувший пузырь, — только что унёс мысль «я неудачник». А этот — «все меня презирают». О, смотри, двойной пузырь. Он забрал сразу «крёстный отец — козёл» и «я сейчас расплачусь». Вико уже не мог сдерживаться. Он смеялся. Тихо, с истеричной ноткой, смеялся, сидя на полу, в то время как его девятнадцатилетний брат в плавках поверх штанов дул на него мыльные пузыри и бормотал чушь про Капитана обнимашку. — Ладно, — наконец сказал Киро, опустошив пузырёк. — Угроза нейтрализована. Осталось завершающее — ритуал запечатывания. Он подошёл и плюхнулся на пол рядом с Вико, сбросив с себя супергеройскую накидку. Его лицо стало серьёзным, по-взрослому тёплым. — Слушай, зайчик, — сказал он уже без клоунады. — Всех здесь когда-нибудь нагибают. Даже меня, даже Данте. Особенно Данте, он для этого как магнит. Весь фокус в том, чтобы потом не остаться согнутым, — он ткнул пальцем в лоб Вико. — У тебя тут, внутри, стальной стержень. Я вижу. Они сегодня его погнули. Ну и что? Завтра ты его выпрямишь. А пока… — он обнял Вико за плечи, прижав к себе. — Пока Капитан обнимашка несёт службу. Бесплатно. Круглосуточно. Без выходных. Вико, обычно ненавидевший такие сантименты, не стал отталкивать его. Он сидел, уткнувшись носом в плечо брата, и чувствовал, как ком стыда и злости в горле потихоньку тает, сменяясь чем-то другим — неловким, тёплым и очень крепким. Он был не один. У него есть этот дурак в плавках, который ради него готов выглядеть идиотом, лишь бы тот не плакал. — И вообще, — добавил Киро уже вкрадчивым тоном, — я слышал, этот старый козёл, который тебя отчитал, на днях сел на диету. И у него… геморрой. Так что карма уже в пути. Мы можем начать праздновать.

***

Гастон принес два стакана и бутылку крепкого виски. Он не говорил банальностей. Он просто сел на пол рядом с кроватью, спиной к стене, налил два стакана до краев. Одну протянул Вико. Тот машинально взял. Они пили молча, глоток за глотком, и с каждым глотком Гастон как бы принимал часть этой немой агонии на себя, деля ее тяжесть пополам в тишине, которая была громче любых слов. Капитан Обнимашка. Без выходных. Служба, похоже, действительно была круглосуточной. До самого конца. И теперь, когда эта служба прекратилась, мир для Вико лишился не просто брата. Он лишился своего личного, дурацкого, непобедимого супергероя. И эта тишина после смеха, после всех нелепостей, пузырчатого меча и лопнувших мыльных пузырей, была самым громким звуком на свете.

***

В саду, на качелях под старым оливковым деревом, тихо раскачивался Ачиль. Здесь Киро, тогда еще настороженный и временами дико колючий, дал ему своё первое и самое важное обещание. — Я подписал себе смертный приговор, Киро, — сдавленно прошептал Ачиль. — А я его отменяю, — произнес Киро. Ачиль плакал беззвучно. Крупные слезы катились по щекам и падали на мягкий плюшевый бок зеленого динозавра, которого он сжимал в руке. Второй рукой он обнимал свой живот, как бы защищая малыша от той же боли, что разрывала его самого. Он шептал что-то, обращаясь то к Киро, то к нерожденному ребенку, прося прощения у обоих. У одного за то, что не смог спасти, а у другого за то, что он лишился того, кто ждал его на этом свете, казалось, больше всех.

***

Санто стоял в кабинете перед большим семейным портретом Эспозито. Он смотрел на еще юного, дерзко ухмыляющегося Киро. Санто смотрел на эти глаза, запечатленные маслом. Боль в его груди была острой и точной, как удар стилета. Он простил его. Простил в тот момент, когда услышал его последние слова по рации. Но он не успел сказать этого ему. Не успел снять эту чудовищную тяжесть с его плеч. И теперь это несказанное прощение висело между мирами, не находя адресата, превращаясь в собственную, глухую пытку. Он проиграл. Врагу, судьбе, обстоятельствам. И потерял того, кого уже успел снова, по-новому, начать считать своим.

***

Тэкито казался странно сосредоточенным. Его глаза, опухшие от слез в первые часы, теперь горели не скорбью, а лихорадочным, почти безумным огнем. Он не сидел на месте. Он наблюдал. Он вспоминал. Каждую деталь. Каждое слово. Каждый взгляд.

***

Тэкито провёл 36 часов на ногах, выстраивая алиби для одной операции Данте. Его голова гудела, веки слипались, а в желудке скреблись кошки. Он пришёл в общую гостиную особняка с одной целью: заварить себе кофе крепости дорожного асфальта и дожить до утра. Кофемашина стояла нетронутой, сияя хромированными боками. Рядом — пачка его любимого, чёрного как грех, эспрессо от мелкого тосканского производителя, которого Тэкито боготворил. Он засыпал зерна, поставил чашку и нажал кнопку. Из носика хлынула не тёмная ароматная струя, а нечто розовато-пузырчатое. С шипением и пеной. В воздухе повис сладковатый, химический запах клубники. Тэкито замер. Мозг, перегруженный недосыпом и стрессом, медленно обрабатывал информацию. Он смотрел на чашку, наполняющуюся розовой пеной, как на инопланетный артефакт. Из-за угла коридора, старательно изображая невинность, вышел Киро. Он пристроился на дверном косяке, скрестив руки. — Ну что, Тэк-мэк? — сладко спросил он. — Готовишь себе волшебный эликсир бодрости? Или уже перешёл на десертные напитки? Клубничный капучино — смелый выбор для мафиозного консильери. Бунтарский дух! Тэкито медленно повернул к нему голову. В его взгляде было обещание медленной и мучительной расправы. — Что. Ты. Сделал. — Я? — Киро приложил руку к груди. — Я лишь обогатил твою скучную, чёрную, как твоя душа, жизнь каплей цвета и веселья! Точнее, целой капсулой. Ограниченная серия, вкус «Летняя клубника»! Купил на распродаже. — Ты подменил мои кофейные капсулы? — Не все! — поспешил заверить Киро. — Только двадцать из двадцати пяти. Остальные пять — сюрприз. Там может быть мокко, может быть «весенняя лаванда», а может быть со вкусом «ужас-чего-это-вообще». Русская рулетка, братец! Каждое утро — как открытие! Тэкито молча вылил розовую жижу в раковину. Потом взял пачку кофе, проверил — внутри действительно были яркие, ядовитых цветов капсулы. Его тихое, ледяное бешенство достигла такой концентрации, что, казалось, воздух вокруг него затрещал. — У меня, — начал он мерным, тихим голосом, от которого у нормального человека застыла бы кровь, — был самый сложный день в году. Мне нужно было думать. А не гадать, плюнет ли мне сегодня в лицо машина со вкусом «тропический ананас». — Вот именно! — не сдавался Киро, его глаза весело блестели. — Ты слишком много думаешь. Мозг должен отдыхать. А что может быть лучше внезапного вкусового пинка в шесть утра? Это будит лучше любого кофеина! Представь лицо Данте, если бы он отхлебнул лавандового латте! В этот момент чашка в руке Тэкито треснула. Не от силы, а от перепада температуры, когда он снова, уже машинально, попытался приготовить себе нормальный кофе из случайной капсулы. На этот раз поток был ярко-голубым и пахнул ванилью и бензином. Тишина повисла густая и тяжёлая. Киро перестал ухмыляться. Он увидел не просто раздражение, а настоящую, глубинную усталость и безысходную злость в глазах Тэкито. Того самого Тэкито, который никогда не выходил из себя. — Ладно, — вдруг сказал Киро, и весь его паясничающий тон испарился. — Ладно. Иди спать. — Мне нужно работать, — сквозь зубы процедил Тэкито, глядя на голубую лужу на столешнице. — Ты сейчас единственное, что сможешь сделать, — это случайно продать нас всех за пачку сахара, потому что в твоей голове вместо мозгов уже ватная каша. — Киро подошёл, выхватил у него из руков сломанную чашку и выбросил в мусорку. — Операция выверена, алиби железное. Данте уже спит. Я всё проверил. Твоя работа сделана. Всё. — Кофе, — упрямо пробормотал Тэкито, но это уже была не злость, а жалкая, детская попытка сохранить лицо. — Ага, щас, — фыркнул Киро. Он порылся в верхнем шкафчике, куда Тэкито никогда не заглядывал, и достал оттуда нетронутую пачку — тот самый, правильный, чёрный эспрессо. — Вот твой чёрный угар. Я его сразу спрятал. Для критического случая. Похоже, он настал. Он быстрыми, профессиональными движениями приготовил двойной эспрессо без единой розовой или голубой вспышки и сунул кружку Тэкито в руки. — Пей. И потом марш в кровать. Если через десять минут не усну, приду и спою тебе колыбельную. Ты знаешь, что у меня это получается хуже, чем со взрывчатками. Тэкито молча выпил кофе. Горячий, горький, настоящий. Он обжёг язык, но это ощущение было почти благодатным — что-то в этом безумном мире всё ещё работало так, как должно. — Ненавижу тебя, — беззлобно выдохнул он, ставя пустую кружку. — Знаю, Тэк-мэк, знаю, — добродушно хлопнул его по плечу Киро. — Это взаимно. А теперь вали. Тэкито поплёлся к себе, слыша за спиной, как Киро насвистывает и начинает убирать голубую и розовую липкую кашу со стола. Он тогда так и не сказал спасибо. И не признал, что этот идиотский розовый капучино и последующая порция нормального кофе сработали. Он снял стресс, выплеснул ярость на безопасный объект, а именно на разбитую чашку и получил то, что ему было нужно на самом деле: не стимулятор, а разрешение остановиться.

***

— Хитрый жучара, — всегда говорил он о Киро. — Такой, что его и в костре не спалишь. Он вспомнил тот последний взгляд Киро на крыше. Это был не взгляд обреченного, того, кто хочет проститься. Это был взгляд расчетливый. Взгляд, полный какого-то тайного знания. И этот поцелуй в лоб Вико. И слова о племяннике. Это было не просто прощание. Это было напутствие. Киро что-то оставлял им. Он что-то планировал. Когда вихрь горя немного улегся, оставив после себя леденящую тишину, Тэкито взорвался действием. Он влетел в комнату Киро, где все еще сидели Вико и Гастон. — Встань, — сказал он Вико, и голос его звучал хрипло, но твердо. — Встань и помоги мне. — Оставь, Юнги… — безжизненно пробормотал Вико. — Нет! — крикнул Тэкито, и в его голосе прорвалась такая неистовая энергия, что Вико непроизвольно поднял на него глаза. — Он не мог просто так уйти. Он уже рылся в комоде, выворачивая ящики, сбрасывая хаотично сложенные свитера на пол. Вико, медленно, будто скрипя всеми суставами, поднялся с кровати. — Что ты ищешь? — Всё, что не так. Всё, что может быть подсказкой. Он сломал замок в старом бюро. Киро всегда хранил там бумаги, которые считал «недостаточно важными для сейфа, но слишком интересными для мусорки». Пачки счетов, старые любовные письма, рекламные брошюры с бесплатной пиццей. И тут, между листком с гороскопом на прошлый год и чертежом какой-то безумной сигнализации, Тэкито нашел то, что искал. Небольшой, ничем не примечательный файл. Договор на логистические услуги. Перевозка инвентаря. Компания «Быстрая черепаха». Сердце Тэкито заколотилось. Он помнил это. Помнил, как еще с год назад Киро ныл по этому поводу целую неделю. — Данте, ты в своем уме? Хранить детонаторы и римские фейерверки в одном здании? Это же ебейшая, неимоверная тупость! Я, как главный по взрывобезопасности, протестую! Я всё перевезу! На свой страх и риск! На свой, блять, кошелек, если надо! И он перевез. Тихо, без лишнего шума, под видом ремонта. Тэкито знал об этом, потому что помогал искать подставную фирму-перевозчика. Ту самую «Быструю черепаху». Он лихорадочно пролистал документ. Даты, суммы. И пункт о месте доставки. Не просто «склад». А конкретный адрес. Заброшенный ангар в портовой зоне, который Киро когда-то присмотрел «на ебучий черный день». Тэкито выдохнул. Руки его дрожали, но уже не от горя. От безумной, ослепительной надежды. — Он перевез всё оружие, — прошептал Тэкито, глядя на Вико широко раскрытыми глазами. — За год до всего этого. Весь арсенал. — Юнги, это бред. Мы все видели взрыв, — голос Вико сорвался. — Он был один на крыше, — быстро, захлебываясь, говорил Тэкито. — Он знал этот завод. Он мог скрыться, чтобы не... Он не договорил. Он не смел высказать эту мысль вслух, чтобы не спугнуть хрупкое, невероятное чудо. Но в его сердце, разорванном горем, пророс упрямый, яростный росток веры. Киро точно дал ему знак своим последним взглядом. Своей хитрой, многоходовой жучьей натурой. Тэкито сжал файл в руках так, что бумага смялась. — Он жив, — сказал он, и это прозвучало не как надежда, а как констатация факта. — Я это знаю. Я это чувствую. И теперь я его найду.

***

Спустя некоторое время, горе в доме Эспозито перестало быть тихим. Оно кристаллизовалось в холодную, отточенную ярость. Над особняком, на флагштоке, где обычно развевался герб семьи, взметнулся черный флаг. На нем была вышита стилизованная буква V. Vendetta. Это был не просто вызов — это был смертный приговор целому клану, объявленный Доном Данте. Он вышел из своего оцепенения, но вышел не прежним человеком. Из его глаз ушло безумие, уступив место пугающему, абсолютно ледяному спокойствию. Он больше не горевал. Он планировал истребление. Его мщение должно было пасть не только на солдат Стидда, но и на их выжившего дона, старика Мальо, который, как тень, наблюдал за бойней из безопасного убежища. В этой мрачной подготовке каждый нашел свою роль. Тэкито, перед тем как исчезнуть, взял с Вико и Гастона клятву молчания. — Ни слова, — сказал он, его глаза горели в полумраке гаража. — Ни Санто, ни Данте, ни Ачилю. Если я ошибаюсь, лучше пусть надеются меньше, чем потеряют всё дважды. Скажете, что я уехал в Милан — привести старых друзей отца в подкрепление. Они поклялись, глядя на его решительное, исхудавшее лицо. Вера Тэкито была заразительной, но такой хрупкой, что ее боялись потревожить даже дыханием. Санто, отодвинув собственную боль, стал тенью Данте. Он был его стратегом, его холодным разумом. Они изучали карты, списки, финансовые потоки Стидда. Санто знал, что месть Данте саморазрушительна, но он также понимал — остановить ее невозможно. Остаться в стороне он тоже не мог. Так он стал мечом в руке своего любимого, направляя слепую ярость в точные, смертоносные удары. Вико и Гастон превратились в единый механизм. Молчаливое горе Вико трансформировалось в безжалостную эффективность. Он и Гастон, каменная гора верности, мобилизовали всех бойцов Каса и Эспозито. Проверка оружия, распределение боеприпасов, отработка слаженности. В их взаимодействии не было лишних слов — только взгляды и отточенные жесты. Потеря Киро сплавила их волю в единый, закаленный стальной клинок. Ачиль, вытерев слезы и крепко обняв плюшевого динозавра на прощание, пришел в кабинет Санто. Его горе сменилось холодной, аналитической яростью. Он разложил карты города, подключился ко всем камерам наблюдения, которые можно было взломать. Его ум, острый и цепкий, работал над системой сигналов, отслеживанием передвижений, выявлением слабых точек. Он строил не просто план атаки — он плел цифровую паутину, в которой Стидда должны были запутаться и погибнуть. Тэкито же исчез. Его автомобиль мчался по ночным дорогам Сицилии. Он жил на адреналине и слепой вере. Заброшенный портовый ангар по указанному адресу встретил его скрипом ржавых ворот и запахом морской соли, затхлости и свежего масла. Внутри царил порядок, немыслимый для заброшки. Аккуратные ряды ящиков с маркировкой Эспозито, упаковки с оборудованием. Киро действительно тогда всё перевез. Сердце Тэкито бешено заколотилось. Он бродил между стеллажами, как во сне, и нашел в дальнем углу запертую комнату с крепкой дверью. Взлом замка занял несколько минут. Внутри было не складское помещение. Это была импровизированная жилая комната. Спальный мешок на походной кровати, пустые банки из-под консервов, бутылки с водой. На столе — рация, карты, ноутбук. Кто-то жил здесь. Прямо сейчас. На столе лежала, как будто нарочно оставленная, знакомская серебряная зажигалка с гравировкой в виде насмешливого демона — точная копия той, что был у Киро. Тэкито замер, вцепившись в зажигалку. Воздух вырвался из его легких. И в этот самый момент, за его спиной, на бетонном полу, отчетливо прозвучали шаги. Тяжелые, неторопливые. Знакомые.

***

Тем временем, в логове Стидда на окраине Палермо, начался ад. Атака кланов Каса и Эспозито была не штурмом, а актом тотального возмездия. Они не брали пленных. Не вели переговоров. Они пришли выместить боль, и каждый выстрел был криком отчаяния. Данте шел впереди, как воплощение самой смерти. Его движения были скупы, эффективны и безжалостны. Он не кричал, не злился. Он просто уничтожал. Пуля в лоб, нож в горло, дробовик в упор. Каждое падение врага было кирпичиком в стене его мщения. За ним, прикрывая фланги, двигались Вико и Гастон. Вико стрелял с ледяной точностью, его лицо было искажено не гримасой, а ледяной маской ненависти. Гастон, как неуязвимый титан, выбивал двери, принимал на себя огонь, отвечая короткими, мощными очередями из автомата, который в его руках казался игрушечным. Ачиль в их ушах был голосом разума, ведущим их через хаос. — Слева три, в комнате с голубыми ставнями. На втором этаже снайпер. Группа пытается выйти через тыл, перекрыть канал. Санто, как тень Данте, очищал путь позади, обеспечивая, чтобы ни одна угроза не настигла их со спины. Он был расчетлив и хладнокровен, его рациональность странно контрастировала с неистовой яростью окружающих. Он видел боль в глазах каждого своего человека и знал, что только эта месть дает им шанс не сломаться. Бой был жестоким и беспощадным. Залпы автоматов разрывали тишину ночи, стекла зданий звенели, осыпаясь градом. Воздух стал густым от запаха пороха, крови и пыли. Крики, стоны, лязг оружия — симфония разрушения. Они выжигали Стидда квартал за кварталом, подвал за подвалом. И именно в момент, когда сопротивление стало ослабевать, когда казалось, что пик схватки пройден, случилось непредвиденное. Из-за угла разрушенного дома выскочил юнец с трясущимися руками и старым пистолетом. Он выстрелил почти не целясь. Пуля, предназначенная Данте, рикошетом от бетонной стены ударила Санто в бок, чуть ниже бронежилета. Санто ахнул, споткнулся и рухнул на колено, прижимая руку к боку, сквозь пальцы которого тут же просочилась алая кровь. — Намджун! — рёв Данте был животным, полным внезапного, начисто смывшего всю ледяную расчетливость ужаса. Все будто замерли на секунду. Данте бросился к Санто, закрывая его своим телом. Вико и Гастон моментально сомкнули вокруг них круг, ведя бешеный ответный огонь по всему, что двигалось, их атака стала еще яростнее, отчаяннее. И в этот самый момент, когда казалось, что ад достиг своего апогея, со стороны главной дороги донесся нарастающий рев моторов. На территорию боя, рассеивая дым и пыль, ворвались несколько черных бронированных внедорожников. Они мчались на высокой скорости, не останавливаясь, и развернулись, образовав полукруг, буквально врезаясь в эпицентр перестрелки. Двери распахнулись. Кто вышел из них, в клубах дыма и под светом пылающих развалин, разглядеть было невозможно. Бой на мгновение затих, завороженный этим неожиданным, грозным появлением. В наступившей звенящей тишине был слышен только прерывистый, хриплый звук дыхания Санто и отдаленный треск пожаров. Все стволы, и Каса, и Эспозито, и уцелевшие Стидда, были направлены на новоприбывших. Данте, не отпуская Санто, поднял голову. Его глаза, полые от страха за Санто, теперь метнули в сторону машин взгляд, в котором смешались ярость, ненависть и вопрос. Ответа пока не было. Только тени фигур за дверьми и направленные на них дула невидимого в темноте оружия.